уничтожение

Еще более ледяные, нежели всегда, пальцы стучат по клавиатуре. Бездумно. Мысли Федора далеко от штаб-квартиры. Они находятся в уютной квартире парня, что он столь недавно звал домом и... чёрт. Эспер откатывается на кресле от стола и зарывается ладонью в свои тёмные волосы. Опять в голове одни и те же мысли, это так выматывает и выводит из равновесия. Достоевский поднимается с кресла и уходит на кухню. В квартире пусто, как и внутри. Только если ко второму он привык уже давно, то первое вдруг стало так неправдоподобно, будто глупый сон, а когда он проснётся, всё встанет на свои места — он проснётся около ноутбука и увидит стоящего в проходе Чую, который не успел ни слова еще произнести. Только жизнь — не сказка и чуда не бывает, и каждый день просыпается он на холодном столе в мёртвой тишине, вдруг ставшей такой неуютной. В попытке сбежать от воспоминаний парень уходит на балкон, откуда можно наблюдать лишь за старыми домами с выбитыми окнами и облетевшей краской. Один из самых неблагополучных районов Йокогамы, чтобы не нашли. Такой вид непривычен, когда обычно он мог наблюдать за красивыми многоэтажками и едва видеть внизу ходящих людей. Он достает пачку сигарет. Тех самых, что Накахара ему отдал, когда у него кончились, а он так ими и не пользовался, ибо из-за дыма рыжий кашлял. Фёдор достал зажигалку и вдруг замер. Они уже давно не живут вместе, а что-то все еще останавливает. Глупо. Пачка сигарет отправляется на пол комнаты, пока взгляд блуждает по спальне, цепляясь за каждую мелочь. Все, как и должно быть, как было всегда, но в то же время что-то не то. Что-то внутри неимоверно давит. Русский потерял счет дней. После возвращения «домой» прошла неделя? Месяц? — Я не знаю, за что ты мне мстишь, но получается великолепно, — голос тихий и чуть хрипящий от холода. Нет, на улице тепло, пусть и моросит мелкий дождь, холодно внутри здания. Раньше тут было лучше, а сейчас даже Иван перестал заходить, лишь бы не видеть состояние Фёдора. Видимо, выглядит он действительно ужасно — почти полное отсутствие спокойного сна сказывается. И нет, дело даже не в «супер важной работе». Со сном приходят воспоминания не столь давних дней, когда все было даже лучше, чем хорошо. Фёдор теперь работает ночами напролет и уходит лишь на рассвете, ибо ненавидит его. Даже тут Чуя постарался и теперь они оба делят одно убеждение: «Рассветы — это то, что я ненавижу больше всего». Только вот причины разные. Накахара — так как с наступлением утра просыпается город, столь манящий и чарующий по ночам, когда почти все спят. Утром снова начнётся шум машин, вечно спешащие люди. Ночи по-своему прекрасны. Не только умиротворяющей тишиной, но и мыслями, которые возникают только в темноте, именно тогда можно понять себя, чего, в частности, сейчас не хватает многим. Фёдор же невзлюбил их, когда в один день проснулся в оглушающей и несвойственной этой квартире тишине. Не было шума воды из ванной, не был слышен будильник или чайник, который рыжий всегда ставил по утрам. Может, проспал и он уже на работе? Но нет, часы показывают начало восьмого. Неприятное ощущение поселилось внутри, в то время как Достоевский поднимается с кровати, где только недавно лежал с Чуей, ибо тот особо слёзно молил с ним поспать. Наверное, стоило еще тогда что-то заподозрить. Квартира пуста. Это было ясно изначально, но не хотелось верить. Аметистовые глаза внимательно осматривают комнату, а ладони сжимаются в кулаки, пока ногти до боли впиваются в кожу. Взор падает на записку, оставленную на тумбочке. Ну конечно, Накахару просто вызвали пораньше на работу. Парень сам себе не верил, пока пытался придумать этому всему оправдание, слишком ясно, но что-то заставляет сомневаться. Говорят, что надежда умирает последней? Его надежда умерла в тот же момент, когда он пробежал глазами по листку. Почерк Чуи, несомненно. Читать пришлось несколько раз, чтобы смысл стал ясен. Холодные руки выпускают листок и он падет на пол, открывая взор на свое небольшое содержание. Он будто специально выводил каждый символ. «Я должен уйти. Прости меня за все. Через неделю вернусь в квартиру. Если разгорится война, пожалуйста, сделай то, что сделал бы до этого.» Расписывать все причины смысла не было, да и зачем — и так тяжело. Записка была готова давно, ведь Чуя знал, что когда-то придется. Он оттягивал момент, но, похоже, дотянул до крайности. Это он понял в один из вечеров, пока Достоевский мирно засыпал рядом с