Я буду жить ради тебя

      Слеза скатилась по бледной щеке юноши и упала на бумагу. Свежая краска расплылась, и художник в панике попытался стереть стремительно расползающуюся кляксу. Но он сделал только хуже, незаконченный рисунок на глазах превратился в безобразные потёки. Юноша готов был самому себе отвесить оплеуху. Это был последний лист бумаги. Отодвинув драгоценную бумагу подальше, юноша, наконец, позволил себе разрыдаться.       Он сидел на полу некогда величественного храма. Теперь от былого великолепия не осталось и следа. Скоро храм окончательно разрушат, он повторит судьбу государства Сяньлэ, судьбу тысяч и тысяч людей… Всё ценное из храма давно растащили. Не только солдаты Юнани занимались этим непотребным делом. Среди людей Сяньлэ мало кто сохранил верность богу, которому они совсем недавно возносили молитвы. Но остались и те, кто не готов просто так забыть. Один из них решительно стёр слёзы с лица, перевернул последний лист бумаги и снова взялся за кисть. В этом храме должно быть изображение божества.       Он не учился рисовать, просто Хунхун-эру всегда это нравилось. Одно из самых ранних воспоминаний – как мать хлестнула его по лицу половой тряпкой за то, что изрисовал стену углём. Конечно, с тех пор навыки улучшились, но он всё же не художник. Просто мальчишка, который пытается сделать хоть что-то.       Хунхун. Он не любил это имя. Глупое детское имя, которое он уже перерос. И не хотел носить фамилию семьи, что отказалась от него. Придя добровольцем в армию, он назвался Сань Ланом, ведь он третий сын в семье. О настоящем имени никто не спрашивал, уже вовсю шла война, ему просто выдали оружие и бросили в бой. А потом случилось то, что случилось, и Сань Лан снова оказался один на обочине жизни. Хотя теперь, можно сказать, что всё государство Сяньлэ катится в бездну вместе с ним.       Возможно, стоит взять новое имя. Нехорошо умирать без имени. В том, что ему предстоит умереть, Сань Лан почти не сомневался. Он уже знал, как поступит. Это его последняя ночь в заброшенном храме. Так вот, имя… Он точно решил, что в его новом имени должен быть иероглиф «Хуа». Может быть… Хуа Се?.. «Се» как фамилия императорского дома… Нет! Сань Лану показалось, что незаконченный портрет смотрит на него неодобрительно. Он недостоин такой чести. Кто он такой? Уродец, от которого отказалась собственная семья. Солдат, которого выгнали из армии за… даже стыдно вспоминать, за что. Он всего лишь призрак в гибнущем мире. У него нет имени. Умин. Пока что так.       Юноша зажмурился до ярких пятен под веками, чтобы только сдержать слёзы. Если он не нарисует эту картину сейчас, то не нарисует её уже никогда. Конечно, Сань Лан знал, что не пройдёт и пары дней, как в храм наведаются очередные мародёры, сорвут неумелое изображение божества и растопчут в пыль. Но Сань Лан всегда считал, что должен сделать всё, что в его силах. Если он способен нарисовать картину и повесить её над алтарём, завтра, когда он покинет храм, картина должна там висеть!       Краски он нашёл в художественной мастерской, которую бросил хозяин. Там же подобрал несколько мятых листов бумаги. Сань Лан долго ходил по пустым комнатам, разглядывая картины и скульптуры, которые там остались. Он хотел бы научиться творить такие же прекрасные вещи… Если бы он родился в другой семье, его жизнь сложилась бы иначе? А если бы поветрие ликов не уничтожило Сяньлэ?.. Юноша упрямо тряхнул головой, отбрасывая непослушные волосы со лба. Возвращения к прошлому нет, исправить ничего нельзя. Если позволить себе мечтать о жизни, которой нет и никогда не было, он утонет и не сможет выплыть на поверхность.       Сань Лан осторожно подул на бумагу, потрогал линии свежей краски и убедился, что картина высохла. Он повесил своё творение над алтарём. Конечно, картина была далеко не совершенной. Если не знать, что это Бог войны в короне из цветов, то можно и не догадаться.       - Если я проживу достаточно долго, то научусь рисовать, чтобы создавать портреты, достойные тебя.       Сань Лан сделал пару шагов назад, почтительно склонил голову и сложил руки в молитвенном жесте. Он бы поклонился своему богу до земли, но помнил, что Наследный Принц не любит, когда перед его алтарями встают на колени. Он должен уважать волю божества, раз уж назвался самым преданным последователем.       