Смерть на двоих

Take your hatred out on me Make your victim my head You never ever believed in me I am your tourniquet Prosthetic synthesis with butterfly Sealed up with virgin stitch If it hurts baby, please tell me Preserve the innocence

Tourniquet (Marilyn Manson)

      Самаэль бегло облизал кончик большого пальца — уголки его губ приподнялись, а в полуприкрытых глазах скакали бесы. Здесь, на сцене он чувствовал себя собой, тем, кем был рождён. Он божество среди людей, а на божество принято молиться. Он играет на гитаре едва двигая пальцами, медленно, но за ним следят завороженные последователи. Это его послушники, смотрящие ему в рот, когда тот говорил.       Стоило собравшимся почувствовать на себе лишь крохи внимания Самаэля, как они стыдливо опускали взгляд в пол. Но в тайне они желали этого самого внимания, и даже надеялись на прикосновение.       Уши послушников улавливают каждое сказанное им слова, каждый вдох и выдох. Он, Самаэль Ларсон, рождён, чтобы быть услышанным. Чтобы его слушали и поглощали его мысли как свои собственные.       Самми не помнит, что он сказал, но стоило ему хлопнуть в ладоши, как его окружили полные недоумения глаза. Чтобы подчеркнуть тишину не хватало лишь стрекотания сверчков. Послушники встали и выстроились в кольцо. Пальцы мужчины все ещё любовно и мягко сжимали гриф. Каждый из «фанов» желал быть ближе к гитаристу, желал почувствовать его касания. Круг продолжал сужаться мелодия всё ускорялась и ускорялась.       Ларсон чувствовал на своей коже дыхание мужчин и женщин, неуверенные касания девушек и более резкие, пытающиеся стянуть с него одежду, как он предполагал, от молодых парней. Его превозносили, ему кланялись, касались его обнаженной плоти нежнее, чем июльский ветерок, подхватывающий крылья прекрасной бабочки. Но пальцы сменяет ладонь. А ладони имели свойство сжиматься в кулаки.       Вокруг все обнажены и пытаются уподобить его себе, осквернить, забрать ту божественность, которую мужчина источал, словно вскрытый фурункул — гной. Самаэль чувствует чужие руки везде, особо пронырливые, казалось, вот-вот протолкнут свои пальцы так далеко, что смогут пощекотать его органы изнутри. Трое из них пытаются вырвать его язык. На него сверху села одна из фанаток. Гибкая блондинка отрывала от него другие руки, не давала другим его касаться и целовалась так умело и грязно, словно хотела высосать из его грешного тела душу. Остальные послушники тем временем схватили его руки и ноги.       Пальцы блондинки прошлись по его ребрам словно по клавишам синтезатора, она играла лишь ей понятную музыку. Именно ей хватило мозгов расстегнуть его ширинку и ремень, стащить штаны, а потом…       — Помнишь меня? — тело девушки начало плавится, как будто оно состояло из пластилина и сейчас его нагрели на батарее. На живот Самаэля упал кусок плоти. Раньше это была щеке. — Я твоя фанатка…       — Анжела…

***

      Самаэль метается по кровати, выгибает спину и испытывает на прочность каждый сустав. Мейсон пытался удержать его, лишь бы тот не исцарапал себе лицо в кровь, потом связывал бинтами из аптечки, лишь бы у него появилась возможность хоть немного поспать. (Стоит ли говорить, что буквально через полчаса бинт разорвали?). Мейсон очень хотела спать.

Как можно спать, когда ты лежишь на полу без одеяла и подушки, да ещё и с наркоманским пиздежём под ухом?!

