Не та змея

*** — На чём мы остановились в прошлый раз, мистер Кроули? — На одиночестве. — Вы размышляли на эту тему, как я и советовал? — …чем дольше живёшь, тем более избирательным становишься. Да, более снисходительным к остальным, но также это значит — ты теперь видишь все их недостатки, которые раньше были скрыты иллюзией романтического незнания человеческой природы. И из-за этих недостатков, открывшихся разуму, никого уже принять не сможешь. — Вы считаете, что человек должен быть идеальным? Что вам в друзья подходит только идеальная по вашим меркам личность? — Я знаю, что нужно человека принимать любым и целиком. Но моё сердце в этом никто не убедит. Оно никогда им не откроется. А это не дружба, вы же знаете. Знакомство. Случайные прохожие. Когда видишь насквозь, это всё равно что разговаривать с нейросетью. Ты знаешь её ответы, знаешь, что они ненастоящие. Вот какое это чувство, доктор. Словно я один живой хожу среди толпы кукол. Это не значит, что я буду с ними жесток. Но их чувства меня совершенно не волнуют и не интересуют. — Мистер Кроули, вовсе нет такого обязательного правила или условия, которое обязывало бы вас привязываться к кому-то, несмотря на его недостатки. Особенно если те являются для вас чем-то вопиющим, становятся неким непреодолимым духовным барьером. Возможно, всё дело в том, что вы слишком явно и усиленно пытаетесь заставить самого себя заполнить хоть кем-то пустоту, что есть в вашей душе. Эти усилия и принуждение… разрушают вас. Вы должны остановиться. *** Уже стоя в лифте, Азирафаэль ещё раз пробует дозвониться до Кроули. До чего дошло! Ему пришлось-таки купить себе эту чёрную пластину для звонков. И, видимо, она всё же переоценена современниками: лифт уже остановился на верхнем этаже, но с Кроули она так его и не соединила. Может, он зря волнуется и ведёт себя, как идиот? Но как тут не забеспокоиться: они оба — персоны нон-грата для своих ведомств, и мало ли на что решится Ад? Вчера Кроули не явился на запланированную встречу, а без причины он их никогда не пропускает. Небеса что-то затевают, и действовать нужно побыстрее. Не похоже, что они оставили Землю в покое. Азирафаэль находит ключ именно там, где и предполагалось по словам Кроули (под придверным ковриком), и заходит в квартиру. Сразу видно, в ней жили совсем недолго, мебели почти нет, а принесённые цветы не успели разрастись одной из сторон к солнцу. Да и адрес Кроули дал недавно. Что случилось с предыдущим его домом? Впрочем, это место наверняка было скрыто от глаз Ада. Первая большая комната — солнечная, с кухней, барной стойкой и цветочными этажерками. Вторая, гибрид кабинета и спальни — тёмная, глухая, холодная, чтобы прятаться там в жару. Ангел обходит их все. Квартира совершенно пуста. Вдруг на небольшом диванчике, освещённым яростными лучами восходящего солнца, под нагретым пледом шевелятся толстые кольца красно-чёрной змеи. На секунду Азирафаэль столбенеет от неожиданности, а затем приподнимает плед. Змей высовывает голову, стреляет в него трепещущим раздвоенным языком, словно идентифицируя, кто перед ним. Или приветствуя? Мимика у рептилий, прямо скажем, небогатая. — Кроули, почему ты превратился в змея? — недоумевающе хлопает глазами Азирафаэль. — Если честно, не припомню такого твоего поведения со времён, хм, Эдема, кажется. Или ты сворачиваешься так каждый раз, когда тебе нужно согреться? Или ты спишь в таком виде? Тогда пардон, что нарушил столь интимный момент, я вовсе не хотел показаться невежливым. Я отойду и дам тебе перевоплотиться обратно и одеться. Азирафаэль отходит в кабинет, поражающий своей вычурной мрачностью, терпеливо ждёт минут пять. Но, когда возвращается, Кроули по-прежнему змея. — О, я понимаю. Наверное, ты упрямишься из-за обиды, — вздыхает Азирафаэль, не очень довольный этим обстоятельством. — Конечно, прости, что я так практически вломился к тебе, воспользовавшись тем, что ты оставил мне второй ключ на экстренный случай… Но у меня было очень важное дело к тебе, а дозвониться никак не получалось. Я знаю, что ты выключаешь телефон на время сна, и… просто время несколько поджимает. А теперь не мог бы ты превратиться обратно в человека, чтобы мы