Иногда Сань Лан думал, не приснилось ли ему всё это. Белый силуэт, словно сотканный из света, и печальное, надорванное «Забудь!». Но если это был сон, то и голос, говоривший с ним несколько лет назад в маленьком храме, тоже был сном? «Живи ради меня», сказал его бог. Сань Лан не знал, не мог понять, почему именно он удостоился чести услышать голос божества.       Сань Лан верил, что это был не сон и не галлюцинация от голода. Тогда, в столице, ещё до поветрия ликов его бог велел ему жить. И несколько дней назад Наследный Принц снова говорил с Сань Ланом. Только на этот раз верующий ослушался. Он не станет забывать! Даже если умрёт, не забудет!       - Я всегда буду самым преданным твоим последователем. Я буду жить ради тебя.       Он готов снова и снова подтверждать свою клятву.       - Только не думаю, что проживу долго… И я…       Глаза снова защипало от слёз. Сань Лан без конца повторял себе, что не должен плакать. Он не ребёнок. Но когда мир вокруг тебя гибнет и всё привычное сгорает в пламени войны, когда единственный, кто дорог сердцу, в опасности, и ты ничего не можешь сделать… Нет, плакать всё равно стыдно! Но Сань Лан плакал перед алтарём своего бога.       - Я так слаб, - произнёс юноша надорванным голосом. – Как я смогу помочь тебе? Что я способен сделать? Даже портрет нормально нарисовать не могу…       Он должен стать сильнее! Во что бы то ни стало, он должен стать сильнее всех на этом свете, чтобы защитить человека, которого… которого… На этот раз юноша действительно влепил самому себе звонкую пощёчину. Даже думать о таком нельзя.       Огарок свечи медленно оплывал в треснутой плошке, огонёк едва теплился, и пока он не погас окончательно, Сань Лан должен сделать кое-что ещё. Юноша закончил молитву и ушёл в дальнюю часть храма. Там он развёл немного чернил, нашёл в своих немногочисленных вещих иглу и закатал рукав до локтя. Сань Лан пару раз видел, как это делается. Нанести татуировку не сложно… По крайней мере, он себя в этом убеждал.       Час спустя он решил дать себе передышку. Иероглиф «Се» вышел ужасно кривым. Сань Лану даже смотреть на это не хотелось, но бросить свою затею просто так он уже не мог. Только нужно отдохнуть немного, руки слишком дрожат. Он выплюнул ремень, который прикусил зубами, чтобы не кричать от боли, и отложил иглу. Несколько глубоких вдохов помогли успокоиться. Бывало больнее. Через несколько минут Сань Лан снова взялся за иглу. Он никогда не позволял себе слабость.       «Лянь» вышло ещё хуже, чем «Се». Сань Лану вообще повезло, что он умеет читать и писать, вот только его навыки в каллиграфии были ещё хуже, чем в рисовании. Но собственная кожа это не лист бумаги, который можно перевернуть и начать заново. Свежая татуировка непривычно выделялась на бледной руке, капли крови стекали по коже, смешиваясь с чернилами. Предплечье уже начало опухать и болеть. Сань Лан оторвал кусок от и без того изорванной одежды и с сожалением забинтовал руку. Когда всё немного заживёт, он будет носить имя бога на собственном теле с гордостью.       Огонёк в плошке зашипел и погас, храм погрузился в темноту. Лунный свет слабо очерчивал контуры предметов, и только портрет бога над алтарём оказался ярко освещён серебристым лучом, что падал из дыры в потолке. Несколько минут Сань Лан завороженно смотрел на алтарь. Он видел не свою уродливую мазню, а образ из воспоминаний, прекрасный и возвышенный, как лунный свет. А потом луна скрылась за облаками, и всё исчезло. Храм окончательно утонул в чернильно-чёрной ночи.       Сань Лан свернулся калачиком на холодном полу. Живот тянуло от голода, а рука, что сначала лишь немного его беспокоила, теперь просто горела. Хотелось почесать татуировку, хотелось содрать кожу в этом месте… Но он только сжал кулаки так крепко, что ногти впились в ладони. Сань Лан нанёс на своё тело драгоценное имя бога, значит, должен быть достойным… Но всё равно, как же дерзко с его стороны!       