      Самаэль, разбуженный чужими мыслями, которые он ощущал ярче собственных, распахнул глаза в чистом испуге. Он не мог говорить, а со всех сторон на него смотрели дюжины глаз. Вся мебель, стены и даже потолок были усеяны глазами с кривыми, неровными зрачками, за ухом зашипел маячок прослушки. Мужчина чешется, пытается вырвать из своей кожи «жучка». Пока мир внезапно не окрасился в красно-коричневый. Глаза пересохли, а гитарист даже не мог заставить себя моргнуть, хотелось надавить и вдавить их глубоко в череп, чтобы вся эта краснота не раздражала.       — Анжела… — прошептал Самаэль, приподнимаясь, насколько ему позволяли завязки из бинта, на локтях. Он видел раскрытую аптечку на столе, видел торчащий край жгута. Живот скрутило от предвкушения. Жгут напрямую ассоциировался у него с дозой и Сетом. В большей степени с Сетом. — Асми, прошу тебя…       — У меня нет наркоты.       — Ну хоть что-то? Сигарета, травка, пирожок с гашишем?! — руки трясутся, он свешивается с края кровати и тянется к Мейсу в надежде, что тот сжалится и даст ему хоть что-то, чем можно заглушить ломку. — Мейсон… Асми… Вудс.?       Парень поднялся с пола, уворачиваясь от рук гитариста. За эти сутки Ларсон визуально усох, стал более раздражительный и жалкий. Да, теперь Мейс мог сказать, что его кумир, бывший кумир, ныне самое жалкое зрелище, что ему доводилось наблюдать.       — Асми…       Мейсон вскрывает жестяную банку газировки и жадно пьет, стараясь игнорировать Самаэля. Был ли он настолько же невыносимым, когда его пытались спасти от наркомании? Так же он умолял и просил прививку от реальности? Вены на руке загорелись, как будто по ним пускали не защелоченный и явно не качественный продукт.       — Асми?       «Забавно, ведь до притона у меня всегда были вещества. Даже, когда был совсем голяк, и я грыз только цветную капусту, мне удавалось намутить что-то стоящее из базовых вещей, которые есть в каждой аптечке. Например из терпилы», — подумал Мейсон, сжимая банку до треска тонкого металла.       — Мейс?       — Что ты от меня хочешь?! — терпение подвело. Мейсон сам не заметил, как запрыгнул на кровать и схватил Ларсона за грудки. Он уже где-то это видел. Вернее, понятно где и когда. В ночь, когда умерла Анжела, Самаэль точно так же тянул к нему руки и хватался как за единственную спасительную соломинку.       — За мной следят… и мне страшно. И холодно. Согрей…       Вудс тяжело вздыхает и выдыхает. Отпихивает от себя Самми и поднимает с пола покрывало. Сложив его несколько раз, он сует её под голову и укрывается краюшком одеяла.       — Распустишь руки — я оторву тебе голову.       Ларсон кивает и кажется, что его взгляд стал абсолютно трезвым и чистым. Но уже через пару минут он прижимал к себе Вудса, вдыхая запах его волос и чужого одеколона. Он каждый раз, когда чувствовал его кривился и не упускал возможность сказать, что Мейсон воняет старым дедом.       На следующий день они снова спали вместе. Сразу после того, как Мейсон почти час отмывал ковролин от блевоты и затащил вонявшего потом Самаэля в душ. Он дергался и хрипел, что струя воды — это миллионы маленьких ножиков, которые разрезают его кожу.

      Он говорил, что видит Сета в гробу. Он не был на его похоронах, но знает, что того кремировали.

      И через день…       И ещё через день он начал есть. Первые неловкие ломтики хлеба и кусок ветчины, украденный с сэндвича Мейса. Тот не возражал, пока Ларсона не вырвало прямо на Вудса. Глянув на футболку, мужчина с брезгливостью лицезрел следы желудочного сока с наполовину переваренными крошками хлеба и ветчины. Футболку было проще выбросить, чем пытаться отмыть от плохих воспоминаний.       На шестой день Мейсон уже не ждал приглашения, ему было достаточно затяжного мычания. И он больше не протестовал против рук на своем животе, прижимающих его ближе. Парень чувствовал себя лимоном из которого выжали все соки, Самаэль стал каким-то слишком разговорчивым. Кажется, что любая пародия на мысль, которая появилась в его пустой башке, сразу же озвучивалась.       — Знаешь, — начинает Ларсон, устраивая свою голову на плече Мейса. — Если я умру никто обо мне не подумает. Не вспомнит и не займётся моими похоронами. Я не хочу чтобы меня сжигали. Я хочу принести хоть какую-то пользу после смерти, раз уж был паразитом при жизни…       — К чему ты клонишь? Хочешь, чтобы тебя превратили в пятьдесят кило удобрения? — Мейсон, разумеется, посмеялся с собственной шутки, но тихо и сдержанно.       — Я хочу правду.       — И какая тебе правда нужна? — интересуется тот, заинтересованным взглядом буравя профиль Самаэля.

«Как правда связана с похоронами и удобрением?»