могли поговорить об этом? Было бы странно, примись я рассказывать, когда ты в таком виде. По змеиному лицу я совершенно не смогу понять твоих эмоций. Хотя, кажется, ты можешь говорить в этом обличье. Я ведь прав, Кроули? — осеняет ангела, и он приветливо улыбается. — Ты ведь определённо говорил с Евой и Адамом, как я мог забыть! Если ты хочешь, побеседуем и так. Но почему же ты до сих пор не сказал ни слова? Кроули? — Азирафаэль вглядывается в змея, и улыбка его медленно гаснет. На лице проступает беспокойство, словно трещины в высыхающей породе. — С тобой всё в порядке? Он осторожно дотрагивается до нагревшейся на солнце чешуи. Проклятия не чувствуется. Одной проблемой меньше — значит, его не превратили насильно в змея князья Ада, лишив возможности менять облик. Азирафаэль не уверен, что они так могут, но многое указывало именно на такой исход событий. Значит, Кроули стал змеёй по своей же воле. А в этом обличье он ощущается совсем по-другому — скрыт от взоров и незаметен для всех, в первую очередь для стражей Эдема. В своё время Кроули прозорливо прокрался у всех под носом, и никто даже не почувствовал присутствия демона. А если Кроули превратился потому, что ему кто-то угрожает? Нет, он сразу бы позвонил и спрятался у него в магазине, а не остался бы здесь без защиты. Сняв пиджак, Азирафаэль аккуратно садится на диван рядом с клубком из пледа и змеи. — Кроули, в чём же причина? Ты плохо себя чувствуешь? Это я, Азирафаэль, я могу тебе помочь в абсолютно любом деле. Что же ты молчишь? Но змей не просто молчит — он даже никак не реагирует на слова ангела, словно тот для него предмет мебели, не более. — Или же это… из-за меня? *** — Мы говорили о пустоте в душе. Отчего она возникает, доктор? — Обычно это результат потери. Потери кого-то конкретного, например, близкого. Но также и результат утраты надежд, чаяний, мечты. Также пустота возникает, если человек отчаянно хочет получить что-то, но в итоге никогда не получает. Это желание и проедает дыру в эмоциях, парализует их. И, по большей части, чувства исчезают, сменяясь крайне негативными состояниями. Человек ощущает онемение, пустоту, безразличие, упадок сил, подчас редкие вспышки беспричинного раздражения. В зависимости от чувствительности психики индивида, состава его окружения и обстоятельств жизни, эти негативные состояния могут стать очень глубокими и опасными. До такой степени, что человек, упавший в эту яму, сам собой не выздоровеет. — Это результат потери надежды? Результат краха всех усилий? — Да, мистер Кроули. Вы кого-то или что-то утратили? Неважно, частично или полностью. — Я… простите. — Конечно, сделайте паузу, чтобы собраться с мыслями. — Я помню тот момент, когда увидел доказательства того, что мой… друг погиб. Я был уверен, что больше его не увижу или что-то типа того… Как оказалось, его не так-то просто убить. Он выжил. Но в тот момент, доктор, когда я рассказал ему о том, что чувствую… Он решил, что я говорю о ком-то другом, а не о нём. «Я думал, что мой лучший друг погиб». У него даже не промелькнуло мысли о том, что это он — мой лучший друг. И других просто нет. — После этого вы продолжили общаться? — Да. Как и прежде… Словно ничего не случилось. Словно ничего не имеет значения. — По вашему, как посторонний человек мог бы охарактеризовать ваши отношения со стороны? Они были приятельские? Дружеские? — Нас принимали за любовников, доктор. Что, молчите? Сидя рядом со мной, он мог с улыбкой сказать, что мы даже не друзья. И в какой-то момент я уже не был способен делать вид, что это нелепая шутка или отговорка. — Это продолжается и сейчас? — Сейчас он больше не говорит подобного, но и не утверждает противоположного. Я не знаю, кто я для него. Собачка, которой звонят, потому что стало скучно? А когда надоедает, всегда можно прогнать. Я устал прощать. Я не могу отказаться от общения с ним, но одновременно с этим у меня больше нет сил ни на что. Кажется, я дошёл до предела. *** — Я обидел тебя, Кроули, и даже не заметил этого? — сожалеюще пытается угадать Азирафаэль. — Я сейчас сам напоминаю себе Иова. Его наказал Бог, а он плакал из-за того, что грешен настолько, что даже не способен осознать своего