От признания до забвения

      Всё слилось в одну бесконечную чёрно-алую круговерть.       В ушах шумела кровь, но эта кровь была везде, буквально везде, куда бы он ни посмотрел. Ему казалось, что он не может дышать, и он не понимал, от паники это или от сильного удара клюшкой по ребрам, который подарил ему Рико напоследок. Он просто судорожно хватал ртом воздух, чувствуя, как сокращаются все мышцы в теле, и не видел ничего. Только чёрно-багряный круговорот, от которого желудок сводило рвотным позывом.       Когда Жан вошел — нет, ворвался — в комнату, это было именно то, что он увидел первым: кровь. Много крови.       Несколько секунд ему потребовалось на то, чтобы оценить обстановку, и ещё две — чтобы закрыть дверь на замок: уже не имело значения, что здесь это запрещено. Ему показалось, что никакое наказание не может идти в сравнение с тем, что только что произошло. Кевин сидел на полу, боком прислонившись к своей кровати, перед ним стояла раскрытая спортивная сумка, которая всегда лежала в глубине их шкафа. Одна его кисть — левая — была обмотана подобием бинта, который уже насквозь пропитался кровью. Кровь была на паркете, капнула на покрывало, кровь была на лице Кевина — и Жан, щурясь, силился понять, откуда — от побоев или всё та же, с руки. На руку Жан пока просто боялся смотреть — лишь бросил мимолетный взгляд, увидел месиво и тут же отвел, пытаясь распознать эмоции на лице Кевина. Дэй же сжимал в здоровой правой руке какой-то конверт и бумажник, зависнув над этой сумкой и содрогаясь, как будто через его тело ежеминутно пропускали разряд тока.       Жан рухнул на колени рядом с ним.       Он всегда был очень осторожен в проявлении эмоций: научили годы в Гнезде. И даже после чудовищных побоев ни он, ни Кевин не позволяли себе лишнего заботливого слова в отношении друг друга: просто принести стакан воды, помочь сделать глоток, молча отмыть от крови лицо, дать отдохнуть в тишине. Но сейчас ситуация показалась ему совсем иной. Потому что левая рука Кевина, та самая, которой он играл, которая так умело управляла клюшкой, как-то тоскливо прижималась к телу, и весь вид Кевина совершенно точно показывал, что это был не просто ушиб. Это было нечто гораздо хуже.       — Кевин, — выдохнул Жан, с испугом глядя в его искаженное лицо. Ему стало так страшно, как не было давно. Даже от самого жуткого взгляда Рико сердце не сжимала эта ледяная рука, холод которой сейчас проходил по каждой артерии, покрывая их тонкой коркой льда.       Кевин не отозвался. Он бросил бумажник в сумку и беспокойно огляделся, словно слепой, не понимая, что ещё ему нужно. Он и правда почти ничего не видел: глаза заволокло пеленой боли и ужаса.       Жан медленно покачал головой, не желая верить, что это не очередной ночной кошмар. Но он знал: всё самое худшее, что происходит с тобой в Гнезде и в Замке Эвермор, происходит по-настоящему. Здесь жизнь жестока как никогда.       Под дых ударили воспоминания. С самого знакомства Жан испытывал к Кевину лишь презрение: за то, что тот так легко подчинялся Рико, за его трусость, за страх сказать лишнее слово. Но Жан не заметил, когда за этой маской презрения и безразличия начал скрывать столь непривычное для него чувство симпатии. Он действительно восхищался Кевином, почти его боготворил. Всегда помогал ему прийти в себя, когда Рико обходился с ним особенно жестоко, всегда прислушивался к его словам, всегда за него переживал — даже если отпускал колкости в его сторону, даже если открыто говорил в глаза о никчемности. Всё равно: он знал, что сделает для Кевина очень, очень многое, и внутри разливалось тепло, когда Кевин проявлял заботу в ответ.       До этого дня Жан был недостаточно повзрослевшим, чтобы признать свои чувства вслух. Он мог принять их внутри, но говорить об этом Кевину в лицо не стал бы ни за что. До этого дня. Сейчас состояние Кевина, человека, который стал ему так дорог и близок за эти годы, вселило в него самый настоящий страх, и Жану было уже плевать, кто и что подумает. Хотелось сделать всё, что угодно, даже самому испытать эту нечеловеческую боль, лишь бы Кевину стало лучше.       — Кевин, дыши, — вид его побелевших губ заставил Жана очнуться. Он положил ладони на плечи Кевина, сжимая крепче, а потом чуть встряхнул. Тот рвано вдохнул, но горло снова сжала судорога, и с губ сорвался лишь какой-то хрип. — Кевин, я здесь. — Жан не думал, что это сработает, но попытаться все же стоило. Он склонился совсем близко к уху Кевина, понижая голос до осторожного шепота, чтобы не напугать. — Кевин, s’il te plaît, respire, — в моменты паники он всегда переходил на родной язык, потому что не мог справиться с тревогой.       Неизвестно, что именно сработало, но Кевин вдруг позволил судорогам вырваться наружу, и рыдания, разрывавшие грудную клетку, наконец оказались на свободе, слетая с губ каким-то отчананным всхлипом, больше похожим на вой. Резким движением Кевин высвободился из хватки Жана, отпрянул, спиной опираясь на кровать. Он поднял голову вверх, пытаясь сдержать сбежавшие по щекам первые слезы. Разум всё ещё сопротивлялся. Он не плакал, он просто сдерживал эти содрогания всеми силами, отчаянно пытаясь дышать, но легкие горели, словно кто-то залил внутрь него бензин и кинул следом спичку.       Со второй попытки Кевин сорвал с руки повязку, втягивая воздух сквозь сжатые зубы, и наконец замер, глядя с морозящим ужасом на то, во что превратилась его кисть. Он знал, что Рико просто так не оставит превосходство Кевина над собой — но не ожидал, что он будет настолько жесток. Рико знал, что это рабочая рука Кевина, и со всей яростью целился именно в неё.       — Mon Dieu, — пробормотал Жан внезапно севшим голосом. Его глазам предстала рваная рана с открытым переломом, он видел белизну сломанной кости, и у него помутнело перед глазами. Он качнулся, не в силах оторвать взгляд. Кевин, кажется, снова перестал дышать, лишь что-то хрипел, и его плечи вздрагивали, как будто он плакал. Но глаза уже высохли, теперь в них стояло какое-то безумное выражение. — Кевин…       — Не надо, — пробормотал он сквозь сжатые судорогой зубы, и Жан даже выдохнул: это было первое, что он сказал за эти минуты.       — Дэй, черт тебя побери, — прошептал он, склоняясь ниже, — ты сейчас сознание потеряешь. Сделай вдох! — он снова перешел на французский. Видимо, в его взгляде была такая паника, что Кевин аж застыл на пару секунд, глядя в ответ. А потом попробовал глубоко вдохнуть. Грудь сковало болезненным обручем, горло этот вдох обжёг как огонь.       Такое простое действие как дыхание сейчас давалось ему слишком тяжело. Ему казалось, что его сердце увеличилось, заняло половину грудной клетки и стучало как бешеное, силясь разорвать внутренности. Он снова закрыл глаза, ощущая сильнейшее желание разрыдаться, подбородок подрагивал. Внутри растекалось, заполняя целиком, какое-то страшное чувство обреченности, пустоты и беспросветной боли. Он попробовал сделать ещё один вдох, а потом медленно выдохнул, подавляя дрожь в каждой клетке тела. Зубы стучали так, что сводило перенапряженную челюсть. Однако сердце по ощущениям всё-таки сжалилось над ним и начало уменьшаться, а попутно кто-то тушил пожар в легких. Каждый вдох давался ему чуть легче, но его всё так же трясло.       — Рико? — тихо спросил Жан, когда понял, что жизни Кевина ничто не угрожает. Того сразу передернуло. Он посмотрел на Моро затравленным взглядом.       — Не называй это блядское имя, — прошипел он, разделяя слова, и изможденно закрыл глаза. Накрыло очередной волной.       — Я помогу смыть кровь, — Жан наконец встал и направился в ванную, не желая слушать, даже если Кевин собирался протестовать. Он вернулся через минуту со смоченными тканевыми салфетками, осторожно коснулся виска Кевина, на котором остался четкий кровавый отпечаток. Дэй вздрогнул, но не отстранился. В тишине Жан терпеливо оттирал кровь, успевшую высохнуть местами. Эти размеренные действия помогли Кевину восстановить дыхание хотя бы до такого состояния, чтобы он не задыхался — этого ему было достаточно. Он глубоко и прерывисто дышал, наблюдая за сосредоточенным лицом Жана: между бровей пролегла складка, свидетельствующая о повышенном уровне тревоги. Жан вдруг покачал головой, чувствуя, как от боли сжимается сердце.       — Пить хочешь? — спросил он, выбрасывая грязные салфетки.       — Да, — прохрипел Кевин, облизывая пересохшие губы. Уже через двадцать секунд стакан с водой оказался возле его лица. Жан помогал ему пить и всё смотрел, смотрел, смотрел на левую руку. И каждый взгляд внушал ему всё больший ужас. Он ясно понимал, что означает такая травма.       — Ты… Ты ведь не сможешь больше играть, ты знаешь, — пробормотал он сипло, пытаясь не замечать белеющей кости. Кевин промолчал.       Через минуту наружу прорвались глухие рыдания, которые он держал в себе всё это время.       Кевин повторял эту фразу самому себе последние десять минут, но она отрезвила его, только когда прозвучала от другого человека. Он пока не мог осознать случившееся в полной мере, но это ощущение сковывающего ужаса внизу живота и парализованные ноги давали разуму яркий сигнал о том, что именно произошло. Не сможет играть.       — Помоги мне собрать вещи, — вдруг попросил Кевин едва слышно. Жан вытаращился на него, как на полоумного. — И если у тебя вдруг есть обезболивающее…       — Сейчас, — парень тоже наконец поднялся с пола и направился к кровати, поднимая матрас и простыню. Там действительно находился блистер с несколькими таблетками. Он задумался — но лишь на одну секунду. Сразу понял: Кевину сейчас нужнее.       Дэй жадно ухватился за обезболивающее, но не мог открыть одной дрожащей рукой. Жан терпеливо помог. Кевин проглотил таблетку почти без воды, а после замер в неподвижности, будто ждал, что она подействует прямо в эту минуту. Его лицо не выражало ничего. Грудь тяжело вздымалась. Жану не удалось смыть всю кровь, на лице осталось немного разводов, а руку трогать он попросту боялся. Но Кевин вдруг попросил сам.       — Я надену пальто, но кровь буквально капает, — он нервно хмыкнул. Плечо странно дернулось. — Надо бы её… смыть.       — Не трогай, я сейчас, — пробормотал Жан, снова молнией оказываясь в ванной. Когда минуту спустя он стоял на коленях и трясущимися руками стирал струйки крови с локтя Кевина, в нос ударил тошнотворный запах железа, и он поджал губы. Всё это не вызывало у него отвращения, он бывал в подобных ситуациях, но гораздо сильнее было другое чувство: почти животный ужас.       Окровавленные бинты лежали в мусорном ведре. Жан всё хотел задать какой-нибудь вопрос, хоть что-то узнать, спросить банальное и глупое «как ты?», но внутри был такой ураган эмоций, что он не мог позволить себе становиться сентиментальным — иначе они бы его просто разрушили до основания.       — Я могу взять только деньги и документы, и всё, — пробормотал Кевин, будто говоря сам с собой. — О, боже… — он вдруг провел ладонью по лицу, чувствуя, как надвигается новый приступ паники. — Я правда не смогу играть? — Кевин спросил шепотом, но в его голосе было такое смертельное отчаяние, что Жан решил просто молчать. — Нет, нет, этого не может быть…       Второй круг истерики — на этот раз уже серьёзный, такой, что вывернул наизнанку, оголяя внутренности, как провода. Это была уже не просто истерика, а самый настоящий нервный срыв, и, пока были силы, Кевин рвал и метал, но больше — просто говорил, говорил, говорил и выл, словно оборотень на луну, закрытую облаками. Жан никогда не видел Кевина настолько беззащитным, уязвимым, настолько напуганным, похожим на зверя, загнанного в тупик этой прожигающей насквозь болью. Жан делал всё, что мог — но этого не было достаточно. Ничего не было бы достаточно. Кевину просто нужно было выплеснуть всё, что копилось внутри долгие, долгие годы и наконец нашло выход в этой сломанной руке и сломанной жизни.       Когда Кевин, побледнев до цвета бумаги, наконец немного успокоился и лишь прерывисто дышал, чувствуя вкус соли во рту, прошел целый час с начала сцены. Жан всё это время сидел рядом, говорил на ухо, бормотал что-то на французском, а когда Кевину стало совсем уж плохо и казалось, что от боли и ужаса у него вот-вот остановится сердце, он взял его за руку и сжал так крепко, как только мог. И не отпускал.       