      — Там, — он указывает пальцем на дверь. — Полиция? Ты их сам вызвал, правда же?       — Это паранойя. Типичный симптом для ломки, — он не мог больше говорить с Самаэлем, ему не хватало ни моральных, ни физических ресурсов на него.       — А там Анжела, видишь? — он показывал на абсолютно пустой угол. — У неё были классные сиськи.       — Это галлюцинация, Самми, — Самаэль, казалось, взбешенный словом «галлюцинация», толкнул партнёра в спину. Мейсон едва не свалился с кровати и, если бы не тумбочка, то непременно бы оказался в слишком близком знакомстве с полом. Придерживаясь за ушибленный о тумбочку бок, Вудс перевернулся на спину и встретился с остекленевшим взглядом Самаэля. Ларсон поставил руки по обе стороны от головы Мейса. Сквозь наполовину опущенные веки, тяжелый взгляд Самаэля буравил дыру во лбу Вудса. — Ты ебнулся?! Слезь с меня!       — Где ты был? — прошептал Самаэль точно на ухо прижатому к кровати мужчине. Холодные пальцы Ларсона убрали с лица Мейса прядь грязно-рыжих волос, всё ещё хранивших запах отельного шампуня.       — Я же говорил. В магазине. Покупал поесть, попить, — Ларсон продолжал приглаживать волосы Мейсона, а тот сдерживался, чтобы не прикрыть глаза. Самаэль приучил его к этим незаметным поглаживаниям. Каждый раз, стоило Мейсу задремать — в его волосах оказывались длинные пальцы мужчины. Он не стесняясь гладил их, нюхал и чуть ли не пробовал на вкус.       — Ты слишком долго… — его шепот стал ещё тише. Мейсону приходилось напрягаться, чтобы разобрать, что же конкретно от него хотят       — Я в очереди долго стоял.       — Ты говорил с ними?! — мужчина заорал на ухо Вудсу и, воспользовался ошарашенным состоянием парня, чтобы обхватить руками его шею — Сука, ты меня не предашь… А если попробуешь, то я убью тебя раньше…       — В себя приди, падла! — гораздо более физически развитый Мейсон легко смог отцепить от шеи чужие руки и перехватить оба запястья одной рукой. — Ты же понимаешь — если бы я хотел тебя сдать, ты бы уже давно сидел в наручниках?! Из нас двоих в уязвимом положении находишься именно ты, не я…       — Ты знал… Знал Анжелу? Задолго до того вечера… И водил меня за нос!       — Я её не знал, — твёрдо произнёс Мейсон, отпуская запястья Самаэля.       — Она говорит, что знает тебя, — Ларсон смотрит сквозь собеседника в проклятый угол. В номере сверху скрипнула половица. Самми закивал головой. — Слышал? Она говорит, видела.       — Она могла видеть меня на концерте, — предположил Вудс, пытаясь коснутся руки второго гитариста, но в последний момент отдернул руку. — Ты же понимаешь, что она не может с тобой говорить? Она мертва. Я сам, лично, её закопал и присыпал землёй. Мы сейчас здесь только потому, что ты убил, а я закопал.       На секунду взгляд Самаэль наполнила осознанность. Возможно, он сам не контролировал свои действия в данный момент. Он замахнулся и резко ударил Мейса в лицо. Вудс, едва успевший приподняться, опять падает на кровать, всё ещё шокированный ударом. Самаэль рычит, как загнанный в угол волк, но смотрит совершенно растерянно, с капельками вины в глазах. Мейса грубо стискивают в тиски «объятий», но у него нет сил оттолкнуть мужчину. Единственное, что он может седлать — вытереть кровь с губ и ждать… Ждать, когда приступ отпустит Ларсона или следующего удара. Минуту. Две. Три.       Руки опять дрожат. Самаэль сгибается — резкая боль в животе. Он падает на колени и лезет сразу тремя пальцами в рот. Его стошнило на пол. Сплёвывая слюну, перемешанную с рвотой, он жалобно шепчет:       — Прости.       — Заткнись…       — У меня всё горит, — Самаэль кладёт руку на низ живота и поглаживает, изредко скользя пальцами по пряжке ремня.       — Это хорошо. Значит, печень не отвалилась, — бухтит Мейсон, запрокидывая голову вверх. — Только она повыше будет…       Рука Самаэля смогла расстегнуть ремень и сейчас пощипывала кожу на животе, словно собственная плоть была чем-то новым неизведанным. Далеко не с первой попытки мужчина развалился на кровати. Его глаза застилал липкий блеск. Мейс наспех протирает пол тряпкой и сжимает руку в кулак. Вот он, сидит на грязном полу в дешевом отеле, вытирает блевоту. А когда-то он был звездой! Когда-то…

«Эта та жизнь, которую ты выбрал. Доволен?»

      Самаэль протягивает руку, касаясь волос Мейса, и отбрасывает их в сторону. Пряди щекочут загорелую шею, что заставляет мужчину вздрогнуть. Вудс выпрямляется и позволяет товарищу массировать его плечи и сдерживается от тихого сопения. Самаэль спускается ниже по линии позвоночника, вызывая толпы мурашек по коже, а Мейсон невольно подставляется под почесывания, пока руки Ларсона не спускаются до его поясницы.

      — Ну все, хватит.       Самаэль с нежность смотрел на грязно-рыжие волосы Мейсона и думал: чья же вина в том, что краска уже почти слезла?       — Тебя же это успокаивает.       — Самми, ну не надо, — Мейсон оттолкнул его руку и уселся в кресло и прикрыл глаза, не выдержавшие влияния ауры мигрени.       Самаэль взглянул на свою ладонь, как будто на ней осталось что-то от Мейса. Что-то кроме запаха дешевого отельного мыла, геля, из той же ценовой категории, и крема после бритья с ментолом. Приятный запах, но в нём как будто чего-то не хватает…

«Но когда Мейсон наклоняется, чтобы подать воды или коснутся лба и проверить температуру, Самаэль ловит запах его кожи — и в животе мерзким червём корчится что-то тёплое и липкое. Ему нравится.»