греха. Вот и я… Что я сделал не так? Дай хотя бы намёк. В пустой квартире тихо. На такой высоте нет уличного шума, и соседей тоже не слышно. Змей не шевелится, застыв в одной позе. Уснул или притворяется, а на самом деле всё внимательно слушает? — Ладно, я скажу, что мы друзья, — сдаётся ангел. — И скажу, что на самом деле ты, кхм, мне нравишься… Да, нравишься в достаточной степени. Как личность… не как демон. Пристально смотрит за реакцией змея. Тот лениво дёргает языком в его сторону и всё равно молчит. — Хорошо, — чуть покраснев от лёгкого раздражения, Азирафаэль хлопает себя по коленкам. — В качестве демона ты тоже не вызываешь у меня, эээ, гнева или отвращения. Если бы ты, как и я, был ангелом, то нас бы обоих убили после несвершившегося апокалипсиса. Так что нас спасло это качество. В этом плане оно, как бы сказать, является твоим свойством, которое ты используешь так, как считаешь нужным. А не так, как тебе предначертано Богом или дьяволом. Я… я уважаю это, да. Пожалуй, я бы даже добавил, что чёрные крылья вполне симпатичные. Змей будто начинает заинтересовываться. Шевельнувшись, он принимается медленно переползать на его колени, периодически пробуя воздух языком. Непонятно, на что смотрят неподвижные зрачки. — Очень красивые крылья! — немедленно переобувается Азирафаэль. — Чёрный — благородный цвет. Имеет точно такое же право на существование, как и все прочие. И чешуя на щиколотках — тоже очень интересная особенность, я бы даже сказал, пикантная и красивая, а так же, эээ, практичная. Удивлён, что я помню? Первую тысячу лет мы оба ходили преимущественно босиком. Конечно же, я помню такие детали. У меня хорошая память и подчас я бы желал многое забыть. Хотя в основном преимущественно делаю вид, что не помню… В общем, в твоём облике всё замечательно, Кроули! Так что смело возвращайся обратно. И одежда у тебя всегда модная, стильная и соответствует времени. Если я ношу что-то по привычке, это не значит, что я никогда не мог оценить твоих стараний. Ах, наверное, ты хочешь подтверждений моим словам? Ладно… — ангел прикладывает палец к губам, задумавшись. — О! Мне нравился твой образ с распущенными длинными волосами, без бороды или усов. Во времена ковчега и во времена, когда мы воспитывали будущего не-антихриста. Мы шли в бар, а ты распускал свою «марсельскую волну». Ещё сзади прихватывал немного волос, чтобы смотрелось более изящно. Ну как, я убедил тебя? Солнечные лучи сменили угол, и плед медленно остыл. Утро осталось позади. Змей разлёгся на тёплых коленях, положив сверху на кольца подбородок. Да, такая большая змея определённо тяжёлая, но Азирафаэлю не до этого. — Если я всё это время вёл себя по отношению к тебе, как… — он подбирает слово, поморгав на потолок и решившись. — …эгоист, то прости меня. Вспомни моменты, когда я сам с радостью шёл к тебе навстречу. Я мог бы сделать вид, что не заметил тебя в толпе или не получал твоего приглашения, но нет. Я же был рад тебя видеть… всегда, Кроули. Это правда. Разве я избегал тебя, когда ты предлагал провести время вместе? Разве я сам не предлагал тебе этого? Мне это нравилось! Да, мне не так много нужно общения. Бывают моменты, когда я не в духе или занят, но разве не у всех так? Или я… или моя ошибка состояла в том, что моих действий было недостаточно и ты всё равно ощущал себя брошенным и незначительным? Я должен был не показывать свои искренние чувства, а вместо этого лишь говорить? Но я вовсе не знаю, что следует говорить, Кроули, — Азирафаэль трагически качает головой, вдруг потеряв присутствие духа. — Я не знаю. Поняв, что реакции не будет, он робко гладит змея по гладкой чёрно-красной спинке. Да уж, он безнадёжен, раз снова выбирает действия… — Да, я много боюсь, — с достоинством признаётся он. — И если бы ты знал Небеса, то отлично бы понял с самого начала. Но и твой Ад не сахар: он ведь долго стремился поймать нас на горячем и обвинить в сотрудничестве. И, о мой лорд, ведь поймал… Если бы я не подменил тогда нашу совместную фотографию, что бы с тобой случилось? Почему ты никогда не боялся? Это глупо, Кроули, нам никак нельзя быть беспечными, до самого конца. Но это никогда не означало, что я отказываюсь