Чтобы отвлечься от боли, нужно вспомнить что-то хорошее. Вот только хороших моментов в его недолгой жизни было ничтожно мало. Сань Лан помнил, как однажды мать его поцеловала. Просто так. Оторвалась от работы, наклонилась к нему и поцеловала в щёку. Наверное, это единственное приятное воспоминание из раннего детства. Все последующие моменты, которые Сань Лану хотелось сохранить в своей душе, были так или иначе связаны с Его Высочеством.       Сань Лан помнил, как сорвался с городской стены, как ветер свистел в ушах. Он был достаточно взрослым, чтобы понимать, что такое смерть. И достаточно сломленным, чтобы не особенно дорожить жизнью. Но когда мальчик уже смирился, чьи-то сильные руки вдруг подхватили его. Открыв глаза, он увидел над собой лицо, скрытое золотой маской. И пусть в тот момент Сань Лан не видел спокойной улыбки, которую пытался отразить на своём рисунке, он её чувствовал. А ещё было тепло, ощущение безопасности и покоя. Благоговение и восхищение. И конечно страх. Сань Лан не боялся, что его накажут за то, что испортил шествие. Вообще-то он и не думал об этом. Сань Лан боялся быть отвергнутым, боялся, что тепло сменится привычным холодом отчуждения и отвращения. Поэтому он сбежал раньше, чем его прогнали.       Ещё Сань Лан помнил маленький храм, белый цветок, который понравился его богу, помнил слова «Живи ради меня», которые не давали ему отчаиваться даже в самые тёмные моменты… А тьма пришла совсем скоро.       Сань Лан записался в армию не только, чтобы быть сытым и одетым, как поступали многие. Он хотел видеть Наследного Принца, пусть издали, пусть мельком. Так Сань Лан сможет быть хоть немного ближе к нему. А ещё сможет стать сильнее. Страх смерти никогда не был силён в его душе. Сань Лан живёт ради своего бога, а значит, готов и умереть за него. Поэтому Сань Лан без колебаний последовал за Наследным Принцем той ночью…       Юноша оборвал поток воспоминаний, нить образов в своей голове, каждый из которых тянул за собою следующий. Ту ночь он не хотел вспоминать. Ни за что. Ведь Сань Лан знал, к чему это приведёт… Но если собственным телом он владел достаточно хорошо, чтобы самому себе нанести татуировку, то мысли не подчинялись ему. Они текли, как вода, что просачивается сквозь мелкие щели, даже если перегородить русло.       Сань Лан помнил пещеру. Темнота окружала его, густая и почти осязаемая. И в этой темноте он слышал тяжёлое дыхание другого человека, следовал указаниям слабого голоса. Сань Лан помнил, как нечаянно прикоснулся к чужой груди. Помнил, какой лихорадочно-горячей была кожа Наследного Принца. И какой нежной, приятной, мягкой…       Сань Лан тогда был сильно напуган. Конечно, он пытался не показывать страха, как и растерянности. Он не знал, что делать, как помочь. Сейчас Сань Лан прекрасно понимал, что должен был сделать тогда. Он позволил Его Высочеству переносить такие страдания! Но в тот момент Сань Лан не додумался. Ему понадобилось время, чтобы всё осмыслить. Именно после той ночи он понял, что его чувства к Наследному Принцу это не только преданность, благодарность и восхищение. Сань Лан любил его. Не как другие верующие любят бога.       Это неправильно. Так нельзя. И причина не в том, что такая любовь неестественна и порочна. Просто… Кто такой Сань Лан? Как может он, обычный человек, не отличающийся ни красотой, ни талантами, любить Его Высочество Наследного Принца? Смехотворно! Но всё же Сань Лан любил. И будь это лишь чистое чувство, цветком распустившееся в его груди, он бы мог смириться. Но у цветка с нежными белыми лепестками есть и корни, уходящие глубоко во тьму его порочной души.       Сань Лан пытался, честно пытался думать о другом… Но мысли всё равно возвращались к незабываемому ощущению горячей кожи под его ладонью. В какой-то другой жизни он бы мог добиться взаимности? В какой-то другой жизни Его Высочество Се Лянь Наследный Принц Сяньлэ мог бы… полюбить его?.. Пожелать его?.. И, страшно даже подумать… Се Лянь мог бы взять его в мужья…       Юноша зажмурился и стукнул по мраморному полу левой рукой. Боль вспыхнула в предплечье и отозвалась во всём теле. Но это не помогло. Боль – это лишь мгновение, а любовь прочно укоренилась в его сердце. Если однажды Небо поменяется местами с Землёй и воды Желтой реки повернут вспять, если сокровенные мечты исполнятся, он будет самым преданным, самым заботливым мужем. Он станет сильнее, чтобы защитить Его Высочество от всех невзгод этого мира. Никогда не допустит, чтобы Наследный Принц страдал. Сань Лан будет любить и служить, ублажать и лелеять. Если Се Лянь позволит прикоснуться к себе, Сань Лан сделает всё, чтобы ему было хорошо.       