Кевин вдруг встал, пошатываясь и тут же опираясь здоровой рукой о стену. В глазах двоилось, но видел он уже лучше. Тогда он взял пальто, принял помощь Жана в его надевании, бросил в карман бумажник и осмотрел комнату беглым взглядом. Острая боль тысячью игл пронзала сердце, когда он понимал, что придется оставить и свои любимые книги, и карту над кроватью, и безделушки, к которым успел привыкнуть. Конечно, это казалось ерундой по сравнению с тем, что ему сулил жуткий перелом кисти, но он так усиленно старался не думать об этом, что даже заболела голова. Тем не менее, обезболивающее смогло притупить боль в руке, теперь она выделялась не так остро и он даже смог трезво поразмыслить и понять, что больше ничего брать с собой он не будет.       — Спасибо, — Кевин вдруг повернулся к Жану, окидывая его пристальным взглядом. Тот стоял в одних шортах и футболке, подавляя внутреннюю дрожь, которая сотрясала его тело. Худые мускулистые ноги были такими же бледными, как и остальные открытые части тела. На нём не было лица. В ответ на благодарность Кевина он лишь пожал плечами, но когда тот развернулся, собираясь выйти, вдруг заговорил:       — Кевин. — Тот обернулся через плечо. — Я буду скучать.       Кевин пораженно застыл. Никогда он не слышал от Жана подобного признания, но сейчас весь его вид говорил об искренности этих слов. И Кевину вдруг снова захотелось рыдать.       — Я тоже, — пробормотал он.       — Нет, я не… Я не об этом, — Жану пришлось опереться ладонью о стену, чтобы не упасть. Он внезапно перешел на французский: так было легче изъясняться. — Кевин, я… Я успел так полюбить тебя, ну, за все эти годы. В моей жизни никогда не было таких людей. Так что я говорю искренне. Я буду скучать по тебе.       — Полюбить? — растерянно пробормотал Кевин.       Жан не находил слов. Его трясло, как в лихорадке. Он сделал шаг вперед, чтобы быть ближе, и прерывисто вздохнул, закрывая глаза. И так слов уже не вернешь, нет смысла останавливаться на полпути.       Время замерло вокруг них, будто загустело, даже рука не могла быстро пройти сквозь толщу замедленного воздуха. Потому Жану казалось, что прошли минуты с того момента, как он закрыл глаза, и до того, как всем телом ощутил тепло Кевина. Он крепко обнял Жана здоровой рукой, так крепко, словно, не сделай он этого, Жан рухнул бы в пропасть. Было в этих объятиях что-то страшное, судорожное и тоскливое, но Жан прижался к Кевину, обеими руками обхватывая его торс, забывая про все свои синяки на ребрах. Просто вдыхал слабый запах его парфюма вперемешку с потом и кровью, чувствовал тепло кожей, пытался впитать его в себя, запомнить, ввести инъекцией внутривенно, запрограммировать. Ладонь Кевина вдруг сжала затылок Жана в странном заботливом жесте, и он чуть не застонал от отчаяния.       — Je t’aime, je t’aime, je t’aime, — бормотал он, задыхаясь от собственных эмоций и не понимая, что большая их часть — переживания за Кевина. — Береги себя. Я буду скучать, — отстраняясь, Жан горячо прошептал это на ухо Кевину, губами скользя по коже, будто невзначай — не мог отказать себе в этой вольности. Кевин сжал его предплечье, глядя в глаза с глухой тоской.       — Я не оставлю тебя здесь. Пока не знаю, как, но вытащу, — он ответил так же на французском. Потом чуть задумался и зло сжал челюсти от какой-то особенно неприятной мысли. — Когда он будет допрашивать, просто молчи и всё отрицай. Я… Нет, не хочу даже думать, — он вдруг зажмурился. — Я ушел сам. И ты об этом не знаешь.       — Само собой, — голос Жана звучал глухо. Коленки подгибались.       — Я вытащу тебя, — повторил Кевин, а потом вдруг коротко коснулся губами лба Жана, бросил на него ещё один тревожный взгляд и вышел из комнаты так быстро, как позволяло его лихорадочно-судорожное состояние. Его шаги были нервными и кривыми, но он ступал как можно тише. Рико наверняка был где-то в другом месте, но всё равно стоило быть предельно осторожным.       Жан рухнул на кровать, начиная сначала истерически смеяться, а потом — рыдать. Слёзы стекали в уши, когда он до крови сжимал руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и пытался заглушить собственные всхлипы. Лоб горел прикосновением губ Кевина.       Рука болела так, словно её снова и снова протыкали раскаленным штыком, но по пути из Эвермора Кевин не останавливался и не оборачивался, а перед глазами стояло встревоженное лицо Жана, с которым он его провожал. Только благодаря этому Кевин продолжал идти, зная, что сможет отпустить напряжение во всем теле, только когда окажется в безопасности.