Смерть на двоих

Du

Du hast

Du hast mich

Du hast mich gefragt

Du hast mich gefragt

Und ich hab nichts gesagt

Willst du bis der Tod euch scheidet

Treu ihr sein für alle Tage

Nein

      

Du hast (Rammstein)

             — Так ты… правда его убил? — неуверенно начал Самаэль, чувствуя, что сейчас самый идеальный момент, чтобы задать этот вопрос. В любой другой день Мейсон просто съедет с темы, или пошлёт его на три весёлые буквы.       — Ну, знаешь, всё сложно. Мне было около пятнадцати, сестре что-то в районе четырёх. У нас был пёс, хороший такой, умный, буквально всё понимал, — мужчина мотал головой, пытаясь представить мелкого Мейсона. Ну, не совсем мелкого, а как раз-таки в возрасте четырнадцати-пятнадцати лет. Маленький, рыженький, нос курносый, возможно, веснушки в детстве все-таки были, по крайней мере Самаэль хочет представлять его с веснушками. — Малая то ли разбросала игрушки, то ли просто отец неуравновешенный припёрся, короче, шёл он с целью простой: наказать непослушное чадо. Мы были на втором этаже, Мая показывала мне какие-то рисунки или книжки с картинками, короче, появление отца за спиной я благополучно проигнорировал. Понял, что боров поднялся по лестнице, когда он огрел меня кулаком по спине.       — Боров… Только детей гонять может.       — Слушай дальше. Уже тогда у меня был шрам, — мужчина отодвинулся от Самаэля, указывая пальцем на щеку. Ближе он не подвигался. — Поэтому лишний раз он меня не пинал: в школе появились вопросы.       Мейсон тяжело выдохнул и сглотнул слюну. По его лицу было видно, что вспоминать было неприятно и больно, но нужно. Он хотел рассказать и отпустить эту историю. Попытаться отпустить. Или хотя бы разделить её с другим.       — Я понял, что он пришёл за сестрой, но слишком поздно. Ну, когда на папашу начал рычать пес. Я подскочил к ней, прикрыл её спиной — отца это разозлило и он решил, что сначала нужно поколотить тупого и проблемного. Но он не понял, что колотить нужно в живот, или грудь. Куда лишний раз смотреть не будут. Так у меня и появился шрам.       Самаэль не знал, куда деть глаза и руки. Ногти впивались в кожу, оставляя красные полумесяцы. Его отец никогда не был подарком, но он не позволял себе поднять руки ни на его, ни на мать. Он оскорблял, врал, манипулировал, изменял, но не бил. Хотя, психологическое насилие не всегда лучше физического, оно оставляет более глубоки раны, незаметные. Но Самаэль не жаловался, его детство было относительно счастливым, было с чем сравнивать.

Теперь было с чем сравнивать.

      Самаэль хотел обнять маленького рыжего подростка, погладить по непослушным волосам, сказать, что рядом есть ещё один забитый ребёнок, у которого в этом мире есть лишь она — старая гитара.

«Отец очень хорошо играл на акустической гитаре…»

Самаэль ненавидит акустическую гитару.

