Зеркала душ
5 сентября 2023 г., 19:40
Душа Максима Львовича, как и у многих других учителей, напоминала библиотеку. Светлую, просторную, с высокими деревянными стеллажами и вытянутыми стрельчатыми окнами. Максим Львович вообще очень любил порядок, бодрость и чистоту.
Конечно, отражение души менялось постоянно, но в целом сохраняло один и тот же вид — пока сама душа не изменялась, разумеется. Проще всего было разглядеть её, пристально посмотрев человеку в глаза. Тогда отражение появлялось в зрачке.
Отражение могло быть конкретным местом, как у Максима Львовича, могло рисоваться лишь в общих чертах (свет-темнота, основная цветовая гамма…), а могло даже быть пустотой. Но это часто было временным состоянием и значило, что человек не сформировал личность — или утратил её.
***
Каждый день перед Максимом Львовичем промелькивало множество детских глаз. Доверчивые и наивные, усталые, счастливо-восторженные, любопытные, удивлённые, печальные… Почти каждый ребёнок хотя бы раз встречался с учителем глазами. Кроме одного. Он всегда садился на последнюю парту, хотя видел плохо и никогда не снимал толстых очков в прямоугольной чёрной оправе. При любых вопросах медленно поднимал голову, глядя в пол, и отвечал равнодушным, спокойным тоном. Никогда не заговаривал первым — по крайней мере, когда его видел Максим Львович. Конечно, какое учителю дело до души ученика, который даже не в его классе? Это уже преследование какое-то будет, если постоянно пытаться заглянуть человеку в глаза.***
«Второе. Сегодня совсем стемнело. Постоянно холодно в груди, почти нестерпимо. Видел белый блик, нет предположений, что это.» Андрей всю жизнь, с шести лет, когда научился писать, имел идеальный каллиграфический почерк и привычку вести дневник. А вот привычка смотреть по утрам в зеркало появилась у него совсем недавно — только когда в отражении души начало темнеть. Это случилось месяца полтора назад. Совершенно случайно Андрей зацепился за что-то в своём отражении. Через пару секунд разглядывания он понял — обычно пёстрое пространство, наполненное геометрическими фигурами, словно погрузилось в сумрак. Конечно, сперва он не придал этому значения. Да, стало значительно темнее — ну так может, он всего лишь повзрослел? Но отчего-то с каждым днём Андрей беспокоился всё больше. В конце концов он просто подошёл к зеркалу и уставился себе в глаза.***
Сумрак окутывал поблёкшее пространство, скрадывал очертания фигур. Казалось, что-то в душе помертвело. За всеми фигурами, как показалось Андрею, пронеслась какая-то серая тень. Впрочем, это, должно быть, ему просто показалось. Пожалуй, тогда отражение впервые встревожило Андрея по-настоящему, так, чтобы он записал это в дневнике. Но странно было бы прийти к кому-нибудь, даже к матери, и сказать «у меня что-то странное с душой», ведь верно? Он уже не маленький, да и дело это… очень личное. Однако кто угодно из родственников в любой момент мог заглянуть ему в глаза и задать вопрос сам. Это наверняка должно было случиться в ближайшие дни. Наверняка…***
Не случилось. Все как-то очень легко пробегали мимо, не останавливаясь взглядом даже на его лице, не то что глазах. «Привет, солнце», «Сделал уроки?», «Поешь что-нибудь» — не глядя на него. Наверное, мама с отцом просто слишком уставали. Да и младшая сестрёнка требовала больше внимания, чем Андрей. Но было неприятно. Андрей отделил в дневнике специальную колонку, где записывал вид отражения. Там медленно, но верно темнело. В какой-то момент начали исчезать даже очертания фигур.***
— Что-то ты грустный стал, — рассеянно произнесла мама, не отрываясь от телефона. Андрей пристально уставился на её глаза. Вот сейчас она посмотрит на него, их взгляды встретятся, и ему не придётся просить помочь понять, что происходит. Но она не смотрела: переводила взгляд на цветы на подоконнике, на перегоревшую лампочку люстры — «Пора бы заменить», на экран телефона…***
Желание заставить кого-то посмотреть ему в глаза почти превратилось в навязчивую идею. Андрей всматривался в лица людей: «Вот я, посмотрите, пожалуйста, прошу вас, ну посмотрите», но у всех были свои проблемы и желания. Никому не было дела до странного мальчика в толстых очках. Но потом до Андрея дошло. Никому нет до тебя дела, кроме самого тебя. Никто не хочет брать на себя чужие проблемы. У всех хватает своих дел. Наверное, это было… правильно? Каждый сам по себе и сам за себя. Андрей тоже. Он справится, ведь другие справляются. И, пожалуй, не нужно, чтобы видели его глаза. Потому что… могут забеспокоиться, а могут и засмеять — или решить, что он какой-то больной. Потому что людям, похоже, по-настоящему важны только они сами. Даже родителям, у которых, к тому же, хватает своих дел, и отвлекать их просто нельзя.***
— Андрей… Я хотел поговорить с тобой по поводу твоего сочинения. Мальчик безразлично кивнул, не поднимая глаз: — Конечно, Максим Львович. Подошёл, встал рядом с учительским столом. Сцепил руки в замок. — Андрей, — Максим Львович отзеркалил жест мальчика, — если честно, я думаю, что ты очень здорово пишешь. Художественно, можно сказать. Андрей пожал плечами, не отрывая взгляда от сцепленных рук. Кажется, ему было всё равно. — Знаешь, я знаю несколько литературных конкурсов, куда можно отправить какие-нибудь произведения. Ты, случайно, не пишешь каких-нибудь рассказов или стихов? — Не пишу, — покачал головой Андрей. — А как насчёт… попробовать? — осторожно предложил Максим Львович. — Знаешь, как-то раз один ученик нашей школы — его звали Саша — выиграл гран-при на этом конкурсе. Мне кажется, что у тебя есть очень неплохой потенциал для такого же или лучшего результата, — Максим Львович говорил осторожно, чтобы не казалось, что он сравнивает детей. Андрей коротко помотал головой: — Извините, я не думаю, что у меня получится. Спасибо. И коротко поднял взгляд, но сразу же его отвёл.***
Андрей думал, что ему придётся придумывать причины, отчего он не смотрит людям в глаза. На деле всё снова оказалось проще. Люди, кажется, смотрели на всех, кроме него. И в какой-то момент от тоже перестал глядеть на них, даже украдкой, как раньше. Друзей не было, приятелей растерял при переходе в новую школу, родителям признаваться нельзя — на кого смотреть? Впрочем, иногда Андрею очень хотелось подойти к случайному человеку на улице и сказать: «Знаете, со мной творится что-то странное. Не поможете ли?» И его бы осмеяли, потому что… ну, это люди. Им плевать на всех, кроме себя. Со временем все записи в дневнике перешли в колонку «Отражение». Потому что всё, что менялось с течением времени — душа.***
«Двадцать третье. Ещё меньше фигур, цвет потемнел тона на два. Странный скачок.»«Двадцать четвёртое. Затемнение стандартное. Количество фигур не менялось.»