      Он представляет, как кусает Мейсона за шею, как целует, чтобы проглотить чужой полный удовольствия стон. Перед глазами яркие картинки: они цепляются друг за друга, лишь бы не остаться в одиночестве в темноте холодного летнего вечера. Самми вновь касается своего ремня — рука залезает в трусы и касается вялого члена, сжимает, практически до боли, двигает рукой вверх и вниз то быстро, то медленно. Но ничего, лишь бессилие. Чувство полного, абсолютного бессилия, захлестывающего словно цунами. Но стоило краем уха услышать сонное сопение младшего гитариста, как головка чуть привстала и дернулась.       Сжав головку двумя пальцами, мужчина наградил себя приятной щекоткой чуть ниже пупка. Проведя пальцем по выпирающей на члене вене, мужчина впился зубами в подушку, представляя вместо оной чуть сутулые плечи. На языке чувствуется лысое опахало пера с толстым стержнем и колючим очином. Перо прошлось по деснам, скользнула в щель меж зубов, проеденную вездесущим кариесом или оставшуюся после драки, а может всему виной неправильно выросший клык. Сжав член у самого основания с силой человека воспринявшего фразеологизм «душить змея» буквально.

«Он хочет управлять своей жизнью, быть королем своей судьбы, но он даже не может справится со своим членом.»

***

      Самаэль впервые за то время, что его разум затуманила ломка, пошёл в душ самостоятельно. Мейсон проснулся от звука воды. Горячее чувство усталости и скуки, упавшее на его плечи, заставило его встать к окну, дабы стать свидетелем такого же абсолютно серого, как и его настроение, пейзажа. Как в старые добрые времена, только «презента от Данте» не хватало. Глянув на свои старые джинсы, он ощутил жизненную необходимость их постирать. Несчастные штаны пережили минералку, блевотину, пыль и грязь с пола. Он пытался их отмыть вручную мылом из душевой, но продолжал чувствовать запах рвоты. Запаха в реале нет… или есть?       Сунув руку в карман, Мейсон повертел между пальцами размякшую от влаги самокрутку. Она все ещё пахла мужицким одеколоном. Воспоминания о той ночи возродились в голове слишком ярким фильмом для взрослых. И в особенности его отрешенность и «кальцинация». Что ему мешало отдаться процессу и раскрепоститься, а не замирать в ожидании дальнейших движений Кристофера Роя?       Его не покидало ощущение, что его жизнь утекает через каждое отверстие в теле. От безысходности хотелось сначала орать, пока не сядет голос, а потом и реветь. Не плакать, ведь мужики не плачут. Одновременно с этим он абсолютно ничего не чувствовал, как будто вместо личности осталась лишь пустая оболочка без сердцевины, эмоций и желаний.       Парень был напряжен, как оголённый электрический провод. Он сам не заметил, как рука смяла сигарету. Теперь она годится только на выброс. Не то, чтобы Мейсон хотел скурить её когда-нибудь в обозримом будущем. Нет, он даже в самые худшие времена не трогал травку. Просто чистая неприязнь к траве. Он знал, что предложи он Сам-саму самокрутку, то тот бы непременно отказался, повертев у виска пальцем. Он не переносил запах травки.       — Утро, — выдал Самаэль, выходя из душа. Он не удосужился даже минимально обтереться полотенцем и просто прикрыл им наготу от тазовых косточек до ямочки на задней части колена. По комнате распространилась невидимая дымка с резким запахом ментола.       — Утро, — отозвался Мейсон, заметив, что на щеках Ларсона уже не было той скудной небритости. В силу генетики, волосы на теле Самаэля были светлые, росли медленно и особо в глаза не бросались. В какой-то степени Мейс даже позавидовал ему. Если бы в генетической лотерее он бы выиграл такую же щетину, то он бы хуй решился отращивать бороду.       После расставания с бородой, Мейсон с одержимостью свойственной педантичнейшим из перфекционистов, выбривал каждый волосок на лице, искренне не понимая, как смог отрастить бороду.       — Что-то не так? — как будто даже не из вежливости спрашивает Самаэль. Он подходит почти бесшумно — звуки шагов сожрали дешевый ковролин и растерянность младшего гитариста. Ларсону нравился потерянный Мейсон. Такой, над которым можно взять контроль и заставить хоть немного зависеть от себя. Которому не нужно целовать руки в благодарность за еду и воду. Тот, который сам готов подчинится и уже он оставил на твоих пальцах столь скромные, но будоражащие тело и мысли ласки.       — Я просто устал.       — Усталость это состояние истощение, вызванное длительным напряжением, — шепчет ему на ухо Самаэль, удерживаясь, чтобы не лизнуть чуть кривую дугу ушной раковины или не прикусить мочку со шрамами от проколов. Горячий шёпот с уха перешел на шею, запечатлевшись на тонкой коже влажным касанием. — Напряжение нужно уметь снимать.       Мейсон сдерживается и шумно выдыхает. Для Ларсона тот выдох звучит как команда «фас» для разъяренного пса: Самаэль вновь касается шеи губами, обхватывая ими яремную вену. Зубы слегка прикусывают мягкую кожу, а язык зализывает едва заметные впадинки от зубов. Внутри Мейсона борются два желания: подчиниться и позволить мужчине отогнать от него всё, что когда либо тревожило, или оттолкнуть Самаэля и закрыться в душе, оставшись наедине с зудом в паху.       Всю жизнь он играл против самого себя, готов был вырывать право на жизнь зубами, не стыдился самой чернушной работы. Так что же его останавливает от получение быстрой разрядки? Рука Самаэля ложится на внутреннюю поверхность бедра и сжимает его через джинсы.