Юноша глухо застонал в свою ладонь от досады и непрошенного возбуждения. Непристойные мысли из весеннего ручейка превратились в бурный поток, который уже невозможно остановить. Да он и не пытался.       В такие моменты Сань Лан не представлял конкретное место. Контуры окружающих предметов в его воображении были размытыми. Просто какое-то место, где они одни и их никто не потревожит, где достаточно тепло и есть большая кровать.       Вот Сань Лан и Се Лянь падают на эту самую кровать. Они целуются, мокро, глубоко, отчаянно. Срывают друг с друга одежду. Сань Лан с трепетом и восторгом прикасается к своему божеству. И ему это позволяют, Се Лянь даже выгибается навстречу его рукам, подаётся под робкие поначалу прикосновения и стонет от удовольствия. У Сань Лана голова идёт кругом от счастья, от осознания, что Се Ляню хорошо с ним. Наследный Принц укладывает Сань Лана на постель. В этой фантазии он нежен со своим верующим. Целует, чуть кусает шею, оставляя след, отмечая собой. И Сань Лан откидывает голову, показывая, что он хочет этого, хочет носить на своей коже знаки принадлежности. В унылой реальной жизни он нанёс себе татуировку, на самом деле мечтая совсем о другом. «Се Лянь», кричит яркий засос на его шее.       Се Лянь… Се Лянь… Се Лянь…       - Ваше Высочество! – выдыхает Сань Лан, не осмеливаясь назвать бога по имени.       Наследный Принц ласкает Сань Лана, и тот плавится в его руках, как свеча. Раздвигает ноги, позволяя касаться в самых интимных местах… Сань Лан, конечно, знал, как это происходит. Когда растёшь на дне жизни, невозможно не знать. Поэтому его фантазия была очень правдоподобной. В этой фантазии Наследный Принц брал его. Проникал в его тело медленно, но неотвратимо.       А в реальности правая рука, которая не болит, словно против воли самого Сань Лана потянулась вниз. Сань Лан рванул завязки на штанах и обхватил стоящий колом член. Он ласкал себя быстро, резко, желая поскорее получить разрядку. Сань Лан не хотел затягивать это, слишком стыдно, слишком неправильно…       …Сань Лан выгибается на особенно глубоком толчке и стонет. Се Лянь наполняет его, входит до конца раз за разом. Постепенно нежность сменяется нетерпением. Сань Лан готов доставлять удовольствие своему богу, как бог того пожелает. Сань Лан будет с равным восторгом принимать и трепетную заботу, и грубость. Если возлюбленное божество захочет взять его жёстко, он послушно встанет на колени и прогнётся, подставляясь.       Сань Лан принимает резкие толчки, подушка заглушает его крики. Так хорошо! Наследный Принц вбивается в него сзади, и это абсолютно идеально. Он чувствует трение, переходящее в лёгкое жжение внутри, чувствует наполненность и едва заметную боль. Но сильнее всего чувство принадлежности, желание доставить удовольствие возлюбленному. Толчки становятся сильнее, темп сбивается, Сань Лан знает, что его божество близко к разрядке. Он выгибается сильнее, подаётся назад, встречая каждый толчок, его ягодицы и бёдра Наследного Принца соприкасаются с громкими шлепками. У Сань Лана уже не хватает дыхания на крики, он скулит в подушку, сходя с ума от удовольствия. А потом Се Лянь обхватывает ладонью его член. Глаза Сань Лана широко распахиваются, он судорожно хватает ртом воздух. Божество желает, чтобы он получил наслаждение.       - Кончай, - шепчет такой знакомый голос, сейчас наполненный страстью. – Для меня.       И Сань Лан не может не повиноваться. Он кончает с протяжным стоном, всё тело прошивает судорога, и Сань Лан сжимается вокруг терзающего его нутро члена. Он чувствует, как внутри становится тепло и влажно. Его Высочество совершает ещё несколько толчков, наполняя своего верующего. Они валятся на постель, удовлетворённые, уставшие и совершенно счастливые…       …Стон разорвал мёртвую тишину храма. Сань Лан зажал себе рот, почти не обращая внимание на боль в левом предплечье. Он потерялся в удовольствии, таком простом, животном, стыдном. Он думал о Се Ляне, о той другой жизни, где они могут стать супругами и ласкать друг друга на большой кровати. Они бы делали это по-разному. Сань Лан нашёл бы множество способов удовлетворить своего возлюбленного. Может, однажды Се Лянь попросит… или прикажет… овладеть им?..       