      — Он въехал мне раза три по лицу. Моё терпение окончательно лопнуло — я толкнул его. Боров споткнулся о Спарки и полетел вниз по лестнице. Пока я в шоке стоял и смотрел на тушу, сестра вызвала скорую. Мая у меня умная, номер помнила, что говорить знала. Приехала скорая и полиция, забрали папашу. Сестра сказала, что отец разбил мне лицо и запер в комнате, якобы наказывал за что-то. От него ещё алкоголем за километр несло. Мая сказала, что он пьяный был, споткнулся о собаку на лестнице и навернулся вниз, а я нарушил запрет и выбежал на крики сестры и шум. Я просто выбежал на шум.       — И старый боров поехал прямиком в крематорий?       — Если бы, но нет. Он ещё в больничке провалялся полгода. Эти полгода были просто пиздецом. Мамашка обвиняла меня в состоянии папашки. Ну, она все-таки права, если бы я его не толкнул, то он не стал бы овощем. Он пять месяцев был на аппарате жизнеобеспечения! Этот противный пип-пип снился мне в кошмарах…       Картинка больницы представлялась вполне ярко: белые стены, белое постельное бельё, запах медицинского спирта. Вокруг острые иголки, разноцветные таблетки, халаты и шапочки в цвет стен. Белые. На самом деле, лежа в больнице можно было сойти с ума, от изобилия одного и того же цвета. Почему фиолетовый считается цветом безумия, если белый ещё более безумный и не естественный? Стоит увидеть чистый белый цвет, как он тут же начинает резать глаза, даже платья невест сейчас начинают шить более приближенными к бежевому. Или Самаэлю просто так казалось?       Каждый день приходить к кровати ненавистного отчима, видеть этот бесконечный белый, терпеть осуждения от матери. Если бы его мать начала его осуждать, то Самаэль не знал бы, что ему делать. Он бы. Возможно влез бы в петлю или…       — Блять… Он мне до сих пор снится!!! Поддерживать его жизнь — удовольствие дорогое, наша семья мгновенная обеднела, едва не покинув средний класс, а папаша, сука, все же сдох. Ночью, тихо, во сне. Мать начала на меня орать. Она говорила, что я виноват в смерти мелкого, в том, что сдох Роберт. Она говорила, что из-за меня сестра никогда больше не заговорит, не научится читать. Сестра прекрасно разговаривала для своих лет! И она умела читать по слогам! Я сам её учил! — Мейсон потёр глаза и наигранно зевнул, чтобы Самаэль не заметил слезу. — Я начал на неё орать в ответ. Сказал, что она тупая пизда, а её единственное достижение — 3 ребенка, которых она родила, но забыла, что детей, сука, надо воспитать! Она меня ударила, сказала, что у неё никогда не было сына. А когда я уходил из дома она продолжала орать что-то мне в спину, но я не слушал. Честно, не слушал. Не хотел.       — Знаешь, я могу показаться странным, но я не считаю, что ты убийца. Убийцы получают удовольствие от убийства, а тут скорее несчастный случай.       — Ага, я просто соучастник, — мягко сказал Мейсон, укладывая голову на коленях Самаэля. Мужчина сразу же запустил руку в его волосы. — Убийца лестница. Существуют убийства по неосторожности, совершившие их — не убийцы?       — Ты считаешь, что жертва насильника, убившая его, виновата? — холодный и безэмоциональный голос Самаэля разбил тишину, воцарившуюся между ними.       — Она не виновата, но она убийца. Её вынудили обстоятельства…       — А чем ты отличаешься от неё? Тем, что отец тебя не ебал?       — Самаэль! — крикнул юноша, едва не ударяя по панели.       Тишина давила на уши и головной мозг. Самаэль смотрел куда угодно, боялся, что случайно поймает на себя взгляд Мейсона. Потерянный, разочарованный.       — Мейс, у тебя скоро корни отрастут? — тишина разбилась, подобно тонкому фарфору.       — У меня довольно медленно волосы растут, поэтому, сомневаюсь. Скорее всего просто хуево прокрашены, — Мейсон дернулся, ощущения, когда кто-то копается в твоих волосах, никогда не выглядело настолько приятным со стороны. — Обмен тайнами?       — А что ты ещё хочешь про меня узнать?       — Ну, почему Скандинавский Локи? Ты же родился в США, разве нет?       — Тут очень странная и не интересная история. Мой отец родился и вырос в Норвегии, мама родом из очень консервативной и религиозной семьи в глубинке США, вроде как из Оклахомы, но это не точно. Отец вылетал в Штаты по работе, там встретился с моей мамой, загулялся, уехал, а месяцев через шесть, может семь, родился я, — Самаэль ухмыльнулся. — На маму напали дедушка и бабушка, особенно бабушка! Как могла такая хорошая девочка залететь до брака! Мой папа вернулся, когда мне было чуть больше года, забрал нас в Норвегию, потом мы переехали в Финляндию. Отец продолжал ездить в США и однажды, я услышал, как мама материла какую-то шлюху Эбби.       — Извини уж, перебью, но я уже всё запутал и перепутал! Ты родился в США, потом жил в Норвегии, а потом в Финляндии? — слегка раздраженный Самаэль дернул товарища за волосы. Мейсон зашипел, но покорно принял наказание.       — Ага, а потом вернулся в США. Слушай давай, задница любопытная. Как выяснилось, папаша на стороне нашел любовницу — Эбби. Она была очень похожа на маму, только стройнее, размера на два меньше, ниже, на полголовы, и не рожавшая, то есть без прицепа. Эти дни я помню слабо, скорее всего мама решила вернуться в США и бросила меня, а отец уехал жить в США уже на ПМЖ, меня прихватил с собой, чтобы не платить алименты. Ну, это моё предположение.       — А как бы ты поступил в такой ситуации?       — В смысле? Стал бы я красть ребёнка? — удивился Самаэль от внезапного вопроса.       — Нет, в смысле. Ты бы исправно платил алименты?       — Если бы моя жена запрещала мне видеться с ребёнком — нет. Это неправильно, но если я не могу удостовериться в том, что это мой ребёнок — живой и здоровый, то… Мейс. я не знаю. Я мудак.       — Понимаю, но не одобряю.       — Спасибо, что хотя бы попытался понять, но твоё одобрение мне не нужно.       — Понятно. Извини. Расскажешь, что было дальше… Ну, с Эбби, мамой. Ты принял мачеху?       — Около года мы жили с Эбби, она ебала мне мозг с английским, заставляла его учить, пыталась научить меня говорить. У меня речь была поставлена лучше, чем у неё, к слову. А ночью! В родительской спальне, после жёсткого отсоса, она убеждала папу, что я аутист или что-то в этом роде. А я просто не хотел разговаривать с шалавой. Эй, не смейся, Мейс! Я тебе историю всей моей родословной раскрываю, а ты… — но слова мужчины не возымели никакого эффекта, лицо ритм гитариста покраснело, смех начал походить на предсмертные хрипы, кислорода не хватало.       Скандинавский Локи терпел долго, ждал, но даже его ангельскому терпению приходит конец. Забираясь под одежду Мейсона, мужчина принялся щекотать его, не боясь получить по лицу. Младший умолял прекратить пытку, вырывался, царапался, так и норовил укусить обидчика за руку, но всё без результатов.       — Умоляю… Хватит…       — Теперь ты меня дослушаешь?       — Да… Самми, умоляю, хватит… — минуты три мужчины молчали, позволяя друг другу восстановить дыхание.       — Короче, как я говорил, прожили мы с Эбби около года, потом просто внезапно появилась матушка, мы переехали. Я сразу заговорил, засчитал и записал, в школе учился на отлично, играл на электрогитаре, освоил акустику. Вроде бы всё. Ну, вот такая история. Забавная, правда?       — У тебя вся жизнь напоминает какой-то мультик, если честно.       — Ну, лучше жить в мультике, чем в фильме ужасов.       — И то правда, спасибо за камень в мой огород, — Мейсон зевнув, в этот раз по-настоящему. — Ты ещё хочешь спать?       — А ты?       — Тоже, — ответил за обоих Мейсон, потягивая спину до хруста позвонков. — Поспим?       — Можно, — согласился Самаэль, откидывая водительское сидение назад. Вокруг было тихо, ни одной машины, ни одной живой души, красной твари на фоне не наблюдается. Веки становятся тяжелыми, а мысли скучными. Скандинавский Локи сам не заметил, как провалился в сон, его не отвлекало ни сонное бормотание товарища, ни его руки, прижимающиеся к чужому телу в поисках тепла.