Отпусти.

      Приказ родился где-то в глубинах сознания, где мысли зарождаются и осознаются. Он проскользнул по узким тропам нервов, как чужие губы на шее, и спустился вниз — туда, где язык сжимается в ожидании слов. Но слова не вырвались. Они застряли где-то на корне, обожгли горечью невысказанного желания, замерли на самой грани голоса и безмолвия. А потом — откат. Тот же путь, но теперь вверх. Он возвращался шумно, отдаваясь в черепе гулким эхом. Гул, который не стал звуком, стучал в виски, гудел в ушах и бился о стенки черепа, желая разбить черепушку…       — Просто расслабься, — последний шепоток в покрасневшее ухо — плечо чувствует, как кадык Самаэяля поднимается и опускается.

ОТПУСТИ.

И Мейсон — отпустил.

      Поддавшись назад он уложил голову Самаэлю на плечо и повернулся, касаясь кончиком носа впалой щеки. Запах геля после бритья щекотал ноздри. Ларсон задержал дыхание, боясь даже шелохнуться. Неосторожное движение и прижимающийся к его плечу, такой трогательный, Мейсон растворится в туманной миража. Мужчина предельно деликатен и аккуратен в своих касаниях, не отнимая возможности к сопротивлению, но действующий так, чтобы Вудс доверился и отдался от темечка до кончиков пальцев.       Мейсон искусывает внутреннюю поверхность щеки, шумно втягивает в себя воздух и опускает взгляд вниз на руку Самаэля, но Ларсон обхватывает его шею и прижимает ещё ближе к себе. Он пытается быть аккуратным, не хочет навредить, но когда чувствует под пальцами пульсацию яремных вен, руки начинает бить мелкая дрожь.       — Ты позволишь? — в тишине комнаты голос Ларсона прозвучал так же резко, как выстрел рнвольвера в «русской рулетке». Только не было предупреждения: холодящего висок дула и ощущения пальцев на спусковом крючке. Мейсон почувствовал, что сердце забыло как биться и потом запустилось с удвоенной частотой. Он проглотил накопившуюся во рту слюну и снова поворачивает голову в сторону… партнёра? Это был знак покоры и немого согласия. — Спасибо…       Больше слов не требовалось, Самаэль отпустил его шею, позволяя вдохнуть. Но вдох быстро сорвался, когда Ларсон коснулся его члена. Даже через джинсы и бельё это касания было гораздо ярче чем всё, что с ним делал Рой в ту ночь. Рука как будто была порождением сознания Мейсона и она делала то, что тот хотел, но никогда бы в этом не признался. В первую очередь самому себе, во вторую — Самаэлю.       На языке растекается горьковатый вкус крови — Мейсон слишком сильно прокусил щеку, но так и не смог сдержать стон. Самаэль нарочито медленно тянул молнию вниз и как бы не нарочно касался самым кончиком пальца чужого белья. Пуговица поддаваться не хотела, но и Ларсон особо не настаивал, предпочитая вертеть её между пальцами или стучать по ней ногтем, но не пытаться расстегнуть. Мейсон перехватил его руку, крепко сжимая запястье сразу двумя руками, пытаясь выбить себе несколько секунд передышки.       Мужчина легко стряхивает с себя руки Мейса и без особых усилий прижимает их к стене. Если бы тот хотел — он бы вырвался. Ухватившись за бедро партнёра, Самаэль прижимается к его спине и пояснице. Ощущение чужого органа, даже через одежду, будоражило и порождала в Вудсе смущение, окрашивающее его лицо и уши в карминовый.              Мейсон повернул голову, пытаясь разглядеть стоявшего за спиной Самаэля. А тот наслаждался взглядом Вудса — светлым, но затуманенным легкой дымкой возбуждения. Ларсон не замечает, как вырывает несчастную пуговицу. Ларсон продевает пальцы обеих рук в шлёвки для ремня и резко тянет вниз, снимая джинсы вместе с трусами. Мейсон поворачивается — его тут же снова вжимают в стену, но уже спиной. По ногам, словно огромным языком, скользнуло влажное полотенце.       — Твоя гримаса сейчас — лучшее, что я видел за последний месяц, будь у меня телефон — сфоткал бы и на заставку поставил!       — Зато с твоей физиономией только налоговые декларации заполнять.       — Вау, Асми решил показать зубки? — не оставив грубость без внимания, Самаэль врезался своими губами в губы Мейсона. Вудс сразу сморщился из-за дискомфорта, созданного зажатой между их зубами губой. Не дождавшись болезненного мычания, Самми отстранился и засмотрелся на россыпь родинок на спине.       Мейс ухмыляется и не позволяет Самаэлю слишком долго любоваться им в одностороннем порядке. Он поворачивается, приобнимает Ларсона за шею одной рукой, а второй по-хозяйски щупает его задницу.              — Мне нравится твой пресс, — шепчет Самаэль, касаясь кончиками пальцев подтянутого живота с заметными кубиками. Мужчина выгибается в спине, подставляясь под касания тёплых пальцев. — Это приглашение? Мне дважды предлагать не нужно.       Самаэль двигает тазом вверх и чувствует чужой член своим. И ему этого мало. Каждое мгновение ощущается как издевательство над ним лично. На секунду в голове появилась мысль о правильности происходящего, словно они были созданы, чтобы застыть в этом самом моменте до конца времён. И это единственное верное положение, которое может принять его плоть. Мейсон сам тянется к нему и кусает его губы. Очень медленно это перетекает в тягучий и желанный, как сладкая патока, поцелуй.

