Солнце Севера (18+)

Хосок боялся, конечно, боялся. Северное королевство, ледяной простор, тянущийся через всё видимое пространство, холодные и надменные Короли Севера, жестокие и кровавые, по одним легендам, или коварные и похотливые — по другим — и он, один против этого всего, юный солнечный принц Юга, привыкший к ласке обожаемого папы и братьев, которые любили его за добрый нрав и сверкающую улыбку, не представляющий себе жизни без южных фруктов и сладостей, без огромного белоснежного балкона, на котором утром было так приятно нежиться под тёплым солнышком в чудном гамаке, который он соорудил, несмотря на недовольное хмыканье гувернёра Кана и камердинера Чена. И вот теперь всего этого его лишили. То есть он добровольно лишил себя этого, вызвавшись стать примирительным даром Королям Севера, чтобы остановить кровопролитную войну, в которой волей судеб Юг и Север оказались врагами, поддерживая своих союзников. И оба королевства были утомлены этой ненужной им войной, и оба вроде как желали мира. И союз принцев крови должен был показать всем, что их намерения нерушимы. Вот только старший брат, Тэхён, который первым должен был лечь под нож этой выгодной сделки, был давно и страстно влюблён в альфу Чонгука, сына лучшего военачальника Короля Юга Чон Маёна. И Король Чон уже обещал руку своего сына-омеги этому смелому и влюблённому без памяти в принца воину. Узнав о договоре, Тэхён побледнел, как смерть, вцепился в руку столь же бледного Чонгука и дрожащими губами произнёс: — Ни за что. Отец, никогда я не… — Принц Тэхён! — возмущённо воскликнул принц Сондун, дядя Тэхёна и Хосока, первый советник Короля Солнечного Круга (так называлось их королевство), который и привёз условия договора от Королей Севера. — Как ты смеешь перечить воле Его Величества и интересам государства?! Несчастный Тэхён побледнел ещё больше, но тем не менее смог пошептать: — Я не могу, не могу, дядя, я ведь уже… мы уже… — Отец! — выкрикнул Хосок, неожиданно, наверно, даже для себя. — Отец! Позволь мне сделать это ради Вас и нашего Королевства! — Нет! — возмущённо воскликнул Сондун. — Договор был чётким: король Даджин требовал, чтобы это был именно принц Тэхён, и все гарантии… — Подожди, брат, — тихо, но твёрдо оборвал его Король Чон, — подожди. По договору мы должны отдать принца… Что же… — Он поднял взгляд, полный боли, на Хосока, который, трепеща от собственной смелости, стоял перед ним и смотрел в его лицо умоляющим взором. — Что же… Король Чон был мудрым монархом, он с любовью относился ко всем своим детям, очень любил и сыновей-альф — высоких и красивых, мужественных и гордых, а ещё, что было бесценно, — дружных. Ни разу вопросы наследования не касались их грязью распрей. Но, честно говоря, особой нежностью было проникнуто отношение его к сыновьям — омегам. И Хосок был его тайным — может, для кого-то, но точно не для самого Хосока — любимцем. Поэтому он нахмурился на такой порыв юного принца, однако кинул взгляд на бледного Тэхёна, перевёл его на сплетённые руки принца и воина и опустил глаза, тяжело вздыхая. Да. Это было бы выходом. Потому что дальше по старшинству шёл именно Хосок, милый, добрый, солнечный Хосок, юный и прекрасный принц Юга. Отец втайне думал именно ему подарить огромную роскошь, которая обычно принцам как раз недоступна: полную свободу в выборе мужа. И заранее уже упивался тем счастьем, которое это его решение вызовет у искреннего и открытого юноши. Но вот теперь, когда Солнечный Круг страдал от того, что лучшие его альфы вынуждены были поддерживать зарвавшихся и не способных на разумные решения соседей, когда им грозил голод и даже разорение, если они не прекратят это безумие, — сейчас он понимал, что порыв Хосока — спасение для них. Потому что силой заставить ни Тэхёна, ни Хосока он бы, наверно, не смог. А иначе как-то примириться с родом Северных Королей Кимов, правивших Королевством Ледового Круга, чем вот таким вот всем известным способом, было невозможно. Северяне были народом суровым, жестоким, и то, что они неожиданно согласились на мир ценой договорного брака, было настоящим подарком судьбы. Разбазаривать такие подарки было нельзя. — Хорошо, сын мой, — негромко сказал Король Чон, не обращая внимания более на кипящего рядом негодование принца Сондуна, — благословляю тебя на это дело. По условиям, выдвинутым Севером, ты должен собраться в течение трёх дней и выехать в сопровождении свиты из двенадцати слуг к границам Солнечного и Ледового круга. Там тебя встретят, свита отправится обратно со вверенными им бумагами окончательного договора, а ты станешь Принцем Севера, мужем третьего брата Ким, Ким Даджина, который, благодаря усилиям твоего дяди, моего возлюбленного брата принца Сондуна, согласился помочь нам в деле мира и деятельно повлиять на своих братьев, чтобы они прекратили нападения на наши границы в этой ужасной войне. Мы с Его Величеством… — Он посмотрел на своего супруга, сидевшего бледным и совершенно несчастным рядом. — …не будем на твоей свадьбе, это строго запрещено, как нам было передано, традициями Севера. Но тебя отпустят к нам, когда ты докажешь свою преданность и верность своему будущему супругу и возьмёшь доверием его двор. — Слушаюсь, Ваше величество, — тихо ответил Хосок и по традиции низко поклонился печально и тревожно глядящему на него отцу. Ему хотелось кинуться к нему на шею или прижаться к груди папы, по чьим щекам скатывались редкие хрустальные слёзы, но он не мог себе этого позволить. Ему нельзя было показывать, как страшно, как больно ему было от того, что придётся оставить их, уехать в далёкую, чужую, холодную страну и стать суженым тому, кого он не видел, но уже боялся, так как слава о Северных Королях шла достаточно спорная. Многое слышал о них Хосок. Хуже всех отзывались о старшем принце Ким Намджуне, суровом и жестоком воине, не знающем пощады к своим врагам и без жалости, равнодушно карающем их собственноручно. О Даджине, которому должен был достаться Хосок, было сказано, что он так же жесток, но ещё и честолюбив, вспыльчив и сластолюбив. У него — единственного из Кимов — был самый настоящий, состоящий из трёх десятков наложников омежник (что-то вроде гарема султанов Востока), и он на всех омег, что попадали к нему в плен, находил силы. Говорили об этом шепотками и с хихиканьем, твердили, что он могуч и очень красив, что ему насиловать не надо: отдаются ему добровольно и вроде как никто не уходит недовольным. Кое-что — но гораздо меньше — говорили и о среднем Короле Чимине, слыл он едва ли не самым хитрым, коварным и сладкоречивым среди них, часто именно он вёл переговоры от имени Ледового Круга и всегда выторговывал лучшие условия для Севера. Чаще всего — в убыток противоположной стороне. И когда раньше всё это слышал Хосок, лишь поджимал губы и укоризненно качал головой, осуждая сплетни и снисходительно коря сплетников. И никогда, конечно, не думал, что одному из этих альф его и отдадут. Это пугало его до безумия, но он, выпрямившись после церемониального поклона, послал белозубую улыбку отцу, ободряюще кивнул папе — и вышел из тронного зала, направляясь в свои покои, чтобы собраться в дальний и нелёгкий путь.