от тебя, никогда. Разве не большее мужество нужно, чтобы следовать этому пути, до самых глубин своей души осознавая весь ужас разоблачения, означающий для нас судьбу страшнее, чем даже небытие? Он смелее, но так же ласково проводит по изгибающемуся тёплому телу, по плоской голове. — Возвращайся… Пожалуйста, возвращайся, Кроули, — шепчет он, и на смену прочим маскам эмоций вылезает настоящее выражение страдания. — Я сделаю всё, что захочешь, только скажи… *** — Независимо от того, как ваши отношения выглядят со стороны, вы лично, мистер Кроули, кем считаете его для самого себя? — Честно вам скажу, доктор, сложно подобрать слова. — Вы не обязаны использовать стандартные выражения или называть типовые человеческие роли. Попробуйте использовать все возможные выражения языка так, будто вы художник, описывающий картину. — Я был бы счастлив, даже если бы во всей вселенной не осталось никого и ничего, кроме нас двоих. Нет, он не моя путеводная звезда. Свой путь я прекрасно знаю. Я не мечтаю, как некоторые, о том, чтобы быть похожим на него. Наши отношения или разговоры — это часть меня. Изначальная, неотделимая. Кто он для меня? Для меня нет иного способа существования. Я так живу. Это моя жизнь. Понимаете? Если не будет его — не будет и меня. Пауза. — Но в ответ, для него я — лишь маленькая, незначительная часть его полноценной жизни. Скажите, доктор, смогли бы вы прожить в таком состоянии, смеси из эйфории, горя, радости и отчаяния, — целых шесть тысяч лет, от самого создания Ада и Небес? Я помогал всё это время вам, людям, как мог, или хотя бы не делал вашу жизнь хуже. Но теперь мне самому нужна вся ваша помощь, и таблетки тут не сработают. *** День клонится к закату. Оранжевые блики играют в стёклах противоположных домов, окрашивают белые стены пожаром. В большую комнату больше не проникает иных лучей, кроме отражённых. Если бы в тёмном кабинете были открыты окна, то этот пожар пронзал бы квартиру насквозь, словно огненное копьё. А без этого она медленно погружается в алые сумерки. — В чём же мне ещё признаться тебе? — негромко произносит Азирафаэль, отрешённо, практически без эмоций пялясь на панораму города. — Мне нравилось пить с тобой вино. Если подвергнуть беспристрастной оценке мою жизнь, то я бы отметил эти моменты встреч как, пожалуй, самые приятные моменты моей жизни. Не знаю, почему. Это было как-то… по-особенному. Необычно. Как будто в тот момент создавалось и существовало нечто, чего раньше не было никогда в природе. Нечто уникальное, неповторимое, невозможное. И мы это делали вместе. Но это не было божественным чудом. Это было что-то новое, не созданное ни людьми, ни богом. И то, чего не могли воспринять ни люди, ни бог. То, чему нет названия, и то, что никогда не было записано в плане по обязательному, неостановимому апокалипсису. Мы создали то, чего не может постичь Бог. Он не видит, и он не может ни одобрить, ни запретить. Нас считали предателями за сотрудничество с «другой стороной». Но разве это было сотрудничество? Мы могли для упрощения работы друг друга выполнить пару-тройку дел. Ты — дела за Небеса, которые поручили мне. А я — несколько дел для Ада, которые предназначались тебе. Но разве это было всё? Всё, чем ограничивалось наше общение, просто взаимная выгода? — ангел устало закрывает глаза. — Это никогда ей не было. Мы просто жили. И по-другому у нас вряд ли получится теперь жить. Он подсовывает руки под змеиные кольца, снимая с коленей. Ложится на диванчик, расположив змея рядом с собой, у груди. Успокоительно поглаживает по носику. Змей, приняв ненавязчивые прикосновения, устраивается вплотную и не уползает. — Тебе, наверное, интересно, о чём я только думал в сорок первом году. Я ведь понял, что ты впервые берёшь в руки человеческое оружие. При том, что я, ангел, не раз держал его в руках в разные времена. Тебе интересно, о чём я думал, когда просил тебя стрелять. Многое тебе должна была сказать брошюра с инструкцией к фокусу, но это совсем не то же самое, если это скажу я. Я рисковал своим живым телом не потому, что я такой дурак и из упрямого бахвальства хотел показать фокус каким-то людям. Нет. Мне казалось, что рядом с тобой со мной