Лучшее.

      Это — лучшее, что случалось с Самаэлем за последнюю недели. Нет, две недели. Совсем не типично для него — целовать своих любовников. Вернее целовать так. без дикости и желания целиком и полностью подавить. Сейчас подчинялся он. Подчинялся Мейсону, кусающему его губы и жадно сжимающему его задницу. Он ен мог думать ни о чем, коме Мейсона, прикусывающего его губы.       Когда Самаэль отстранился, Ларсон заметил лёгкую дрожь, охватившую тело любовника. Мейс дрожал, как человек, впервые ныряющий в ледяную воду и каждое сомнение и неуверенность — попытки нащупать дно в бездомной проруби.

Дна не существует. Дно лишь в твоей голове.

      Ларсон провёл рукой по волосам партнера, в который раз поражаясь их мягкости, переходил на шею, плечи, ключицы и отстранился, чтобы пальцы запомнили мягкость чужой кожи, обрывающуюся полоской старых рубцов. Мейсон не понимал, почему он ничего не делает и просто смотрит? Ларсону физически сложно просто смотреть, но он до сухого скрипа сжимал зубы, чтобы не сорваться.       — Кровать? — прошептал Вудс прямо в губы любовнику, обжигая их своим горячим дыханием. Тело мужчины мгновенно размякло и Самаэль опустился в объятия Мейсона. Ноги были словно ватные, если бы не руки на его талии, то он бы непременно упал на колени перед ним. Но любовник держал его так аккуратно, словно от чуть более грубого прикосновения на коже могли остаться незаживающие раны и вечно кровоточащие язвы.       Стигматы — кровоточащие раны и язвы, совпадающие со следами, оставшимися у Христа после распятия. Они появляются лишь у тех, кто полностью познал и признал посланника и собственного Бога. Самаэль был уверен, что сумасшедшие религиозные фанатики собственноручно наносят себе эти раны в состоянии экзальтации. Но сейчас, глядя в чужие глаза, Ларсон настолько уверовал в божество, что почувствовал легкое жжение на ладони, которую сжимал Мейсон. Словно под кожей тлела сотня мелких, размером с песчинку, угольков.       Самаэль отпрянул от поддерживающего его Мейса и толкнул того на кровать. Ларсон едва мог устоять и после пары шагов — резко опустился на колени, ударяясь ими об пол. Завтра будут синяки, но это будут проблемы будущего Ларсона.       — Боже, Самми, ты… — Вудс привстал, хотел помочь, но его бёдра прижали к кровати, несколько раз сжали, словно проверяя их на реальность, и схватившись за колени, резким рывком развели ноги в сторону.       Мейсон не сопротивлялся, он смирился, принял и, как бы стыдно ему не было сейчас в этом признаваться, желал продолжения. Рука Ларсона скользнула вверх ноге, мужчина наслаждался ощущением легкой дрожи под пальцами, когда те вырисовывали только ему понятные буквы и символы.       Вудс не смог сдержать шумного выдоха, когда рука коснулась его члена. От паха к желудку прошли обжигающие волны. Эти прикосновения стали чем-то жизненно важным и необходим. Но рука, сжимающаяся вокруг члена, резко замерла.       — Хочешь — попроси, — на одном дыхании выдал Самаэль. Аккуратно и медленно, словно боясь спугнуть, он залезает на кровать и касается груди Мейсона. Он чувствует, как член наливается кровью просто из-за запаха чужого тела.       Трогательные рёбрышки, приподнимающаяся от удара сердца грудная клетка, чуть влажная от солёного пота. Коснувшись языком чужих ключиц и скользнув запредельно близко к ореолу соска Самми не переходил границ, очертания которых придумал он сам.       Мужчина сильнее надавливает на чужую грудь и роняет партнёра на кровать. Рыжие волосы разметались по белым простыням со следами пота, редкими пятнами кетчупа и горчицы. Возможно Мейсон, с его нежной кожей, чувствовал крошки, усыпавшие простынь. Больше Самаэль его не тронул, только склонился над его лицом и накрутил на палец прядь волос. Они смотрели друг на друга с вызовом. Серые глаза Самаэля загорались от возбуждения и казались практически синими. Если заглянуть в глаза Вудса, то сразу можно перепутать потемневшую радужку и расширившийся зрачок.       Мейсон хочет. Не попросит, но получит, стоит лишь перетерпеть — Ларсон не выдержит и возьмет то, что хочет. Вудс обхватил его за шею, хватаясь за совсем коротенькие волосы, но короткие колючки проскакивали мимо пальцев, словно рудниковая вода. Но Мейс тянул его к себе ближе и ближе, словно хотел слиться с ним в одно целое. Их лбы соприкоснулись, горячее, неровное дыхание заполнило комнату. С губ Мейсона срывает протяжный стон — мужчина стыдливо закусывает нижнюю губу. Он стонал лишь от соприкосновения его члена с бедром Самаэля — быстрым, почти незаметным трением, возникшим на эту секунду.       