***

Путь был далёким, однако не так чтобы нелёгким. Верная стража и два хороших друга — Кангё и Джехун — которые с радостью и слезами согласились проводить принца Хосока к границам Ледового круга, сделали этот путь пусть не весёлым, но вполне комфортным. Они заботились о своём принце, желая, чтобы тот, кому предстоит так много сложностей, испытал их заботу и проникся их теплом. И у них это получилось. Хосок был им благодарен и за те пятнадцать дней, которые они были в дороге, смог смириться и до конца осознать: ему предстоит столкнуться с трудностями, но он должен их преодолеть. Они так много и часто говорили ему о том, что весь Божественный круг покровителей Южного королевства будет с ним, что он и сам поверил в это и был благодарен своим землякам за доброту и искреннее участие, которое ловил в их глазах и чувствовал в каждом их слове. А потом на большом переезде у границы Хосок увидел отряд северян, тёмной тучей приближающихся к месту, где они остановились, — и сердце его сжалось от тревоги. Невольно, поддавшись своей слабости, он схватил руки Кангё, и Джехун обнял его и прошептал: — Всё будет хорошо, Солнечный наш принц… Это охрана, она должна отвезти Вас со всеми почестями к Вашему жениху. Умоляю Вас, не бойтесь: мы все рядом с Вами и за Вас, помните об этом! — Я положил тёплые перчатки и высокие гольфы под ваше седло, — прошептал, косясь на подъезжающих северян и сжимая руки своего принца, Кангё — прошу, когда будет холодно — наденьте и вспомните о нашей к Вам любви! Перчатки вышиты по приказу вашего батюшки, они… — Охрана Короля Севера Даджина, владельца границ Ледового круга, приветствует принца королевства Солнечного круга! — неожиданно громко и грозно выкрикнул высокий всадник, прожигающий взглядом три сжавшиеся фигурки на земле. — Ваши бумаги готовы! Мне нужны ваши верительные грамоты. Отря-я-яд, в мечи! И неожиданно отряд северян с громким лязгом ощетинился мечами, взметнувшимися из ножен. Хосок вздрогнул всем телом в страхе за своих спутников и охрану, которые тут же стала группироваться вокруг них. Он торопливо выступил вперёд и, смело глядя на мощного сурового альфу, который, видимо, был командиром северян, выкрикнул: — Я — принц Южного королевства, славного и могучего Солнечного Круга, моё представительство здесь подтверждено большими королевскими печатями Его Величества Короля Чона! И он, торопливо вынув свёрнутую грамоту, протянул её всаднику. Но не вверх, а прямо — и гордо вскинул голову. Он не станет смотреть на этого высокомерного альфу, не знающего простых правил уважения и вежливости, снизу, беспомощно и неподобающе своему положению. Он будет говорить с этим так и не спешившимся до сих пор грубияном как минимум на равных! Чуть помедлив, альфа спрыгнул с лошади и, не кланяясь, быстро взял грамоту из рук Хосока. Окинув её взглядом, он тронул пальцами в плотной перчатке печать и шёлковые кисти шнура, вплавленного в неё, а после поднял взгляд на Хосока. Он был не молод, этот альфа, и лицо его было несимпатичным: слишком холодным были его льдистые, словно прозрачные глаза, а усы и брови — белы и топорщились, словно прихваченные морозом. Было на самом деле холодно, и казалось, что с приближением отряда северян стало ещё холоднее. Медленно, словно нехотя, альфа склонил голову перед Хосоком, вынул из-под плаща несколько свёрнутых бумаг и подал ему. — Наше доверие и слово, — отрывисто сказал он. — Отдайте их доверенному лицу и садитесь в карету, принц. Мы и так задерживаемся. А король Даджин не любит ждать. Хосок быстро передал бумагу начальнику своей стражи, наскоро обнялся под пристальными взглядами северян с Кангё и Джехуном и запрыгнул в седло. — Разве вы не поедете в карете? — недовольным тоном спросил альфа-северянин. — Нет, в карете лишь мои вещи, — ответил Хосок, стараясь не стучать зубами от волнения и внезапно охватившего его холода. — Не пристало королевскому омеге скакать на лошади, — пробурчал суровый альфа, однако, когда Хосок никак не ответил на эти слова, умолк и, недовольно фыркнув, сел на свою лошадь и скомандовал отряду «Вперёд!» Они ехали долго и очень быстро: видимо, командиру хотелось, чтобы Хосок утомился и запросил пощады. Именно поэтому, видимо, и дорога, которую выбирал он, была трудной для лошади. Однако Луч — так звали Хосокова коня — был отлично обучен. Хосок сам объезжал его, и не раз они тайком удирали вдвоём в королевские леса, а там тоже дороги были весьма непростыми. Так что гордый южный принц лишь теснее кутался в большой тёплый плащ — прощальный подарок брата Тэхёна — и умело погонял коня, лаская его гриву во время спокойных участков и чуть теснее прижимаясь к его спине во время быстрой скачки. Они ехали всю ночь, озаряемые любопытной большой луной, которая вылезла на небо, словно хотела поприветствовать отчаянного южанина, так легкомысленно затесавшегося на суровый Север. К утру Хосок понял, что его на самом деле испытывали, так как альфы, окружавшие его молчаливой и могучей силой, всё с большим удивлением и с тайным уже одобрением посматривали на него — так и не запросившего пощады, хотя всё тело его уже ломило от долгой езды, да и верный Луч явно выбился из сил. И когда вдали засверкали под огнём зари башни какого-то города, к которому и свернул их отряд, Хосок мысленно возблагодарил Богов-покровителей за эту милость. Перед ними широко распахнулись городские ворота, и они поехали по улицам, по обочинам которых столпились люди. Все они были одеты достаточно бедно, но на лицах их были улыбки, они махали руками воинам и кричали приветствия принцу Юга, который остановит войну и принесёт мир в их дома. На самом деле все они пытались заглянуть в окно кареты, которая ехала за отрядом, думая, что именно там и сидит принц, и никто собственно на Хосока не обращал внимания, считая его всего лишь одним из воинов. Хосок неплохо знал северное наречие, которое весьма отличалось от его родного языка, так что он понимал, что кричали люди. Кстати, альфа-командир говорил с ним на языке Солнечного Круга, видимо, думая, что принц другого не знает. И Хосок невольно улыбался, слушая приветственные крики людей, чьи лица освещали улыбки, полные надежды и радости. Кажется, северяне не такие уж и злые, не так уж и заморожены их сердца льдами, в которых они живут, раз они способны так же, как южане, радоваться грядущему миру и спокойствию. Возможно, зря он так их боялся.

***

Король Даджин оказался очень красивым, на самом деле красивым. Несмотря на то что каноны красоты юга и севера разительно отличались, то, что рассказывали Хосоку ушлые придворные, оказалось правдой: у альфы, которому он предназначался, оказалась статная фигура с широкими плечами, густая грива светло-каштановых волос и пронзительные тёмно-зелёные глаза, в которые Хосок сразу загляделся, так как людей с таким цветом глаз видел не так часто: южане были темноволосы и темноглазы, а северяне редко могли похвастаться красотой своих холодных льдистых светло-голубых глаз. Но в глаза короля Даджина смотреть хотелось. А ещё — потрогать его мягко вьющуюся рыжеватую бороду. Бородатых Хосок тоже видел от силы пару раз в жизни, так как на юге бороды были не в чести, по крайней мере сейчас, ценилось гладкое, лишённое волос тело, чуть обрумяненное лёгким загаром. У Даджина же была очень светлая кожа — и это неожиданно тоже понравилось Хосоку. На первый взгляд понравилось. Но потом Даджин сощурил эти самые красивые глаза, окинул его ответным взглядом и… поморщился. А после недовольно поджал губы. — Мне обещали омегу неописуемой красы, — негромким, резковатым голосом сказал он на северном наречии, явно рассчитывая, что Хосок его не понимает, хотя на самом деле и без слов было понятно: прибывший с юга принц ему совершенно не нравится. — А у этого молодца лошадиная челюсть, плоский нос и слишком узкие глаза! Обращался Король Севера к невысокому омеге-слуге, который встретил Хосока несколькими часами ранее во дворе богатого дома, где, как успел понять из разговоров охраны принц, и был расположен сейчас двор выехавшего ему навстречу Даджина. Омега представился помощником дворцовой службы короля, назвался он Маёном, он улыбался Хосоку сладко, хотя и, как показалось тому, не слишком-то искренне. Он отвёл гостя в купальни, но отдохнуть по-настоящему не дал: помог