ним. Осознание пробило стрелой. Если он не уйдет сейчас – будет только хуже. Он пробудил в Фёдоре давно похороненную нежность и любовь, а сам привязался. Снова. И снова будет больно. Накахара ушёл, когда только встало солнце, в ту ночь он и не спал. Тихо собравшись, он оставил давно написанную записку и вышел из своей же квартиры. Неделю планировалось прожить в «Intercontinental Yokohama Grand Hotel», чтобы дать время Фёдору собраться и уйти. С собой лишь вещи первой необходимости, которые уместились в одном чемодане, что рыжий вёз за собой. Почти шесть утра и город лишь начинает просыпаться, а потому машин на пути почти не встречается. Идти до отеля не столь далеко, и всего через полчаса Накахара заходит в свой номер на долгую неделю, а после заваливается спать, не желая ни о чем думать. По крайней мере, сейчас. Будит звонок телефона и Чуя тут же достаёт мобильный из кармана, смотря на имя адресата. Время уже пол восьмого утра и звонит не босс, так как парень заранее взял отгул по причине плохого самочувствия. Вызов сброшен тем же, кто и звонил, но не проходит и секунды, как телефон снова показывает знакомый номер. Фёдор звонит раз за разом и, не дожидаясь ответа, сам сбрасывает, чтобы позвонить снова. Ему нужно, чтобы Чуя ответил, а тот не может — знает, что если ответит, точно не сможет все оставить и уйти. Хочется выть, но Накахара лишь сбрасывает входящий звонок и выключает телефон, после чего откидывает его в сторону. И для обоих это стало точкой невозврата. С того момента прошло чуть больше месяца. Чуя, как и обещал, вернулся домой лишь через неделю и все выглядело так, будто ничего и не было, будто его не было только пару часов из-за работы. Только не было чужого плаща и обуви, не было его вещей и на кухне не стоят горы кружек. Все напоминало о другом человеке, но в то же время не было ни единого доказательства, что он тут когда-либо был, тем более — жил. Будто это лишь иллюзия, а все воспоминания — игры фантазии. Фёдор ушёл в первый же день. Ушёл и вернулся на следующий, чтобы забрать все оставшиеся вещи. Находиться в, теперь чужой, квартире было невыносимо трудно. Глаза цвета аметиста в последний раз прошлись по кухне, где он так часто проводил время за ноутбуком или наблюдая, как Чуя готовил. Прошлись по ванной, где они так часто сидели вместе, просто потому, что так хотелось обоим. По гостиной, где они сидели по вечерам на подоконнике и смотрели в окно, обсуждая что только в голову придет. По спальне, куда он чаще заходил не чтобы спать, а чтобы посмотреть на спящего парня. Привязанность — проклятие. И он в этом убедился, пока бежал по улицам от места, что звал домом. Сердце, что ничто раньше не могло заставить биться, колотилось о ребра как сумасшедшее, будто желая покинуть это убитое изнутри тело и не видеть этой черной израненной души. И неужели человека, которого звали Бездушным демоном, мог убить уход лишь одного человека? Раньше — лишь пешки. Сейчас — личного солнца, что зашло за горизонт и больше не видно его теплых лучей. Достоевский ненавидел эти яркие волосы парня, которые вселяли надежду и так влекли. Он их ненавидел, но в то же время неимоверно любил, желая касаться их еще чаще. Они обжигали ледяные руки и сердце, прямо как настоящее пламя. От них исходило тепло, то самое, что Достоевский избегал, но все равно неизбежно возвращался к нему. И лишь привыкнув к этой боли можно ощутить ее отсутствие. В тот момент он потерял свое единственное солнце. Он никогда его не искал, но так уж вышло, оно нашло его. Нашло, вынудило демона протянуть ледяные руки к теплым лучикам и исчезло. Покинуло и без того убитого парня, который поклялся больше никому не показывать то, что видел Чуя. Сам себе поклялся больше не чувствовать то, что пробудил в нем рыжий. Пробудил и сам же похоронил, оставив после себя лишь счастливые воспоминания и ненавистную реальность. Размышления вдруг прервал звук уведомления. Парень вернулся в тёмную комнату, что освещали лишь несколько экранов и посмотрел на огромный монитор, посреди которого красовалась небольшая вкладка с зашифрованным текстом, понять который могли только крысы. В миг на губах показалась кривая усмешка, скрывающая за собой огромную боль. Достоевский медленно подходит к рабочему столу и садится в кресло, оттягивая момент как можно сильнее. — Я возненавидел рассветы, потому что с ними ушел ты, — Фёдор еще лишь раз взглянул на фотографию улыбающегося рыжего, прежде чем нажал кнопку «Enter».