План Самаэля полетел в тартарары, подобно жирной пиявке он присасываемся к шее любовника, вгрызается в податливую плоть, словно приговоренный к старой замыкалке в последний ужин. Он переворачивает Мейсона спиной к себе и заставляет встать на колени. Вудс оттопыривает зад и прогибается в спине с громким хрустом позвоночника. Головка члена Самаэля скользнула от мошонки до ануса несколько раз — чужая промежность стала ещё более влажной от предэякулята.       — Попроси, умоляй меня сделать тебе ещё приятнее, — шепчет Ларсон, наслаждаясь этой покорностью, он зализывает укусы, сжимает собственную мошонку до боли и трепит.       Самаэль проводит набухшей головкой полукруг вокруг ануса, оставляя за собой блестящий след. Трепет плоти под его движением ощущаются совсем уж по-новому. Ярче любой шлюхи, ярче, чем Анжела.       Мейсон вскинул голову, ещё больше прогибается в спине и разводит колени. Всё тело горело — кожа не просто чувствительная, а будто вовсе исчезла, растворилась, оставив лишь сеть обнажённых нервов.       Самаэль сжал его бёдра, двигаясь между ними, то и дело задевая его мошонку, основание члена прижималось к промежности — так близко, что анус рефлекторно сжимается в предвкушении.       — Так ты вставишь мне или нет? — гневно выплюнул Мейсон, ещё сильнее сжимая бёдра.       — Не торопись, Асми. Это не спринт, скорее марафон, — Самаэль старается придать своему голосу спокойное звучание, но он не мог скрыть влажное предыхание. Глаза бегали по полкам в поисках хоть чего-то, что могло бы послужить как замена смазки.       Сет всегда был готов к сексу. Каждый раз гладко выбрит и растянут, готов принять в себя Самаэля. Ну, или любого другого парня 15-19 лет, которому предварительно помог очутиться на кривой дорожке внутривенной наркомании. Мейсон тоже был гладкий, но и близко не такой гибкий, ещё и узким, словно замочная скважина, даже не смотря на запах чужого одеколона.       — Марафон? Уверен? По-моему, ты уже запыхался, старик, — бедра Мейсона покачиваются из стороны в сторону, а яйца Ларсона становятся ещё тяжелее. — Может, передохнёшь? А то сердце шалит в твоём-то возрасте…       Самаэль ничего не говорит, но шлепает Мейсона по заднице. Под его рукой сразу расплывается красное пятно. Мужчина не сдерживает шумный вдох, но его член дергается, выпуская из уретры каплю предэякулята. Сглотнувший вязкую слюну, Самаэль тянется к крему для рук, стоящему на полке, и прямо из тюбика выдавливает остатки между ягодиц. Мейсон вздрагивает и не сдерживает вскрика:       — Ты что, блять! — он приподнялся на локтях, но Самаэль тут же надавливает на его спину между лопатками. — Ты, блять, хоть бы согрел эту херь…       Вудс непроизвольно сжался, но пальцы Самаэля уже начали медленно втирать крем, размазывая его по поверхности сфинктера. Вторая рука мужчины, сжимающая член, ритмично надрачивает, не забывая про мошонку.       Странные, противоречащие ощущения утянули Мейсона в омут с головой — сначала холод и прикосновение чего-то мерзко-скользкого отодвинули на второй план накопившееся возбуждение, но затем тепло тела и настойчивые круговые движения слились в амальгаму обжигающе-приятного давление. Указательный палец Ларсона надавил на чужой проход. Сразу Самаэлю удалось погрузить лишь половину фаланги, чуть дальше ноготка, и он останавливается.       — Ты в порядке? — спрашивает мужчина, замедлив руку на члене. Настолько медленно, что Мейсон сам начал толкаться в неё. Ларсон чувствует вину, ведь для Мейса это первый раз, а он не удосужился обзавестись ни презервативом, ни смазкой.       — У меня палец в жопе! Как ты думаешь, я себя чувствую?       Самаэль целует Мейсона в плечо, шею, дотягивается до губ и грубо целует, посасывает язык. Всё, лишь бы отвлечь. Ларсон толкается глубже сразу до сгиба после второй фаланги. Мейсон мычит ему в губы, но не пытается отстранится. Когда палец оказывается полностью внутри, мужчина выпускает губы партнера из своих и слышит как тот скулит.       Внутри было сухо и тесно. Крем для рук — одна из худших альтернатив любриканту. Стоит ли омрачать прекрасную взаимную мастурбацию сексом на сухую? Ларсон умирать не собирался, Мейсон, вроде как, тоже. У них, чисто теоретически, впереди целая бесконечность времени чтобы дойти до конца…