обрядиться в странного вида принятые на севере длинные тёмные одежды, покрыл волосы Хосока капюшоном тяжёлого плаща и повёл знакомиться с будущим супругом. И вот это — о том, что Хосок не нравится ему — и услышал юный южанин, едва войдя в большую холодную комнату, служившую, видимо, обеденной залой королю. От обиды и растерянности Хосок замешкался с ответом, и король, фыркнув, снова обратился к Маёну, словно Хосока тут и не было: — Нас обманули! Мой славный Минсу был прав, ах, как прав! Не стоило доверять чёртовым южанам! Нет, смотри, этот мальчик на самом деле не так плох! Тёмный, правда, как нагруни из пустошей Шринкали, но глазки блестят и губки мягкие на вид, однако я пошёл на такой огромный риск вовсе не для того, чтобы затащить в постель простого южанина королевских кровей! Мне сказали, что пришлют в дар самого красивого! Правду говорят, что среди южан истинной красоты и не встретишь. И что — это и всё, что я получу? Оно того, право не стоит! Всё это время он пристально, с лёгким презрением рассматривал сгорающего под этим взглядом от стыда Хосока, у которого дрожали колени и в горле набухло что-то горькое, что так и норовило заискрить в нос и глаза позорной влагой. Наконец Даджин сделал к нему несколько шагов и склонил голову, вроде как оказывая честь поклоном, а потом заговорил на языке Солнечного Круга: — Приветствую Вас в нашем доме, принц Тэхён. Меня зовут Даджин, и Вы отныне можете смело называть меня своим мужем, хозяином и господином. — Он замолчал, пристально глядя на Хосока, а у того дар речи пропал, когда он понял, что северянину, видимо, не сказали, что ему будет послан не тот принц, на которого он… рассчитывал? Даджин выгнул бровь удивлённо и нетерпеливо спросил: — Что же Вы молчите, принц? Не хотите поприветствовать альфу, который вскоре обретёт Вас как своего супруга? Хосок склонил голову, пытаясь хотя бы немного утихомирить своё сердце и понять, что ему следует сказать. В любом случае, в бумагах, которые передали Даджину, должно было быть сказано, как его зовут! И бумаги эти лежали на столе рядом с несколькими блюдами с мясом и кувшинами, полными вина. Видимо, Даджин пригласил его на трапезу. Но как же получилось, что… — Он что, ещё и немой? — зло и тихо спросил Даджин у Маёна, тот поспешно двинулся к Хосоку, чтобы, наверно, попробовать пробудить его, и Хосок решился. — Я приветствую Вас, Король Севера, славный Даджин, — тихо и хрипло сказал он. Даджин снова поморщился: голос Хосока ему, очевидно, тоже не пришёлся по душе. Но тому было уже неважно, что думал о нём король: он понимал, что и внешность его, и голос сейчас не так важны, потому что теперь именно ему придётся сказать этому надменному человеку, что он введён в заблуждение. А это опасно было с любым альфой королевской фамилии. Но тем не менее придётся это сделать. — Я прошу прощения у Вас, Ваше величество, — набравшись мужества и резко выдохнув, начал он, снова поднимая на хмуро на него смотрящего Даджина взгляд, — однако, видимо, Вы не прочли пока мои сопроводительные грамоты. Меня зовут Хосок, я средний сын-омега Королевства Солнечного Круга, так что… — Как это — Хосок? — Даджин изумлённо поднял брови, а потом резко зло оскалился. Хосок тут же опять склонил голову ниже в знак смирения и покорности. — Я не знал, — тихо и отчаянно сказал он, — что в устной договорённости Вас не поставили в известность… — Я требовал, чтобы мне отдали принца Тэхёна, первого и самого… — он неожиданно остановился и раздул ноздри. — Вы надумали меня обмануть? Вы, южные… — Нет, нет, прошу вас! — Хосок сделал шаг к нему и опустился на одно колено, как было принято, когда обращались с просьбой к королю: он хорошо понимал, что единственное, что ему остаётся, — это принять свою судьбу. — Мы не хотели обманывать Вас, Ваше Величество, мы бесконечно дорожим договором, который был заключён между нашими странами, однако принц Тэхён уже обручён с альфой, которого искренне любит, это обручение состоялось раньше, чем был заключён договор, так что… — То есть когда ваш посланник говорил о красавце-омеге, который станет залогом мира между нами, он имел в виду тебя? Это прозвучало с откровенной издёвкой, и Хосок вжал голову в плечи и стиснул пальцы в кулаки, чтобы не заскулить от страха и обиды. Но внезапно Даджин оказался рядом с ним и его ладонь подняла голову Хосока за подбородок. — Открой глаза! — негромко приказал он. Хосок распахнул глаза и в страхе уставился на склонённое к нему лицо альфы, у которого неожиданно опасно загорелись глаза. — Что же… Маён, выйди! — резко, почти зло сказал он. — Но Ваше Вел… — Выйди, я сказал! — Это было сказано уже на северном наречии. — Или хочешь посмотреть, как я возьму своё от этого жеребёнка? Хосок в ужасе приоткрыл рот, так как едва удержал себя от того, чтобы не кинуться на коленях к Маёну с мольбой о помощи, но омега вышел уже, поспешно закрывая за собой дверь. А Даджин прищурился на Хосока, и губы его раздвинула хищная ухмылка. — Вы обманули меня, — тихо сказал он на родном Хосоку языке, — а я такого не прощаю. Я ждал вовсе не тебя, я ждал твоего брата. Однако, если присмотреться… — Его пальцы огладили лицо помертвевшего юноши и неожиданно опустились на его губы. — …ты тоже чем-то цепляешь… Открой рот пошире… Хочу посмотреть твои зубки. — И он откровенно ухмыльнулся. У Хосока ошпарило в груди кипятком, он дёрнул головой, пытаясь уйти от настойчиво вдруг сунувшихся в его рот пальцев альфы, однако тот неожиданно обхватил рукой его голову, скинув с неё капюшон, и заставил замереть на месте, а пальцы второй руки снова ухватили его подбородок. — Ты будешь меня слушаться, омега, слышишь? — произнёс он тихо и угрожающе. — Иначе мы с тобой не поладим, а договор этот я в клочья разорву и засуну в глотку первому же гонцу, который приедет от твоего папаши. Запечатаю обрывки в его горле расплавленным свинцом и в таком виде отошлю обратно. Хосок мог лишь в ужасе моргать, не веря тому, что слышал, не понимая, как может на самом деле происходить с ним то, что происходило, а Даджин, всматриваясь в его лицо, кажется, получал удовольствие от того, что видел на нём. На губах его появилась самодовольная усмешка, и он снова приказал: — Сейчас я отпущу твой подбородок, а ты покажешь свою покорность моей воле и откроешь рот. Только полное твоё послушание может искупить вину твоего отца и всего дивьего Солнечного Круга передо мной! Ты будешь слушаться? Медленно, словно во сне, Хосок кивнул, и Даджин отпустил его подбородок. А он неуверенно приоткрыл рот. — Шире! — рявкнул альфа, и Хосок увидел как у него полезли клыки, приподнимая его верхнюю губу: видимо, то, что альфа видел, всё же ему нравилось и очень его возбуждало. А потом задышавший рвано и быстро Хосок почуял струю запаха, терпкого, с острыми нотами перца и полынного ветра: видимо, альфа решил надавить на него ещё и так. У него всё внутри перевернулось: запахом южные альфы и омеги не пользовались, унимая его омовениями и притирками и выпуская лишь в крайних случаях. Но Хосок читал, что вообще-то альфий аромат — это почти хлыст для омеги, и любой альфа с сильным и властным ароматом может поставить омегу на колени, придавив им всерьёз. Но он и так стоял на коленях — зачем же… — Мхм… Кажется, я поторопился, да, сладкий… — тихо и тягуче сказал Даджин, который неотрывно глядел на дрожащие от страха губы Хосока. — Пахнешь восхитительно, когда боишься… Просто медовая сласть… Мм… с горчинкой… Демон, какой-то знакомый запах… мм… Что же… — Ноздри его трепетали, втягивая воздух, а глаза были укрыты тьмой. — И губки у тебя тоже… мягкие… Его пальцы стали трогать губы Хосока, пытаясь защипнуть их посильнее, а Хосок едва удерживался, чтобы не начать вырываться — так противно ему было от этой грубости. Он пытался привести мысли в порядок, однако в голове крутилось лишь одно: «Бежать! Спасаться! Нет, нет, нет! Не трогай меня!» Неожиданно Даджин дёрнул его голову назад за волосы — длинные, завязанные в аккуратный хвост и по традиции переплетённые тонкими золотыми шнурами — склонился к его открытому рту — и сплюнул в него. Тягучая слюна обожгла Хосоку язык — и его едва не вывернуло от отвращения. Но Даджин быстро накрыл ему рот рукой, заставляя сомкнуть челюсти, и повелительно сказал: — Глотай, омега! Теперь будем считать, что ты мой. С