«Двадцать шестое. Пропустил день, т. к. онемела правая рука без видимых причин. Странно. Затемнение в эти дни было стандартным, ушло три фигуры.»«Двадцать седьмое. Ярко выраженный холод в груди, тянет лечь и не вставать. Потемнение сильное. Фигур осталось две.»
***
Максиму Львовичу было жутко смотреть в глаза этому ребёнку. Они выглядели… нет, не пустыми. Просто полностью чёрными, и в глубине что-то шевелилось. Это было… страшно. Просто страшно. — Андрей, — начал он и осёкся. Что он скажет? «Знаешь, у тебя страшная душа»? Нужно решить. Нужно понять хотя бы для себя, что это может быть. Нужно сказать другим. Но родители мальчика ведь должны знать состояние своего сына? Так не сделает ли он лишь хуже? Максим Львович посмотрел на место, где только что стоял Андрей. Но тот уже исчез.***
«Тридцать первое. Фигур не осталось. Мелькают тени. Холод. Страшно.»«Первое. Темнота почти полная, вижу бледную тень и много тёмных. Если скажу кому, упрячут в психушку.»
«Второе. Сегодня совсем стемнело. Постоянно холодно в груди, почти нестерпимо. Видел белый блик, нет предположений, что это.»«Третье. Человек. Белая фигура человека. Контуры плохо различимы. Передвигается медленно. В остальном — по-прежнему темнота. Холод не усилился.»
***
Андрей снова сидел на задней парте, опустив голову вниз, и ничего не писал. Это было странно — обычно он сразу принимался выполнять задание. «Может, просто устал», — попытался успокоить себя Максим Львович. Правда, после увиденного в отражении души мальчика отговорки помогали плохо. Максим Львович был почти готов задать вопрос в лоб, но что-то его сдерживало. «Если он готов поделиться этим с кем-то, то уже сделал это. Если не готов — он замкнётся ещё больше после вопроса.» «А если я этим промедлением его убиваю?»***
Андрей застыл перед зеркалом. Вокруг ставшей всего за один день привычной фигуры человека копошились какие-то странные, отливающие лиловым сгустки темноты. — Я не должен нагружать других моими проблемами, — прошептал он. Сгусток захватил левую ногу человечка. — Меня засмеют, если я буду, как трус, прибегать за помощью, — и руку тоже обвила тьма. — Люди не нужны друг другу. Нельзя доверять никому, кроме себя, — поперёк туловища протянулся кручёный жгут. Белая фигурка протянула руки, силясь сломать невидимую преграду.***
«…щупальца. Эти сгустки — щупальца, и их хозяин сожрёт меня. А если пожалуюсь — сожрёт вдвое быстрее, хотя бы потому, что почует мою слабость.»***
Сочинения Андрея всегда были блестящи. Он играл словом, как истинный писатель, и употреблял именно те слова, что лучше всего подходили к той или иной теме. Сейчас, чуть меньше, чем через неделю после того, как Максим Львович встретился с ним глазами, Андрей писал стремительно и явно увлечённо. Подойдя, чтобы сдать тетрадь, он даже слегка улыбнулся — и быстро вышел из класса. Максим Львович с интересом открыл тетрадь, на время даже забыв о волнении, охватывавшем его всякий раз, как он вспоминал то отражение. Около пяти листов тетради было заполнено повторяющейся комбинацией слов, написанной небрежным, таким не-Андреевским почерком: «Холод. Щупальца. Сожрёт. Смерть.»***
«Не знаю, какое число. Пишу в коридоре школы. Кажется, проболтался в сочинении. Он такой же, как и все. Зря. Нужно молчать. Скажу — писал во сне. Не поверит. Бред. Щупальца выходят за зрачок. Холод, холод, холод.» Андрей судорожно схватился за голову, захлопывая дневник. Нельзя, чтоб видели, насколько он слаб. Нельзя, чтоб видели. Если бы в зрачках не было ничего, то этого бы там тоже не было, верно?***
— Андрей, — нервно начал Максим Львович, подходя к стоящему у стены мальчику. Тот безразлично поднял взгляд: — Да, Максим Львович? В его глазах была мёртвая пустота. Обрывки какой-то тетради валялись рядом с ботинками.