      За окном забарабанил дождь.

***

             — Линда, нам нужно поговорить. Ты сейчас в городе? — Янис выглядел просто отвратительно, у него были огромные мешки под глазами, руки била легкая дрожь, голос осип. Он мечтал, что Линда скажет: «Я НА БАГАМАХ, ТЕБЯ НЕ СЛЫШНО, ЛЮБЛЮ, ЦЕЛУЮ, ОБНИМАЮ, НАХУЙ ПОСЫЛАЮ, ВЕРНУСЬ НЕ СКОРО!». Он хотел увидеть ей, обнять, погулять с ней по парку. Он искренне хотел потратить на неё деньги и купить что-то памятное.       — Жан? Господи, ты что, заболел? — голос девушки из трубки звучал обеспокоенно, но парень пропустил её слова мимо ушей, продолжая смотреть в стену. Он жалел, что решился на этот разговор. Что он ей скажет? — Сегодня — да. Я хотела завтра уехать, навестить родителей. Можешь сейчас встретиться?       — Да. Нам очень нужно поговорить, — слова как будто вытаскивали из его горла раскаленными щипцами. Он уже был на грани истерики.       — Через два часа в нашем кафе?       — Хорошо.       Горячей воды не было, группа редко жила в доме, доставшемся Анне по наследству, поэтому девушка не задумывалась о его благоустройстве, да и лишних денег пока ещё не было. Жаловаться на это грешно, поэтому мужчина быстро ополоснулся в ледяной воде и выскочил из ванной в одном полотенце на бедрах. Насухо вытерся тем же полотенцем, расчесал волосы с каждой стороны по 100 раз. Янис натянул узкие, практически скинни, джинсы и черную футболку с логотипом «KISS» и стилизованными лицами участников. Встав возле зеркала, мужчина подвел слизистую глаза черным карандашом, слегка растушевал стрелку, дабы синяки не так бросались в глаза и выглядели, как часть запланированного образа. Психанув, он все равно мазанул их консиллером.       Если выйти и идти до кафе пешком, то он как раз дойдет за час, а если излишне спокойным, прогулочным шагом, то за полтора, а то и два часа. Ну, это при условии, что он будет останавливаться возле каждого дерева и нюхать каждый цветок.       Улица была против того, чтобы мужчина дошёл до места встречи. Погода была прекрасная, в парке каждое дерево, отбрасывая тень, звало лечь под него и больше не просыпаться. Торгующие мороженщики так и норовили втюхать химозный фруктовый лёд. Янис ненавидел его. Ему казалось, что сладкая ледышка полностью теряла вкус, как только её доставали из упаковки и превращалась в воду с сахаром. А тот самый приятный вкус сока, сиропа или настоящего фрукта доставался кому-то, но точно не ему. Фруктовый лёд — пустая трата денег.       Заняв место, мужчина заказал себе чашку чая со льдом и, пока тот заваривается, принялся рисовать на салфетках. Его рисунки быстро превратились в записи, наработки для песен, но в конечном итоге всё сводилось к карикатурному портрету Линды, а рядом инициалы, превратившиеся в имя.       До прихода девушки оставалось ещё около получаса. Она никогда не приходила раньше, только опаздывала. Но помещения слишком сильно душили юношу, словно вот-вот стены сомкнуться и раздавят его. На улице тоже было невыносимо и гадко, словно сама матушка природа против существования Яниса.       Двадцать минут.       Пятнадцать минут.       Десять минут.       Пять минут.       Уже хотелось встать и убежать.

Ноль. Время вышло.