тебя и этого пока хватит. Глотай! Я часто буду это делать. Твоя покорность — самое возбуждающее, что в тебе есть после запаха. Глотать теперь ты будешь часто и много чего, особенно поначалу, пока не надоешь, так что — привыкай, сладкий. Ну же! Хосок с трудом, но смог сглотнуть. Ему было дурно, и он едва осознавал себя, когда Даджин потянул его вверх и обнял, прижимая к себе и нагло, по-хозяйски сминая руками его тело, проходясь уверенными ладонями по его спине и плечам. Потом он ткнулся носом ему в шею и замычал с явным удовольствием. — Мм… Это, конечно, да-а… Пахнешь славно… — И неожиданно он перешёл на своё наречие: — Я всё нутро тебе вытрахаю, сучий лжец, я три шкуры с тебя на ложе спущу, ты течь будешь моим семенем… А потом ты сдохнешь под моими воинами, а я всё равно добуду себе твоего братца и утру своему братцу нос… Мм… Надеюсь, когда тебя бьют и дерут силой, ты пахнешь ещё острее и слаще… Хосок застыл, пытаясь не выдать того, что понял всё до слова. У него внутри перекручивались огненные жгуты ужаса и боли, сердце выбивало грудь, а душа плакала от горькой обиды на несправедливость, которую с ним творил этот альфа. Он не мог сдержать мелкой дрожи, которая стала прошивать его, и лишь стиснул руки в кулаки посильнее, чтобы она не была такой очевидной. Он не отвечал на объятия Даджина, и тот сам, едва ли не силой, положил его руки себе на плечи и обнял крепче. — Ты стройный, тебя приятно трогать, — сказал он Хосоку на ухо уже на языке юга, — мы поладим, принц, если ты не будешь ледышкой в моих руках. Будь поласковее со мной, ведь теперь от меня зависит очень многое в твоей жизни, не так ли? Это прозвучало с явной насмешкой и лёгким раздражением, и Хосок — больше от того, что у него мутилось перед глазами, чем из покорности, сжал пальцами его плечи, словно обнимая в ответ. Даджин довольно уркнул и вдруг жадно и мокро облизал ему ухо. Хосока едва снова не вывернуло, однако альфа этого не заметил. Он снова низко и густо прорычал: — Вот так-то лучше, сладкий. Ты станешь достойным украшением моего… величества. — Он хохотнул и стиснул Хосока так, что тот невольно простонал от боли в хрустнувшей спине. — Мм… И стонешь приятно. Поверь, подо мной ты будешь стонать от удовольствия много и часто. Наш брак обещает быть весьма приятным делом. Он выпустил несчастную свою жертву — и тот тут же отпрянул от него, отошёл на несколько шагов, стараясь не поднимать на жестокого альфу глаз, чтобы не выдать себя. Но северянин уже спокойно садился за стол, а потом приглашающим жестом показал на место рядом с собой. — Садись, я есть хочу. Пообедай. За свадебным ужином сильно не наешься — там не до этого будет, поверь. Так что… — Я не голоден, — едва слышно пролепетал Хосок, ощущая дикую, отвратную горечь во рту и желая лишь одного: промыть рот с душистым мылом и выхаркать из себя все свои внутренности, что были осквернены этим мерзким человеком! — Могу я… уйти к себе? Даджин, уже набивший рот мясом лишь хмыкнул и пожал плечами, а потом кивнул на дверь, отпуская его. Хосок и сам не помнил, как вышел, как добрался до своей комнаты — его провёл Маён, очевидно, так как он сам точно не помнил, куда идти. Очнулся он лишь тогда, когда его, снова раздетого, мудрый и понимающий Маён отвёл в купальню. Там он тут же почти с головой погрузился в уже прохладную воду. Его затрясло, заколотило, а потом вырвало. Благо, он успел перегнуться через бортик купальной чаши. И только после этого что-то внутри него словно лопнуло, словно плеснуло горячим в глаза — и он глухо и горько зарыдал. От боли. От обиды. От страха за себя и судьбу свою. То, что этот альфа не собирается быть с ним, Хосоку было теперь очевидно. Может, конечно, проклятый Даджин имел в виду, что сделает Хосока своим мужем, а потом, натешившись, отдаст своей охране или сразу убьёт и, сказавшись вдовцом, потребует у его отца Тэхёна, но скорее всего он вообще не станет заморачиваться свадьбой и просто возьмёт глупого и недостаточно для него красивого омегу, удовлетворится им и… В любом случае, Хосоку не жить. Тоска и ужас переполняли его, и он совершено не знал, что ему теперь делать. А потому мог только плакать, стискивая волосы руками и закрывая ими лицо, чтобы никто не видел это его отчаяние. И ещё — тереть грудь, где разрывалось от боли несчастное его сердце. За что же с ним так? За что?..

***

Оказалось, что Хосоку не послышалось: вечером этого же дня был назначен обряд венчания — или, как здесь это называлось, обряд Сопряжения — и через несколько часов после того, как Хосок смог, шатаясь и едва не падая, вылезти из купальни и, рухнув на постель, уснуть мёртвым сном, к нему пришёл Маён. Он принёс светлый длинный балахон, отделанный кое-где мехом и по краю вышитый золотыми нитками, и нижние одежды — штаны и белоснежную рубаху с тонко вышитым опять же узорами воротом. — Это Ваш свадебный наряд, — тихо сказал он, отчего-то отводя глаза и прикусывая губы. Хосок спросонья медленно моргал и смог лишь спросить хрипло и недоверчиво: — Это на… Это на когда? — Свадьба Ваша по приказу Его Высочества Даджина состоится сегодня, — печально сказал Маён. Хосок встрепенулся и сел на постели, тараща на него глаза. Омега лишь тяжело вздохнул и кивнул. — Да, Ваше Высочество, прошу вас… Нам надо умыть Вас и одеть… Приказано Вам быть в зале для… — Он неожиданно дёрнул челюстью и, прикрыв глаза, умолк, но потом снова вздохнул и продолжил: — Вас будут ждать в зале для обедов и пиров на закате. Нам надо поторопиться. — Он кинул тревожный взгляд в окно и отчего-то зябко поёжился. — Поднимайтесь, прекрасный мой принц… Вам пора. Хосок сразу понял, что возмущаться и высказывать своё неудовольствие бесполезно. Он был здесь совсем один, его слова канут в пустоту и ни ему ничего не принесут, ни этому милому омеге, и так, видимо, за него переживающему, не добавят радости. Так что он молча позволил сделать с собой всё, что нашёл нужным сделать Маён: умыть его, нанести лёгкую раскраску странного вида голубоватой мазью на веки и узор на шею, раздеть догола и натереть какими-то растёртыми травами, пахнущими далёкими свежими лугами, а потом — облачить в нижнее и верхнее одеяние. После Маён туго скрутил его волосы в шишку и закрепил её на макушке чем-то вроде тонкой золотой клети с воткнутой в неё золотой же стрелой. Волосы, убранные таким образом на макушку, в королевстве Солнечного Круга были вообще-то знаком глубокой печали, например, знаком траура по потерянному супругу. Хосок ничего не сказал и на этот счёт, лишь горько усмехнулся: что же, пусть это будет знаком траура по его собственной судьбе, которая будет жестока и печальна. Мысль попробовать убежать несколько раз мелькала у него в голове, он даже пытался присмотреться к Маёну: если ему рассказать, что именно хочет сделать с ним жестокий Король Севера, может, он сможет помочь? Однако тот не смотрел ему в глаза и лишь горестно морщился, так что Хосок был почти уверен к концу всего этого молчаливого приготовления, что Маён отлично знает, для чего именно готовит своего господина. Хотя какой Хосок ему господин? У этого самого Маёна и прав, и свободы сейчас гораздо больше, чем у принца Юга. Так что он промолчал. Ни к чему втягивать этого омегу в то, что заранее обречено на неудачу. Хосок слишком хорошо помнил своё изумление от того, какое большое количество воинов в полной боевой экипировке видел он по дороге в этот дом, больше похожий на достаточно укреплённый замок, с несколькими высокими башнями и крепкими каменными стенами. И как забит был двор этого дома стражей, он тоже помнил. Пробраться сквозь их ряды, тем более сейчас, когда, видимо, из-за мази, его аромат стал чувствовать даже он сам, — это было невозможно. Когда Маён поставил его перед большим мутноватым зеркалом и тихо спросил: — Вам… нравится? — Хосок лишь мельком кинул туда взгляд и тут же опустил глаза. Высокая фигура в светлом, отражавшаяся в равнодушном к его бедам стекле, отчего-то ещё больше придавила его. Да, наверно, это было красиво. Он не знал. На Юге свадьба была ярким и весёлым событием, и белый цвет там был не принят. Золотой, серебряный, алый — да. А белый… Похоже на траурное облачение мертвеца, на которого жаль цветной ткани. Вот, о чём были последние мысли Хосока, когда он, сопровождаемый Маёном, покинул свою комнату.