***

      — Больно? — спрашиваю у него, аккуратно высовывая палец. Он весь сжался и никак не хочет выпускать меня. Я прям чувствую, насколько туго входил бы в него член и насколько бы это было больно. А он, дурак, сам ещё на палец насаживается.       — Нормально, вставляй уже       — Смазки нет. Не мучай жопу, без неё я тебя порву на британский флаг, — ещё раз хлопаю его по заднице и переворачиваю на спину. Он недовольно пыхтит и бухтит. Совсем как шпиц. — Не злись, мне не нужен искалеченный напарник.       Он ложится поудобнее и тянется руками ко мне. Его ладони давят мне на плечи, царапают спину. Я не выдерживаю и целую его скулы, угол челюсти и шрам.       — В следующий раз ты возьмешь смазку и так легко не отвертишься, — прошептал он мне на ухо и поцеловал.       Он сделал всё сам. Сам открыл рот, обхватил рукой мой член и провёл им сразу по нижней, а после и по верхней губе. Поцеловал головку, коснулся языком уретры и медленно начал насаживать свою глотку на мой ствол. Так мне не сосала даже проститутка. Я дрочил ему, целовал грудь и ключицы и смотрел на эмоции, сменяющиеся на его лице. Сдерживаюсь как могу. Но когда разрядка была даже ближе, чем прикосновение матушки Лилит, я уже вбивался в его горло, держа его за волосы. Я кончил ему на лицо.       Ещё немного и у меня встал бы во второй раз. Я старался запечатлеть в памяти каждую эмоцию на его лице и в особенности то, как пальцы на руках и ногах сжимают простынь, на которую позднее он и кончил.       Лёжа с ним в обнимку я напряженно выдыхаю, не зная, как задать резко заинтересовавший меня вопрос. Асми закрыл глаза и уже начинал засыпать, когда я всё де собрался с духом и спросил:       — Асми? — прошептал на его покрасневшее ухо. Он сонно что-то промычал и перелёг с моего плеча на грудь. Его лицо было чистым, без родинок и веснушек, без прыщей и идеальность портил только шрам, проходящий от нижней челюсти до щеки. — Откуда у тебя шрам? Ну, который на руке.       — Этот? Ну, кислота, — Мейсон сладко зевает. — Тут раньше была татуировка. Она мне не нравилась, а шрам как раз идеально её перекрыл. Звучит странно, но это мой любимый шрам.       — На спор набил?       — Не совсем, — он щипает меня за бок. — Сам-сам, я очень хочу спать. Все вопросы — завтра.       — Последний вопрос и я отстану! Что набито было?       — Дай мне поспать! - он накрыл моё лицо подушкой и пару раз надавил, предупреждая. Сука, я ведь теперь не усну...