      И она пришла, как обычно, опоздав. В этот раз практически вовремя, всего на две минуты и тридцать одну секунду. Женщина скинула с плеч пальто, на стол сложила берет. Фиолетовый, красивый. Волосы были уложены, волосинка к волосинке, глаза аккуратно подведены, в сторону торчали коротенькие острые стрелочки. Черные колготки и туфли на небольшом каблучке визуально увеличивали ноги. Девушка быстро подошла к Янису и заказала на ходу себе какой-то клубничный десерт.       — Привет, Жан, давно не виделись.       — Нам нужно серьезно поговорить. От этого разговора зависит то, будем ли в будущем мы…       — Ты… уверен? Ну, что между нами что-то возможно? Ты готов простить меня после многократных измен? Ты знаешь только о шести, потому что я готова была рассказать только о них, — Янис кивнул, дожидаясь следующих слов от дамы. Но она была такая красивая и нежная, что он готов был пропустить все её слова мимо ушей, остановившись только на «Жан-жан, купи!». — Тебя не смущало, что я жила полностью за твой счет, причем на широкую ногу. Сейчас вся моя одежда — купленная на твои деньги. Ты уверен, что готов содержать девушку, которая не будет с тобой просыпаться, держаться за руки? С той, которая не хочет показываться с тобой в общественных местах, и даже не разу не поинтересовалась как дела у твоих родителей?       — Я люблю тебя. Ради тебя я готов буквально на всё, даже осознавая что это не взаимно, даже если у нас не будет будущего и даже, если ты не будешь моей девушкой.       — Я никогда не полюблю тебя. Ты тюфяк. Я не знаю, что тогда меня в тебе привлекло, возможно то, с какой агрессией ты бил по барабанам, или как ты разукрасил лицо тому придурку, который к вашей девке полез… — она нагло вырвала из ладоней молодого человека чай и сделала пару глотком. — Как ты можешь это пить, оно же ледяное! Не говори, что ты так и пришёл.       — Тебе есть дело? Если я замёрзну насмерть, то не буду пятном на твоих глазках.       — Заткнись. Я не желаю тебе смерти или болезней, ты просто наивный придурок, беззлобный, добрый, этакая мамочка. Но мне нужен мужчина рядом! Который может и припугнуть, и на руках будет носить! Может, даже стукнуть сможет, но в меру! — сказала девушка, все ещё не вернув парню чай. — Да и тебе, кажется, тоже. Либо бой баба, либо мужик, который в нужный момент ударит тебя, а в другой ударит за тебя.       — Ты могла бы сказать, что мазохистка. Мы могли обсудить наши фетиши, найти компромисс… — внутри Яниса что-то взорвалось и разорвалась на куски. Линда и раньше позволяла себе грубости, но сейчас было ясно видно, что эти отношения — балласт на её шее и она хочет от них избавиться, да ещё и выставить виновным в их разрыве Яниса. Он даст ей то, что она хочет. Он накинет на плечи плащ злодея, бросившего бедную Линду. — Но ты предпочла ебаться на стороне! Я ни на секунду не пожалел, что ебал тебя только через гондон. Пес его знает, что у тебя за болезни.       «Даже, если у этой дуры нет бабок, заплатит очком!» — подумал Янис, быстро отдаляясь от кафе. Он ожидал похожих слов, но надежда всегда умирала последней, всегда держалась до последнего. Но каждое её слово отдавалось ножом по сердцу. Через три месяца, то есть девяносто два дня, у них должна быть очередная годовщина. Они были вместе пять лет и девять месяцев.       — Я только что спустил в мусор пять лет своей жизни… — прошептал мужчина, бредя вперёд по улице, не замечая ничего и никого вокруг. Даже подступающего холода, если он действительно был, тучи сгущались.       Вскоре по макушке забарабанил дождь. Крупный, холодный, практически град. Очередная капля разбивалась о голову парня, стекала по лицу, размывая карандаш. Кроны деревьев никак не хотели помочь, не могли спасти несчастного от капель.       Выбежав из парка, юноша огляделся вокруг. Дождь моросил так часто, что не было видно даже очертаний предметов, его просто окружала сплошная шторка из воды. Любимая футболка промокла, скромный макияж тоже помахал ручкой. Сейчас мужчина думал только о доме.

«И как добраться до дома, сука?!»

***

      Дверь открылась с глухим скрипом, в прихожей уже стоял Вурхис с полотенцем. Янис подошел к нему и обнял. Мужчину передёрнуло от вида их барабанщика. Он напоминал щенка, которого хозяин выкинул на улицу под холодный дождь. Смотрит глазками грустными, да миленькими, но сказать ни слова не может.

С Линдой всё.