***

Обряд Сопряжения у северян оказался до странного прост и немудрящ: Хосока поставили рядом с чуть ухмыляющимся и изредка на него поглядывающим Даджином, перед ними встал высокий альфа с суровым лицом и в кроваво-красной одежде, который видом напоминал жестокого воина больше, чем жреца. Однако именно он стал читать какие-то молельные песни, которые иногда подхватывали собравшиеся за столом гости и сам Даджин. Хосок лишь склонял голову, когда склонял её альфа рядом с ним, даже не пытаясь уловить смысл слов этой песни. Потом жрец провёл пальцами, вымоченными в воде из золотой чаши, которую он всё время держал в руках, по лицу Хосока, нарисовав на нём крест, сделал то же самое с Даджином, и Хосок снова потерянным взглядом уловил на губах будущего супруга злую ухмылку: очевидно, никакого благоговения или волнения у него этот странный обряд не вызывал. И то, что думает он вовсе не о том, что теперь они едины перед богами и их судьбы — одна судьба, а их деяния теперь будут делиться на двоих, — это было совершенно ясно. Хосок же был так напряжён в ожидании того, что последует далее, что едва ли уловил хоть какую-то торжественность момента. Отчего-то он всё это время ждал, что сейчас Даджин скинет со своей головы руку альфы-жреца, засмеётся во всё горло и, схватив его, Хосока, просто скажет, что всё это неправда, что ничего этого ему не нужно, что он просто трахнет этого уродливого омегу и отдаст его на потеху своим воинам, которые в основном и составляли гостей на его свадьбе. Вокруг Хосока — везде — были вооружённые люди, пусть и нарядно одетые, но явно не знающие устали в походах. Даджин пригласил к себе на свадебное пиршество только своих соратников. Это смущало Хосока, очень сильно смущало, и он в ужасе думал, что именно им муж — ах, да, жрец вскоре сказал, что теперь они мужья… — так вот, муж отдаст его на поругание, ничуть не смущаясь тем, что они связаны теперь тесными узами. По его, между прочим, желанию связаны! Хосок горько поджал губы и прикрыл глаза. Вокруг него шумела весёлая пирушка — именно пирушка, не богатый и достойный пир, а пьянка, где и здравниц-то не было, только весёлые переклички, полные пошлых намёков и пожеланий Даджину большой силы в постели, чтобы объездить этого жеребчика… охомутать эту лошадку… скрутить этого жеребёночка и показать ему, кто тут главный по конюшне… Да, гости Даджина думали, что Хосок ничего не понимает, однако все они подхватили смешком кинутую его мужем фразу, что теперь у него есть самый дорогой жеребец на свете, который стоит ему армии и почему-то может стоить жизни… тут Хосок не понял. Но после этих слов он вообще перестал прислушиваться, занятый только тем, чтобы унять выливающуюся ядом из сердца обиду. И на этого ужасного альфу, и на его гостей, которые смотрели на омегу своего хозяина жадными маслеными глазами, откровенно принюхивались, не стесняясь того, что едва ли не к волосам его суются, когда рядом сидит его альфа, и на всё это… вокруг. На всё, что теперь будет его обыденностью. Причём, если помнить об обещании Даджина, это ещё не худшая её часть. Занятый своими мыслями, пытающийся дышать через стискиваемое слезами горло, Хосок терпеливо сносил откровенные взгляды гостей, шуточки о том, как его будут трахать, полупьяные грубые дёрганья Даджина, который, чем больше пил, тем откровеннее пытался его лапать: под столом ощупывал его бёдра и несколько раз прямо погладил ему между ног. Благо, там было всё прикрыто плотным балахоном, но это было до дрожи неприятно. Открыто, на виду у всех, Даджин нюхал у виска Хосока, мокрыми губами с остатками пряного вина он присасывался к его шее под видом того, что шептал ему что-то. Хосок закрывал глаза и терпел, пытаясь лишь отталкивать настырные руки своего мужа, когда тот уж слишком откровенно лез к его заднице или паху. — Не противься, сучёнок, — наконец, пьяно пялясь ему в полные тоски глаза, прошипел Даджин и грубо ухватил его за бока и дёрнул, разворачивая. — Ну, ты… — Он втянул воздух и прикрыл глаза, а на губах его, всё ещё жирных от только что съеденного мяса, расплылась похотливая ухмылка. — Дурманишь, сучка… Иди сюда! — И он снова силой дёрнул Хосока на себя. В это время большинство гостей, уже тоже весьма пьяных и изрядно поевших, тяжело отплясывало под несколько волынок и виолу какой-то нелепый и вовсе не красивый танец, они стояли к молодожёнам спиной, не обращая уже на них никакого внимания, однако положения это не спасало. Хосок почувствовал, что погибает, что сейчас его завалят и разложат прямо здесь. Руки Даджина стиснули его талию и затылок, он оттянул ему голову назад, окидывая плывущим взглядом искажённое подступающим рыданием лицо своего несчастного супруга. — Мм… А ты ничего, нет… зря я так… — Даджин ухмыльнулся. — Только вот я тебя всё ещё ни разу не попробовал по-настоящему, да? Ты же не обижаешься на меня, а, омежка? Ну-у-у… — Он попытался поцеловать Хосока, но тот, всхлипнув отчаянно, сумел отстраниться. Даджин нахмурился и снова сунулся к нему, однако Хосок понимал: если альфа сейчас полезет ему в рот, его вырвет — прямо на богато украшенный наряд короля. И что будет потом, Хосок до обморока боялся думать. — Эй, ты… Недо… принц… — Даджин злобно оскалился. — Замри и открой рот… Я хочу попробовать, ну! Он резко склонился к Хосоку, а тот, зажмурившись, оттолкнул его изо всех сил с мучительным всхлипом так, что Даджин пьяно завалился набок, прямо на стол, и толкнул бокал. Тот тут же покрыл серую скатерть алым, блеснувшим зловещей кровью вином. Даджин в ярости зарычал и вскочил, чуть пошатнулся — и в это время в дверях послышался какой-то шум, почти тут же перешедший в лязг и скрежет скрещённых мечей. Гости загудели, разворачиваясь, и обернувшийся Хосок сдавленно вскрикнул и прижал руки к губам, когда двое альф, которые в это время оказались у дверей, внезапно упали, разрубленные поперёк груди, заливая свои великолепные наряды и пол рядом потоком крови. И тут же всё яростно закружилось перед глазами застывшего Хосока: толпа только что пировавших людей завыла, закричала, зарычала и смешалась с хлынувшим из дверей, выбитых тремя мощными ударами, потоком воинов в одинаковых форменных одеждах — чёрных, с алыми нарукавниками и в обвязанных чёрными же шнурами покрывалах на головах. Под судорожно взметнувшимися бликами от свечей засверкали клинки, заскрежетал жутким предвестием смерти и боли металл о металл. Замелькали искажённые болью и страхом лица; измазанные в крови и располосованные страшными алыми ранами, смешались в один страшный цветастый ковёр усеявшие пол тела. В несколько минут большая толпа пьяных и весело гуляющих, беззаботных людей превратилась в мечущееся, словно в безумном предсмертном танце, стадо уничтожаемых животных. Нет, они пытались сражаться, их лица были искажены зверским отчаянием, но они никак не могли оказать достойное сопротивление напавшим на них убийцам. И большая часть их была убита очень скоро. Многие, кто ещё был жив, тягуче стонали на полу с отрубленными руками и взрезанными животами, уже готовясь принять свою гибель. Они мешали тем, кто ещё оказывал ожесточённое сопротивление, о них спотыкались, падали, их добивали одним взмахом меча захватчики. Смерть совершенно неожиданно и страшно простёрла свои костлявые руки над залом, где ещё так недавно царило безудержное пьяное веселье. Хосоку, который от ужаса просто застыл, следя полубезумным взором, как разворачивается перед ним кровавая бойня, казалось, что всё это сон, дурной и дикий сон, что он всё ещё спит в своей неуютной комнате, обессиленный жестокостью своего жениха, потому как принять то, что происходило вокруг, его сознание было не в силах. Он сжимал руками свои плечи и пытался втиснуться в стену за высоким креслом, в котором он сидел на пиру, но стена не принимала его. Ему всё казалось, что его слишком видно, однако упасть на пол, спрятаться под столом, на коленях отползти в дальний угол — всё это он отчего-то не мог заставить себя сделать. Чудилось ему, что если он двинется, его заметят ужасные чёрные люди с окровавленными мечами и жестокими оскалами на лицах, те, кто одного за другими убивали гостей его свадьбы. На него они не смотрели, хотя несколько из них рубились совсем рядом и могли вполне достать его своим оружием, перегнувшись через стол или перескочив его. Однако никто на него, казалось, не обращал внимания, так что он жался к стене и пытался понять, куда можно деться из этого страшного места. Никуда. Ответ был — никуда. Он