никогда не сможет случиться абсолютно ничего плохого. Ужасы адских мук, что могут мне грозить; тот безжалостный хаос, что творится на Небесах; опасность того, что нас разоблачат, злые люди, развоплощение тем идиотом, апокалипсис, я в чужом теле… Рядом с тобой я забываю… обо всём. *** — Я последовал вашему совету начать с малого, завести домашнее животное. Я завёл. Вы сказали, что маленькое и глупое трудно осуждать, потому что его намерения бесхитростны и чисты. Но как переключение поможет мне справиться с этой проблемой? Потом я заведу себе ребёнка и подружусь с ним — они не такие противные, как взрослые. Но я делал так не раз, это не могло оттянуть фокус моего внимания в достаточной степени, а лишь временно облегчало боль и пустоту. Забота о другом — помогает, как анестезия, но не решает проблему. Мы не можем заставить другого человека вести себя и чувствовать так, как нам нужно. — Пожалуй, мне не стоит предлагать вам попробовать переключиться на кого-то ещё? Завести новый роман. — Я знаю, как это звучит из моих уст. Ведь обычно так не бывает. Это фантастика, фантазия, чтобы подходил всего один человек из всего многообразия мира. Так не бывает. У всех других людей полно партнёров, находится замена, один лучший друг уходит, его место заменяет следующий. Отгорает, проходит, расцветает снова, как в первый раз. Вы периодически моногамны, люди, вы рассчитаны переживать такое. Но я не человек, доктор. Вы знаете, у многих зверей есть невосполнимые потери. То, от чего они не могут отказаться. То, чего они не могут вырвать из своей груди и заменить другим. Если лишить их этого, они добровольно умирают в мучениях. — Если вы скажете ему об этом точно так же, как сейчас сказали мне, как вы думаете, как он отреагирует? *** Город зажёг ночные огни. Если смотреть с такой высоты, то их пульсация и движения так похожи на древнее ночное небо, где каждую звезду и пульсар можно было потрогать ладонью. В квартире горит несколько неярких торшеров да подсветка на кухонном гарнитуре. И то потому, что Азирафаэль решил приготовить себе чай. Нарушив все правила приличия, установленные самим собой для самого себя, он забирается с ногами на диванчик, зябко закутавшись в плед. Не то чтобы ему физически холодно на самом деле, но сидеть без покрытия сверху ощущается необъяснимо беззащитно. Под пледом ползает змей, обвиваясь вокруг талии. Высовывает голову, почувствовав горячую кружку, трепещет языком и снова прячется в шерстяной ткани. Азирафаэль улыбается этому моменту, и печаль в этом выражении ему скрыть не удаётся. Да он и не пробует. Сжимая кружку, он пытается рассмотреть за набежавшими светло-серыми перьями облаков звёздное небо. — Я останусь с тобой, Кроули, даже если ты будешь в этой форме до скончания веков, — обещает он. Его голос выровнен, а лицо спокойно смертельной маской покойника. — Даже если ты больше никогда не заговоришь, для меня это не будет иметь никакого значения. Я буду покупать тебе мышей. Или, если хочешь, я буду готовить тебе вкусные кусочки мяса? Я умею готовить. А если в животной форме тебе не нужно питаться, то я всегда смогу налить тебе вина. Один бокал себе, а другой обязательно тебе. Конечно, нам проще будет жить вместе в моём магазине. Я перевезу твои цветы и буду ухаживать за ними… Зимой подчас пол у меня холодный, но я расставлю везде обогреватели. Зябкими вечерами камин будет гореть, и ты можешь нежиться, кутаясь в плед в кресле около него. Когда настанет весна, мы отправимся за город, на пикник в какой-нибудь яблоневый сад, и ты сможешь порезвиться в свежей мягкой траве. Будут цвести луга под ярким согревающим солнцем, и ты всё увидишь. Алеющие листья, запахи жареных каштанов и кленового сиропа. Я покажу тебе все новые пьесы, которые только поставят. Будут падать снега, а город оденется рождественскими огнями… можешь спать, если хочешь. До следующей весны. Ничего не имеет значения, ничего… *** Щёлкает замок входной двери. Слышатся знакомые шаги, а затем в комнате появляется не менее знакомая фигура демона. — Кроули! — задремавший было Азирафаэль вскрикивает и подскакивает на диванчике. Потревоженный змей лениво водит головой и прячется обратно под плед. Азирафаэль