Сань Лан действует осторожно, боится причинить боль. Но лёгкое прикосновение к щеке успокаивает, нервозность утихает внутри. Се Лянь улыбается ему, как бы говоря, что всё в порядке, и притягивает Сань Лана для поцелуя. Пока божество вылизывает его рот, Сань Лан проводит рукой вниз по идеальному телу, оставляя блестящий маслянистый след, и, наконец, достигает своей цели. Наследный Принц стонет, когда палец Сань Лана проникает в него. Внутри тесно и горячо. Сань Лан поглаживает нежные стенки, смазывает, растягивает. Постепенно мышцы расслабляются, Се Лянь готов принять его. Наследный Принц обнимает Сань Лана, обхватывает ногами его талию…       …Сань Лан с глухим стоном излился себе в руку, представляя, как проникает в тело своего бога.       Нет, нет, нет!       Юноша вцепился зубами в свою руку, там, где свежая татуировка. Кровь пропитала бинты, осталась на губах и зубах. На этот раз боль была такой яркой, что отрезвила. Он всё ещё в заброшенном храме, луна снова выглянула из-за облаков и залила серебристым светом алтарь и неумелую картину. Бог смотрит на него, такого жалкого, грязного, недостойного. Сань Лан спешно привёл одежду в порядок и вытер руки. Наследный Принц не любит, когда перед ним опускаются на колени, но сейчас у Сань Лана слишком дрожат ноги, чтобы стоять. Он сжался в комочек перед алтарём, слёзы застилали глаза, капали на мраморный пол.       - Прости… прости… прости…       Сань Лан плакал от тоски по возлюбленному и отвращения к себе, пока не провалился в тёмное забытье.       Рано утром он обошёл гору, где располагался прежде величественный монастырь, и сорвал самый прекрасный цветок, который смог найти. Однажды Наследному Принцу понравился цветок от недостойного верующего… Этот был почти такой же. На нежных белых лепестках ещё не высохли капельки росы. Сань Лан оставил свой дар на алтаре и вознёс молитву, прося прощения за то, что уходит.       Государство Сяньлэ гибло, и все это понимали. Тем не менее, находились люди, готовые защищать Сяньлэ до последнего. Сань Лан присоединился к ним. Он уважал людей, что сражаются за страну, сочувствовал тем, кто защищает свой дом и родных, понимал тех, кому просто больше некуда идти. Но сам юноша сражался не за государство, которое ничего ему не дало, а за Наследного Принца.       Каждый из его товарищей знал, что идёт на смерть. Сань Лан тоже знал. Получается, что он ещё раз нарушит приказ своего бога, ведь Се Лянь велел ему жить. Но каждый вражеский солдат, которого убьёт Сань Лан, увеличивает шансы Наследного Принца спокойно залечить раны, обезопасить своих родителей и себя. Поэтому Сань Лан решил, что будет сражаться до конца.       Он умер в последней битве за столицу, после которой Сяньлэ окончательно пало. Перед ним рухнул очередной солдат Юнани, Сань Лан уже не помнил, какой по счёту. Он был измотан, рука еле держала саблю, но всё же Сань Лан нашёл в себе силы снова поднять оружие. Он не сразу понял, почему тело вдруг онемело. А потом бросил взгляд вниз и увидел две стрелы, торчащие из его груди. Третья вонзилась рядом, и уже с ней на смену шоку пришла боль. У юноши подкосились колени. Он знал, что должен сражаться дальше, и попытался встать, но силы были на исходе, и он завалился на бок. Больше Сань Лан не поднялся.       При падении потревоженные наконечники стрел сместились, разрывая мышцы и органы. Сань Лан хотел кричать, но воздух застрял в горле. Он выронил саблю, пальцы конвульсивно сжимались, скребли по земле, зарываясь в кровавую грязь. Агония не продлилась долго, но для Сань Лана каждый миг растянулся на вечность. Сожаление и отчаяние наполняли его сердце, а боль захватила тело. Казалось, от пронзённой стрелами груди по сосудам и мышцам разливается раскалённый металл. Сань Лан зашёлся в кровавом кашле, перед глазами всё расплывалось. Об него кто-то споткнулся и выругался на диалекте Юнани, потом кто-то наступил на левую руку и выругался уже на столичном диалекте Сяньлэ. Сань Лан слышал хруст собственной кости.       «Пусть с тобой всё будет хорошо».       У Сань Лана всё же осталось что-то, кроме боли. Надежда, что его любимый человек выживет.       «Если бы я мог, я бы следовал за тобой и дальше. Ты сказал мне жить… Я плохо старался».       Мысли текли всё медленнее, и боль, казалось, отступила. Звуки сражения доносились до Сань Лана будто через толщу воды. Он смотрел в небо, где из серых туч вдруг выглянул робкий лучик солнца.       «Я не хочу уходить. Я буду и дальше защищать тебя, Ваше Высочество».       Его глаза остались открытыми, кровь, что текла из уголка губ, остановилась и застыла бурой коркой на прекрасном лице.       Может показаться, что нет ничего ужаснее смерти. Трудно пройти через это, сохранив здравый рассудок. Но для Сань Лана не собственная смерть стала самым ужасным моментом. Не смерть, не безрадостное детство, не гора Тунлу.       Сань Лан был бы рад забыть, стереть из памяти… Но он помнил заброшенный храм, где всё пропиталось запахом крови. Кровь текла с алтаря, кровь от сотни смертельных ран. В какой-то момент Се Лянь перестал кричать. Связанное тело дёргалось, но глаза были мёртвыми, мертвее, чем взгляд маски белого демона. В тот момент Сань Лан впервые почувствовал ярость. Конечно, он злился, когда с ним происходило что-то плохое, незаслуженно плохое. Но такой ярости он не испытывал за всю свою недолгую жизнь. Будь у блуждающей души живое сердце, оно бы лихорадочно скакало в груди.       Се Лянь закричал. То есть Сань Лану так показалось. Он не сразу понял, что по храму разносится его собственный крик. Ярость подобно туче сгустилась вокруг призрачного огонька и стала его телом, мёртвым и холодным, но осязаемым, способным кричать от боли.       Алая пелена была первым, что Сань Лан увидел в своей новой демонической жизни. Была ли это кровь? Или просто гнев застилал взор?.. Рождённый заново среди крови и страданий, он никогда не забывал, зачем остался в этом мире.

***

      Сань Лан вздрогнул всем телом, просыпаясь. Хотелось кричать, но горло сдавило спазмом. Алый туман… Неужели он всё ещё там, в заброшенном храме? И если поднимет голову, увидит кровь на белом алтаре?       Но пелена оказалась лишь полупрозрачным пологом кровати, что колыхался от слабого сквозняка. Всё позади, всё давно закончилось… Но та жуткая ночь не отпускает, как и день собственной смерти, как и более далёкое прошлое. Хуа Чэн неосознанно прижал руку к груди, в том месте, где когда-то вонзилась последняя стрела. Его пальцы не дрожали, но дрожало что-то внутри… Тут Хуа Чэн услышал звук дыхания. Именно за него демон уцепился, чтобы вернуться в реальность.       Се Лянь спокойно спал рядом с ним. Его Высочество обычно сворачивается в комочек, чуть ли не с головой прячась под одеялом. Прямо как сейчас. Сань Лан мог видеть лишь спутанные пряди волос, часть прекрасного лица и тонкую руку, которой Се Лянь сжимал край одеяла. Но этого ему достаточно, чтобы живительное тепло разлилось по телу от сердца до кончиков пальцев. Его божество, его смысл жизни, его любовь здесь.       Хуа Чэн наклонился к своему богу. Хотелось прижать его к себе, ощутить, что он реален. Но демон лишь коснулся прядки волос, припал к ней губами. Он боялся разбудить Се Ляня, поэтому сдерживал себя из последних сил. Но тут Его Высочество что-то неразборчиво пробормотал во сне и перевернулся на спину. Значит, Хуа Чэн всё-таки его потревожил. Возможно, сказал что-то в полузабытьи или всхлипнул. Демон отпрянул и застыл, надеясь, что Се Лянь снова провалится в крепкий сон.       - Сань Лан?       Ресницы бога затрепетали, но он не открыл глаз.       - Уже утро?       - Только светает, поспи ещё, гэгэ.       Спальня тонула в полумраке, за окном были серые сумерки раннего утра. Се Ляню нужно поспать, он вчера так устал разгребать дела в Небесной Столице. А Хуа Чэн будет охранять его сон.       - М-м-м… - отозвался Се Лянь.       Казалось, он последовал совету мужа и заснул. Но вдруг Его Высочество поднял край одеяла. Ему не нужно ничего говорить. Мёртвое сердце демона затрепетало от благодарности и восторга. Он тут же воспользовался приглашением и прижался к тёплому телу своего бога, положил голову ему на грудь, слушая размеренное биение сердца. Только сейчас Хуа Чэн успокоился, мышцы расслабились, сознание окончательно прояснилось. Се Лянь здесь, с ним, в его объятиях, в его постели.       - Тебе приснился дурной сон?       Хуа Чэн прикусил губу. Давно пора привыкнуть, что после многих лет вместе супруг читает его, как открытую книгу. Он не хотел, правда, не хотел, беспокоить Се Ляня. Он должен дарить своему богу счастье, а не переживания.       - Всё хорошо, гэгэ, - ответил шёпотом Хуа Чэн. – Прошу тебя, засыпай.       Снова раздалось сонное «М-м-м», на этот раз приглушённое волосами Хуа Чэна, в которые Се Лянь зарылся лицом. Демон обожал своего супруга любым, но особенную нежность вызывал у него именно такой Се Лянь, ещё не до конца проснувшийся, тёплый и мягкий, с чуть хриплым после сна голосом.       Се Лянь повернулся на бок, и Хуа Чэн заключил его в крепкие объятия, окунулся в живительное тепло. Он уткнулся носом между шеей и плечом своего супруга, где запах тела особенно силён. Кажется, Хуа Чэн никогда не сможет им надышаться…       Когда-то он и мечтать не мог о том, чтобы прикоснуться к Се Ляню. Увидеть светлую фигуру издали, вот каким был предел его желаний. Юный Хуа Чэн ненавидел себя за чувства, которые не мог контролировать, за непристойные фантазии. Было столько страданий, были моменты, когда надежда едва теплилась. Восемьсот лет он шёл к тому, что у них есть сейчас.       - Ч-ш-ш… Я здесь, с тобой.       Хуа Чэн не сразу понял, что тихонько всхлипывает. Просто эмоций внутри слишком много, любовь к Се Ляню сильнее, чем весь его выработанный за восемьсот лет самоконтроль.       - Прости, гэгэ, - сказал Хуа Чэн, когда взял себя в руки.       - Не извиняйся. Если тебе плохо, ты не должен прятаться от меня.       Подтверждая свои слова, Се Лянь крепче обнял супруга и прижался нежным поцелуем к его губам. Так они и лежали, одаривая друг друга медленными касаниями губ, безграничной любовью и лаской. В какой-то момент Се Лянь закинул ногу ему на талию, и Хуа Чэн почувствовал, что гэгэ возбуждён. Нужно было держать себя в руках и позволить Се Ляню спокойно заснуть!       Ещё раз обведя языком мягкие губы божества, Хуа Чэн спустился ниже по кровати, одновременно расправляясь с завязками на ночной одежде супруга. Он намеревался удовлетворить Се Ляня ртом, чтобы он всё-таки не просыпался окончательно и получил ещё пару часов отдыха. Но у божества были другие планы. Се Лянь потянул его обратно и захватил губы Хуа Чэна в долгом поцелуе. Когда-то Его Высочество стеснялся проявлять инициативу, и сердце демона всё ещё восторженно дрожало, когда супруг по своей воле углублял поцелуй, проникал языком в его рот.       - Сань Лан… Хочу тебя…       Тихий шёпот возле его уха, которому невозможно не повиноваться.       Хуа Чэн перевернул супруга на спину, накрывая своим телом. Се Лянь, всё ещё не открывал глаз. Такой милый в этот момент, сонный, мягкий и податливый… Хуа Чэн избавил их обоих от одежды, осыпал поцелуями лицо, шею и плечи Се Ляня. Хотелось зацеловать его всего, не пропустить ни единого цуня нежной кожи. Хуа Чэн всё ещё не понимал, как получилось, что он удостоился такого счастья. Может быть, это сон, который развеется с первыми лучами солнца?.. Но Се Лянь готов был раз за разом убеждать супруга, что он настоящий, он здесь, он любит своего Сань Лана.       Наследный Принц выгнулся навстречу, когда губы Хуа Чэна накрыли затвердевший сосок. Демон любил дразнить его вот так, доводя до исступления медленными ласками. Но сейчас он желал поскорее доставить любимому удовольствие. Хуа Чэн осторожно погладил отверстие между ягодиц, что ещё не успело полностью закрыться после долгих постельных игр вечером. Несколько часов назад Се Лянь заснул в его руках, уставший, выжатый досуха и счастливо улыбающийся. Ох, всё-таки Хуа Чэн должен лучше заботиться о своем боге и не утомлять его слишком сильно…       Но как можно сопротивляться соблазну, когда Се Лянь стонет, обнимает его, притягивая ближе к себе, и царапает плечи в нетерпении? Когда его губы такие соблазнительно-алые и припухшие от поцелуев, а соски – твёрдые напряжённые бутоны? Когда Се Лянь выгибается и кричит:       - Сань Лан, пожалуйста!       Разве может самый преданный верующий ослушаться приказа своего бога?       