был в ловушке, а его душа уже искала путь к небесам, так как выжить в этом кровавом кошмаре возможным не представлялось. И он был совершенно не готов к тому, что его муж неожиданно вынырнет откуда-то перед его глазами, вскочит на стол и, в ярости ударив мечом тут же попытавшегося его схватить за ногу воина в чёрном, закричит так, что перекроет весь гул и стоны, что уже стояли в зале: — Ким Намджу-ун! Ким! Нам! Джун! Где ты?! Покажись! И словно в ответ ему всё ухнуло, стоны прорезались сквозь вату в ушах Хосока резче и загремел чей-то другой, чужой, густой и низкий голос: — Обернись, Ким Даджин! Я здесь! Хосок невольно метнулся взглядом к тому, кто это говорил, и в страхе снова попытался вдавиться в стену. Прямо к ним через кровавое, скрежещущее и вопящее нечеловеческими голосами месиво битвы двигался высокий, на полголовы выше остальных, альфа с мощными плечами, бледным лицом, которое оживляли лишь горящие драконьим огнём глаза, с белыми волосами, коротко обрезанными с боков и размётанными длинной гривой по шее сзади и плечам, в чёрном одеянии и тех же алых нарукавниках, что и остальные нападавшие. В руках у него было два меча, с одного из которых капали кровавые капли. Он несколько раз взмахнул этими мечами, прорубая себе путь среди пытающихся и без того убежать от него врагов, которым мешали трупы под ногами, и оказался напротив стола, на котором всё ещё стоял, замерев, Даджин. — Ты звал меня! — громко сказал этот воин. Не кричал — ему и не нужно это было: его густой бас перекрывал всё — именно сказал, даже не задыхаясь от пыла битвы, в которой явно только что принимал деятельное участие. — Я здесь. Даджин коротко вскрикнул и вдруг швырнул свой меч ему под ноги и… рухнул на колени прямо на столе. — Пощады! — сдавленно выхрипел он. — Останови! Хосок во все глаза смотрел на него, этого альфу, который, как казалось ещё так недавно, никогда не мог и подумать, чтобы перед кем-то опуститься на колени — столько гордости было в нём! Однако потом его взгляд метнулся к возвышающейся напротив величественной фигуре — фигуре того, кого Даджин назвал Ким Намджуном, — и сам так же сдавленно и глухо вскрикнул. Ким Намджун! На них напал старший брат Даджина! У Хосока отчего-то и мысли не возникло о том, почему на этой жуткой и какой-то наспех, казалось, сляпанной свадьбе, не было остальных Королей Севера. Сейчас же, глядя на альфу, который прожигал глазами коленопреклонённого, выставленного словно на разграбление взглядам и насмешкам Даджина, он с ужасом осознал, что сейчас воинов его мужа громят воины его старшего брата, Первого Короля Севера, а значит… Значит он стал свидетелем семейной междоусобицы — самой страшной и мучительной для всех, кто невольно попадает в неё. Хосок зажал рукой себе рот, чтобы не застонать от горького, чёрного отчаяния, и тут же крупно вздрогнул: взгляд драконьих глаз Короля Намджуна переместился на него. Эти глаза сузились и полыхнули злостью. Неожиданно он резко вдохнул и крикнул так, что эхом отдалось по всему залу: — В ножны! Отбой! И схватка, что кипела вокруг, начала медленно, но верно замирать. Чёрные убийцы несколькими взмахами дорезали тех, кто пытался сопротивляться, чёткими движениями убирали свои окровавленные мечи в ножны и отступали, образовывая большой круг вокруг стоявшего почти посреди зала Намджуна и стола, на котором всё ещё стоял на коленях Даджин. Когда бой окончательно стих, Намджун, который грозным взглядом обводил своих воинов, утихомиривая ещё сохранявшийся кое-где пыл, снова посмотрел на Даджина, а потом снова перевёл взгляд на всё так же жмущегося у стены Хосока. И Даджин, который следил за ним коршуном, кажется, уловил, куда он смотрит. Обернувшись, он вдруг ловко спрыгнул на пол, подскочил к Хосоку и, цепко ухватив его за плечо, выволок из-за стола, а потом нажал на это плечо так, что омега вскрикнул от боли, звёзды в глазах его мелькнули и он рухнул на колени. — Брат! — крикнул Даджин. — Брат! Если ты пришёл наказать меня за то, что я посягнул на этого жалкого южанина, так посмотри: эти мерзавцы хотели обмануть тебя! Этот несчастный вовсе не тот, кого они обещали! Посмотри вокруг! — Он повёл рукой, словно показывая пристально смотрящему на него Намджуну то, что было залом для пиршества, а теперь превратилось в поле кровавой битвы. — Посмотри, брат! Разве это похоже на настоящую свадьбу?! Хосок, который до этого ни жив ни мёртв даже дохнуть боялся, всё ожидая, когда на него обрушится или удар меча, или удар дубинки с шипами — это оружие висело на поясах некоторых из чёрных воинов — замер в изумлении, а потом осмелился чуть приподнять голову. Ему показалось, что он ослышался, но Даджин продолжил: — Я хотел лишь поглумиться над обманщиками, которым ты поверил, а они прислали тебе порченого омегу! Посмотри! — Его пальцы неожиданно впились в подбородок Хосока и заставили его вздёрнуть голову. В шее сзади у омеги хрустнуло и искры из глаз посыпались, а в затылок словно игла вонзилась. — Смотри же! — Даджин потянул его вверх так же, за подбородок, и Хосок невольно встал, жмурясь от боли и тоски. — Разве он достоин трона Короля Севера?! Вас обманули, брат! А я лишь хотел отомстить им! — Ну, до чего же ты всегда говорлив, брат Даджин, — раздался откуда-то сбоку мягкий, высокий, почти ласковый голос. Хосок скосил глаза и увидел, как от стены отделился невысокого роста воин, одетый так же, как и остальные, только на голове у него, как и у Намджуна, не было чёрной накидки, и волосы его цвета воронова крыла были так же коротко стрижены по бокам. Хосок зажмурился, потому что пальцы Даджина стиснули ему челюсть едва не до хруста, так что больше рассматривать говорящего он не мог, а тот между тем продолжил: — Только вот грамотку-то его ты принял, верно? И отцу его, королю Солнечного Круга, отправил свою, а в ней — обещание помочь. И новый пункт, которого не было раньше, когда этот хитрый старик заключил договор с нами, верно? — Чимин, — выговорил Даджин, и в голосе его послышалась откровенная ненависть. — Ну, как же без тебя, верно, братец? Хосок, у которого ломило теперь всё тело до пояса и мучительная игла колола висок и шею, всё же смог осознать, что третьим был средний из Королей Севера, Чимин, самый коварный и умный, как говорили о нём… «Все собрались здесь, — мелькнуло в голове, — все увидят и мой позор, и мою смерть… Ах, папа… Прости…» — Отпустил бы ты его, — неожиданно близко услышал он душевный, почти ласковый голос Чимина. — А то помрёт раньше времени от страха омежка — никого из нас не успеет порадовать. — Хочешь — так он твой! — зло выкрикнул Даджин и неожиданно толкнул Хосока в его сторону. И тот упал бы, если бы не уверенные руки, которые поддержали его ловко и бережно. — Мм… сладкий, — пропел ему на ухо негромко Чимин, — а ты пахнешь просто… — Брат! — выкрикнул снова Даджин. — Если поверил, что я могу предать тебя ради жалкой южной сучки, сейчас, когда увидел его, неужели думаешь, что он того стоил? Никто не понимал тебя и твоё решение мир заключить с Югом, но я-то точно не этого хотел! Я и силы здесь собрал, чтобы выступать на восток, я… — Скольких ты положил у Чёрного леса? — неожиданно холодным и отстранённым голосом перебил его Намджун. — Кого я положил? — через паузу неверным голосом переспросил Даджин. И Хосок, которого Чимин лицом ещё прижимал к своему плечу, поддерживая за голову, услышал, как тот зло и коротко прорычал, а потом отпустил его, отстранил от себя и шагнул к Даджину. Намджун снова отчего-то мазнул глазами по едва стоящему на ногах Хосоку, и ноздри его раздулись, словно он неожиданно пришёл в бешенство. — Скольких ты положил на то, чтобы убить мою белую сотню, поганый предатель? — странно скрипучим, жёстким голосом спросил он, опять обращаясь к Даджину. — Почему ты… — Голос Даджина просел и стал неожиданно хриплым и неуверенным. — С чего ты взял, брат, что это мы их побили? Почему… Кто тебе сказал? — Так ты хотя бы удивился, что они побиты, если хотел соврать, — звонко и насмешливо сказал Чимин. — Скучно с тобой, дорогой братец. К тому же вы не всех добили. Твои наёмники — херовые воины, Ким Даджин. Как и все наёмники, они склонны больше деньги считать, чем исполнять чужие приказы, особенно если второе мешает первому. Так что мы уверены в этом. И вот… Пришли передать тебе привет от воинов благородного Белого Севера. — Намджун… — Губы Даджина едва шевелились, он медленно, словно нехотя, сполз на пол, снова становясь на колени. — Прости, брат… Меня попутали, я