бросает полный ужаса взгляд на торчащий змеиный бок, потом снова на Кроули. — Ангел? Что ты здесь делаешь? — будто бы нисколько не удивившись ни вторжению, ни излишне эмоциональной реакции, Кроули бросает на барную стойку пакет из зоомагазина и снимает очки. Азирафаэль стреляет глазами на надпись на пакете. Быстро сунув ноги обратно в туфли и одёрнув жилетку, выпрямляется. — Я, это… зашёл тебя проведать, — пробует улыбнуться он. — Ты не отвечал на звонки подозрительно долго, вот я и решил прийти лично. Захожу, смотрю, а тут твой, эмм, питомец ползает. Я решил его погладить немного, а потом уйти. Кто же знал, что ты вернёшься так скоро? Кроули прислоняется поясницей к краю барной стойки, складывает руки на груди. — Ты же не перепутал меня с ним? — Ах, что? Конечно же нет! Как я мог перепутать? — в глазах ангела плещется безуспешно скрываемая паника, да ещё и улыбка испуганная. — А знаешь ли ты, что я могу слышать всё, что слышат змеи? — удивительно спокойно роняет демон. Или скорее — подозрительно спокойно?! Повисает неловкое молчание. Кроули сверлит испытующим взглядом Азирафаэля. — Слышишь… прямо всё, что говорят вокруг? — сдавленно уточняет Азирафаэль, сделав неловкий жест рукой и беспомощно улыбнувшись в нелепой надежде, что всё вовсе не так, как он понял. — Ты не осмелишься сказать мне это в лицо, да? — припечатывает Кроули с едва уловимой злостью, и последние сомнения рассеиваются. Он был свидетелем всему этому фарсу. «Позор, Азирафаэль». От стыда ангел прикрывает веки. Встретиться сейчас взглядом с демоном смерти подобно. О, эти жёлтые глаза! Требовательные и не дающие никакой возможности отвертеться. Азирафаэль вдыхает и выдыхает снова, поднимается с диванчика. Вряд ли тут нужны ещё какие-то объяснения. Несмотря на бесконечные книги, окружающие его, правильные слова всё ещё были самым его уязвимым местом. — Кроули, ты не мог бы ненадолго превратиться в змею? Кроули медлит несколько секунд, изучая его и даже не спрашивая, зачем ему это представление после всего случившегося. Кажется, от демона больше не исходит враждебности. Кроули молча распутывает руки и перекрещенные ноги, и практически мгновенно перетекает вместе с одеждой в свой змеиный облик огромной эдемской змеи, которая и человека запросто проглотит. Он ползёт к ангелу, держа верхнюю часть длинного тела высоко над полом. Азирафаэль приглашающе раскрывает руки, и змея как будто даже ускоряется. Ангел принимает его свои объятия, обнимает за большую треугольную голову и шею, без сомнений прижимаясь щекой к пёстрой чешуе. Теперь он точно никогда в жизни не перепутает. Выждав минуту, Кроули перетекает обратно в свою человеческую форму, оказываясь в тех же не дрогнувших ни на мгновение объятиях. Возникшие руки Кроули, наконец, могут обнять в ответ, утешающе погладить по спине. Азирафаэль никак не прекращает стискивать его, ничего не говоря, и нежные ладони теперь на демонических лопатках. Лицо ангел упорно прячет у него на плече, целиком накрытый алыми волнами волос, стесняясь показаться. Пряди, словно живя своей жизнью, принимаются щекотать его ухо и щёку. Азирафаэль, не выдержав щекотки, поднимает голову. С очаровательным удивлением замечает: — Кроули, это твои волосы? Ты изменил причёску? — Думал, ты никогда не заметишь. Азирафаэль старательно краснеет. Конечно же, тот прекрасно слышал его слова о предпочтениях. Боже, что может быть ещё более смущающим… И неизвестно — от этого ещё больнее или он должен испытывать радость? Азирафаэль кладёт голову обратно и на этот раз с облегчением разрешает себе закрыть глаза. Теперь всё в порядке. Ему больше ничего не угрожает. С уголка глаза скатывается слеза и впитывается в тёмную одежду на плече демона. — Скажу только одно, — пересохшим горлом произносит Кроули. — Если ты вдруг увидишь у какой-нибудь змеи две милые крохотные ножки, знай: это не ножки. Ангел шевелится, проходится по его спине растопыренными пальцами, словно пытаясь целиком забрать себе. Двигает головой, зарывается в волосы, отодвигая их в сторону, трётся носом и губами об его шею. Отвечает так, словно говорит о другом, не имеющем отношения ни к каким условным «ножкам». — Я знаю… Теперь я знаю.