Они никогда не убирали масло далеко от постели. Протянув руку, Хуа Чэн нащупал знакомый флакон. Под пологом кровати воздух словно загустел от запаха страсти, к которому теперь прибавились цветочные нотки. Се Лянь не нуждался в долгой подготовке, стенки его нутра мягко обхватывали пальцы Хуа Чэна, будто засасывая глубже. Его Высочество выгнулся и протяжно застонал, когда демон задел чувствительное место внутри. Се Лянь так прекрасен, когда забывается в удовольствии!       Хуа Чэн снова утянул своё божество в глубокий поцелуй. Ноги Се Ляня тем временим обвили его талию. Нетерпеливый стон бога потонул в поцелуе.       С тех пор, как Хуа Чэн по неосторожности разбудил его, Се Лянь не открывал глаз. Но когда демон медленно проник в его тело, глаза Наследного Принца широко распахнулись. Он принимал Сань Лана бесчисленное множество раз, но ощущения всё такие же ошеломительные. Он чувствовал себя заполненным до краёв, почти пронзённым насквозь.       Демон глухо простонал, спрятав лицо в изгибе шеи возлюбленного. Се Лянь тесно сжимался вокруг его плоти, такой горячий и мягкий внутри. Идеальный. Его муж совершенно идеальный.       - Сань Лан… - выдохнул Его Высочество.       - Гэгэ! – отозвался Хуа Чэн.       Он начал двигаться, медленно и осторожно. Хоть обычно они оба предпочитали более жёсткие ласки, сейчас казалось, что даже чересчур быстрый темп разрушит волшебство момента. И Се Лянь, и Хуа Чэн чувствовали, как никогда явственно, невидимую связь между ними. Мальчик, рождённый с несчастливой судьбой и отмеченный Небесами Наследный Принц, Князь демонов и бог… Кажется невероятным, что судьба свела из вместе, но они оба всегда боролись против судьбы. Проигрывали порой, теряли всё, теряли себя, но всякий раз находили в себе силы двигаться вперёд и, что ещё важнее, сохраняли в сердце немного тепла, которое теперь дарят друг другу.       Медленно и размеренно, глубоко и чувственно, как морские волны… Тяжёлое дыхание и протяжные стоны Се Ляня возносили демона на вершину блаженства. Тепло живого тела под ним и вокруг него. Запах любимого человека… Хуа Чэну не нужно дышать, но казалось, что он задыхается, захлёбывается абсолютным счастьем. Хочется замереть, чтобы это мгновение никогда не заканчивалось, но ведь он знал, что впереди ещё много моментов близости и нежности. В далёкой юности он мечтал о другой жизни, где возьмёт в мужья возлюбленного бога. Его жизнь оборвалась, едва начавшись. Можно ли назвать демона живым? В этот самый миг Хуа Чэн был живее, чем когда-либо.       Се Лянь выгнулся под ним, стенки его нутра сжались, стиснули Хуа Чэна почти до боли. Он не двигался, ждал, пока Се Лянь переживёт обрушившееся на него наслаждение. Если бы гэгэ увидел себя сейчас со стороны, он бы очень засмущался. Хуа Чэн смотрел с нежной улыбкой на трепещущие ресницы своего бога, приоткрытые в беззвучном стоне губы. Идеальный. И весь – его.       Хуа Чэн покинул его тело и несколькими быстрыми движениями руки по члену довёл себя до разрядки. На подрагивающем животе Се Ляня смешалось их семя. Хуа Чэн ещё не оставил надежду снова уложить своего бога спать, поэтому удержался от соблазна заполнить собой его дырочку. Сейчас Се Лянь должен отдыхать, а не бежать в купальню.       Бог ещё не пришёл в себя, когда демон встал с постели и сходил за полотенцем. Он осторожно вытер супруга, а потом заботливо укрыл одеялом и взмахом руки закрыл шторы, чтобы гэгэ не тревожили первые лучи солнца, что позолотили облака на востоке.       - Сань Лан! – позвал Се Лянь слегка обиженно.       - Я здесь, гэгэ.       Хуа Чэн поспешил вернуться в объятия супруга. Се Лянь удобно устроился у него на плече и вскоре дыхание стало ровным и глубоким. Когда Се Лянь засыпал в кольце рук Хуа Чэна, то не пытался свернуться в комочек и занять меньше места. Со своим Сань Ланом он чувствовал себя в тепле и безопасности. Хуа Чэн смотрел на бога в своих объятиях и не шевелился. На его губах играла счастливая улыбка, которой никто, кроме Се Ляня не видел. Утро заставило ночные кошмары исчезнуть. Одиночество, тоска в разлуке, боль потери, всё рассеялось, как дым.       Однажды бог обратился к Хунхун-эру и сказал: «Живи ради меня».       - Я люблю тебя, - едва слышно шепнул спящему богу Хуа Чэн.