хотел только вернуть своё… своё, понимаешь? — Своё — это трон отца? — насмешливо и громко спросил Чимин. — Трон Королей Севера? — Он всегда считал нас троих своими наследниками! — вскинул голову неожиданно Даджин, скалясь и злобно на него глядя. — Всех! — И тебе отделили богатые земли для твоих аппетитов, — холодно отрезал Чимин. — Сидел бы там, трахал своих омег и строгал бы бастардов, пока не скрутило бы от чёрного стыда! Куда ты полез на чужое? — А ты что делаешь на этом чужом? Ты, лизоблюд, вечный подхалим, только и умеешь, что подлизывать братцу! — в ярости заревел Даджин, который, видимо, не мог больше сдерживаться. — Ты! Что делаешь тут ты?! Тебя за твой длинный язык сослали в глухомань — и ты снова здесь! Влез без масла, верно? Смог там, где надо, подставиться, а где надо — и… Неожиданно словно чёрная тень укрыла его, махнула над его головой чёрным крылом — и эта голова, отделившись от туловища, упала на пол, а тело, грузно и неуклюже завалившись набок, осталось с хлещущей густыми струями из шеи кровью у ног Намджуна, стоящего над ним с окровавленным мечом. Медленно выдохнув, тот опустил меч и перевёл ледяной взгляд на Чимина, который лишь крякнул, явно недовольный тем, что его разговор так грубо прервали. А потом этот взгляд снова остановился на онемевшем и застывшем от ужаса Хосоке. Тот смотрел на обезглавленное тело своего мужа и пытался понять, что видит. Пытался — и не мог. Всё внутри него мучительно сворачивалось в горький, противный ком, и наконец, через несколько долгих и глухих мгновений, спазм рвоты выгнул его дугой. Едва успев отвернуться, не в силах более держаться, он проблевался, а потом так же медленно, как Даджин, сполз на колени и его снова болезненно вывернуло — прямо на неподвижные ноги в дорогих телячьей кожи сапогах. Ноги чьего-то разрубленного напополам трупа. В голове у Хосока всё шумело, в глазах плавали огненные искры, грудь и шея наливались болью, а руки, на которые он пытался опираться, так и норовили предать его и подогнуться, так как были в крови: он влез ими прямо в кровавую лужу. Так что он не сразу понял, что над ним кто-то склонился. Лишь темно как-то стало. Он подумал было, что теряет сознание, однако боги никак не хотели над ним сжалиться, и он смог услышать, как тот, кто над ним склонился, сказал — весьма весёлым, даже насмешливым тоном: — Жалкое зрелище. Южане такие неженки. Наш бы омега постыдился блевать от вида смерти супруга. Эй, ты… Как там тебя… — Последние слова говорящий произнёс на южном наречии, и Хосок почувствовал, как его грубовато тряхнули за плечо. — Очнись и встань. Свою судьбу надо принимать на ногах, а не на коленях, как принял её твой болтливый не в меру муж. — Он мне… не муж… — хрипло, в два приёма выдохнул Хосок. Невероятным усилием он смог открыть глаза, которые, оказывается, зажмурил, и попытался встать. Однако рука его поехала по скользкой крови, и он едва не рухнул в эту лужу лицом. Но ему помогли: те же самые крепкие руки снова схватили его за плечи и помогли, до боли стискивая, подняться. Боль была живительной: она помогла Хосоку прийти в себя. Что же… Он судорожно стал обтирать об себя руки, и на белоснежной ткани его наряда остались кровавые пятна, от которых у него снова зарябило в глазах и ему задурнело. Но он стиснул зубы и усилием воли заставил себя открыть глаза. И даже найти ими насмешливо на него глядящего Чимина. — Это верно, никакой не муж, — неожиданно мило улыбнулся ему альфа. Оказывается, у него было очень выразительное, тонкой красоты лицо, он не был похож ни на старшего брата, который видом и взглядом был схож со злобным одичалым драконом, ни на младшего, похожего на породистого жеребца. У Чимина были пухлые губы и блестящие глаза дикой лани, а когда он улыбался, они превращались в милые щёлочки. Хосок отметил всё это мельком, так как тут же опустил глаза, едва встретившись с этой улыбкой. Просто — красивый альфа… Презирающий его альфа, который, возможно, его и убьёт. А Чимин между тем снова заговорил: — Верно, говорю, да? Эй, омега! Даджин не был тебе мужем. Но ведь самое интересное он успел с тобой сделать, да? Печати нет… Хммм… Но раз вы уже пируете, то ночка-то жаркая была? — Чимин шагнул к нему и вдруг ласково повёл пальцами по его лицу. Хосок отпрянул от него и сжался весь под его тут же загоревшимся хищным интересом взглядом. — Слушай, а ты мне… — Оставь его. — Хосок вздрогнул от того, как близко прозвучал голос Намджуна. — Я сначала допросить его хочу. Потом развлечёшься. У Хосока в ужасе заколотилось сердце, когда Намджун надвинулся на него огромной каменной глыбой. — Хорошо, хорошо, — насмешливо отозвался Чимин, — я не претендую и на роль второго, забирай. На самом деле ты имеешь все права. Только прошу: как закончишь с ним, прежде чем отдавать своим, дай мне. Он пахнет приятно, да и, кажется, непуганый. Я сам отдам твоим. А потом предлагаю в том виде, в каком он выползет из-под последнего в твоей чёрной сотне, отправить его к папаше. Ну, если будет, что отправлять. Парни злы на Даджина за Белых, так что с его шлюхой будут неласковы. Зато это поможет разорвать… — Иди за мной! — оборвал Намджун эти ужасные, породившие в Хосоке смертельную тоску слова, и он не сразу даже понял, что эти слова прозвучали на его родном языке, а значит, альфа обращается именно к нему. — Иди за мной, омега. Тяжёлая рука опустилась на его многострадальное плечо, и он чуть присел от её тяжести, осознавая, что это конец.

***

Первый Король Севера, видимо, неплохо знал этот дом: он тащил Хосока по каким-то коридорам и лестницам вполне уверенно, и наконец Хосок понял, что его ведут в одну из башен. И когда они поднялись по нескольким винтовым лестницам, Намджун втолкнул его в небольшую комнату с небогатой, но вполне милой обстановкой, хотя и явно необжитую. Из неё был выход на небольшой балкон, куда вела распахнута дверь. Занавесей, правда, не было, в комнате было холодно, а время близилось к рассвету. Намджун снова толкнул его — и Хосок неуклюже рухнул на невысокую, застланную красиво вышитым покрывалом постель. Он тут же развернулся с перехваченным от страха дыханием, чтобы хотя бы попытаться дать отпор, но альфа и не подумал нападать. Он отошёл на несколько шагов от постели и теперь рассматривал омегу на ней сверху вниз, прожигая своим нечитаемым горящим взглядом. И Хосок тоже уставился на него, невольно отмечая трепещущим от переизбытка чувства взглядом его светлую кожу, чёрные брови и закруглённый нос, у которого рвано раздувались ноздри, его красивые высокие скулы и плотно сжатые, твёрдого рисунка губы. По отдельности всё в Короле было скорее по-доброму красиво, но в целом, вместе с драконьим взглядом и надменно вскинутым подбородком, он производил устрашающее впечатление: Хосок никак не мог уловить, о чём думает, так на него глядя, Ким Намджун, чего он хочет от дрожащего перед ним жалкого омеги, почему молчит, почему мучает его? Хосок бы, право, предпочёл конец быстрый и безжалостный, чем вот так — смотреть на этого до боли далёкого человека и ждать его слова, его решения, его неизбежной немилости. — Кто ты? — негромко спросил, наконец, насмотревшись, Намджун. — Кто ты такой? Хосок судорожно дёрнулся, пытаясь встать, но ноги его не слушались, он качнулся, едва не завалившись набок, но тут его остановил громкий и немного раздражённый приказ: — Не смей двигаться! Я задал вопрос. Отвечай! Хосок, испуганно косясь на прищурившегося на него альфу, всё же сел прямо и, смиренно опустив взгляд, тихо ответил, стараясь выговорить слова так, чтобы дрожащие губы и срывающийся на отчаянный хрип голос не помешал Намджуну его понять: — Меня зовут Хосок, я средний сын-омега Королевства Солнечного круга, мой отец прислал меня, чтобы я стал супругом Короля Севера Даджина… Голос его треснул, и он умолк, борясь с неожиданно подкатившей к горлу тошнотой. Перед глазами встало перекошенное смертью лицо Даджина, и он снова мысленно увидел, как голова альфы съезжает с его плеч. От этого в груди Хосока плеснуло болезненно кислым, он зажмурился, но подавил в себе тошноту и снова открыл глаза, останавливая взгляд на сапогах Намджуна — чёрных с блестящими пряжками. — Даджина? — негромко и хрипло спросил Намджун. — Ты уверен, что тебя прислали для него? Не поднимая взгляда, Хосок, кивнул и ответил тихо: — Мой отец отдал мне грамоты и рассказал, что и как я должен делать. Он уверен, что моим мужем должен был быть Король Даджин. — Твоим? — В голосе Намджуна было предвестие грозы, хотя он вроде был холодным и неприязненно отстранённым. — Твоим мужем? Посланники твоего бесчестного отца заключили договор со мной! Это для меня он должен был прислать своего сына Тэхёна, который должен был стать залогом мира между Севером и Югом. Он нарушил оба пункта договора: за моей спиной заключил договор с моим предателем братом и прислал… — Он сделал паузу, а потом словно выплюнул: — … тебя. Хосока полоснуло по сердцу железным скребком, но он лишь стиснул зубы и пережал в себе это, чтобы не дать растечься боли, а справившись, тихо сказал: — Мой брат обручён с другим альфой, связан нерушимой клятвой, которую они дали, не спросив воли отца. Он никак не мог быть тебе супругом, Король Севера. — Большим усилием воли он заставил себя поднять взгляд и прямо посмотрел в глаза тут же сощурившегося Намджуна. — Прости, что так разочаровал тебя. Прости, что всем хуже моего брата, прости, что не знал о том, что было решено без меня. Прошу об одном: позволь мне полностью принять вину своего отца на себя! Прошу: прости моего отца, его тоже обманули, я уверен! — Он умолк на несколько мгновений, борясь с приступом рыдания, лишь тихо всхлипнул и смог выговорить: — Я не верю, что мой отец способен так предать тебя, Король Севера. Он человек чести, он человек слова. Все, кто знает его, все, кто заключал договоры с ним, — никто ни разу не упрекнул его в коварстве и криводушии. — Он лжец, — холодно оборвал его Намджун. — Не тебе его защищать. Он прислал тебя на верную смерть. Более того — на позор. Мой брат не собирался брать тебя в мужья. Он хотел опозорить тебя и… — Я знаю, — едва слышно прошептал Хосок и низко опустил голову, чтобы Намджун не увидел, как беспомощно заблестели его глаза слезами, над которыми он уже не был волен. — Знаешь? — повысил голос Намджун, но тут же словно сжался и процедил холодно: — Ты знал — и согласился на этот позор? Не получив его печати, ты сел с ним за пиршественный стол? Видел ведь, что ни жреца истинного не было при вас, ни благословенного венка на тебе, ни родных его за этим столом? Ты же принц! Почему же ты повёл себя хуже шлюхи? Хосок дёрнулся, как от удара, вскинул на Намджуна глаза и вскрикнул: — Нет! Это неправда! Намджун шикнул на него и зло прорычал: — Как ты смеешь меня перебивать?! Жалкий омега! Тебя выебали и опозорили, ты должен был стать подстилкой для солдатни, для наёмников — и смеешь мне возражать?! — Это… неправда… — Хосок едва мог двигать губами, всхлипы душили его, но он всё смотрел и смотрел в побледневшее от гнева лицо Короля Севера и не мог остановиться: — Неправда, неправда! Я не знал… я ничего этого не знал! — Не знал? — грозно прорычал Намджун. — Чего ты не знал? — Я не знал, как у вас принято принимать замужество! — Это получилось хриплым вскриком, отчаянным и жалким, но вполне слышимым. Намджун расширил глаза, его губы дрогнули от удивления, но потом они скривились в усмешку и он презрительно выгнул бровь: — Тебя что, даже не подготовили? Тебе ничего не рассказали, тебя оприходовали, как суку, а потом привели в зал к солдатне на пирушку — и ты подумал, что это и есть наша свадьба? — Он зло усмехнулся. — Наша, северная, свадьба? Жалкий южанин, что же за странные обряды у вас на свадьбах, что ты принял это всё за королевскую свадьбу Севера? — Меня не… это неправда, не было такого! — Хосок почувствовал, что силы оставляют его, он едва мог держать спину ровно, перед глазами всё мелькали какие-то мушки, а в желудке крутило и было больно. — Мне надоела твоя ложь, южанин, — холодно сказал Намджун, решив, видимо, заканчивать этот бесполезный разговор. — Выбор у тебя небогатый. Ты или становишься на эту ночь моим и задницей своей выкупаешь у меня право на жалкую свою жизнь, а потом так же радуешь собой моего брата Чимина, которому ты глянулся. Мой жалкий брат Даджин сделал тебя своей сукой, посадил на пиру рядом, к тому же ты сын предавшего меня Юга, и каждый должен видеть, что мы делаем с такими, как ты, — теми, кто был рядом с предателями или ценен для них. После этого, так и быть, я отдам тебя не сотне, ты будешь развлечением на пару месяцев для трёх моих сотенных командиров. Останешься жить, хотя и с разорванной, скорее всего, задницей. Он умолк, пристально глядя на Хосока, который прикусил себе губу до крови и пытался не потерять сознание, цепляясь пальцами за ткань своего одеяния и стараясь прищипнуть кожу, чтобы хотя бы боль не дала ему утонуть в бессознании. Он должен был дослушать до конца, а потом… На поясе у Намджуна был нож. Хосок смотрел на него мутным взглядом, старательно пытаясь понять, как можно до него добраться и куда нужно себя ударить, чтобы избежать той ужасной судьбы, о который так насмешливо и спокойно говорил этот альфа. А тот между тем, чуть помолчав и не дождавшись, видимо, от Хосока нужного ему ответа, продолжил: — Что же, вижу, эта участь тебя не пугает. Но всё же скажу, что ты можешь выбрать иное. Хосок поднял на него взгляд и снова мучительным усилием выпрямил спину. Так… это ещё не всё? Намджун ухмыльнулся. — Да, ты можешь стать развлечением для моих воинов. При их казарме есть Смурной дом, там неплохо живут стыдные, ты можешь отработать свой долг и долг своего папаши там. Три месяца, до зимы — и я отпущу тебя по первому снегу обратно. А ты расскажешь ему, королю-предателю, как умеет мстить Север. Хосок сжал трясущиеся губы, и его пробило судорогой, он всхлипнул долго и болезненно, и снова слёзы покатились у него по щекам. Он вытер их трясущимися руками и перевёл взгляд на нож Намджуна. — Есть и третий путь, — услышал он холодный голос своего мучителя. — Вон балкон и здесь вполне высоко. Я дам тебе три минуты. Реши свою судьбу сам. Хосок ушам своим не поверил. Мгновенно в груди затеснилась радость, и он, боясь, что Намджун передумает, встал, не глядя на него, и повернулся к балкону. Над проклятым замком, который станет его надгробным памятником, вставало солнце. Оно ещё не покинуло полностью свою постель из серо-синих облаков, окутывавших небосклон, однако уже золотило и розовило их края, словно прося открыть ему двери в новый прекрасный день. День, когда омега Хосок умрёт. Но умрёт, видимо, счастливым и неопозоренным, чистым и невинным, каким и пришёл в этот мир, а значит — как только его измученное тело разобьётся о камни внизу, его дух сможет взмыть туда, за эти облака, в объятия этому утреннему солнцу. Это ли не… — Неужели? — Голос Намджуна не остановил его: он по-прежнему медленно, но уверенно шёл к балкону. — Смерть, омега? Хосок не ответил, он был уже у двери, опёрся на неё тяжело, так как ноги дрогнули. Нет, решение было прозрачно, однако всё же смерть всегда пугала его. И он никогда не думал о том, что она станет желанным и сладким для него подарком. Он сделал ещё два шага и опёрся о перила балкона. Хосок подумал, что перевалиться через достаточно высокое ограждение будет уж слишком нелепо, однако сил чтобы подпрыгнуть и сесть на край, он в себе не чувствовал. — Помочь? Это прозвучало глумливо, однако Хосоку было не до жиру. Он развернулся к Намджуну и вздрогнул: оказывается, альфа был слишком близко — так, что, вытянув руку, можно было его коснуться. Хосок поднял на него глаза и попробовал улыбнуться — заискивающе и просительно. — Пожалуйста, — шепнул он, откашлялся и сказал громче прямо в недоверчиво нахмуренное лицо альфы. — Поможешь? Просто… высоко. — Конечно, — злой насмешкой выгнув бровь, ответил тот. — Опирайся. — И он, шагнув ближе, вытянул руку. Хосок понимал, что над ним издеваются, однако надо было быстрее пользоваться тем, что, кажется, Намджун искренне не верил, что омега может сделать что-то подобное. Так что Хосок опёрся на его руку, а второй рукой — о бортик балкона — и, тяжело подпрыгнув, неловко сел на неширокую планку бортика. Неожиданно для себя он почувствовал, что сознание его прояснело, что он вполне может держаться, так что он отпустил руку Намджуна и снова — в последний, видимо, раз — посмотрел в лицо альфе. Что же. Он не был наивным и глупым и понимал, что сейчас ему будет ужасно трудно. Потому что лишить себя жизни гораздо легче было тогда, когда вокруг него были трупы и смрад смерти. А здесь, под этим восходящим солнцем, когда грудь наполняет пьяняще чистый и свежий воздух летнего утра, а вокруг такая тишь, как будто весь мир замер, предвкушая его гибель, и смотрит на него, такого жалкого и нелепого на перилах балкона, — здесь и сейчас кинуться с балкона будет трудно, это верно. Но он сможет. Просто надо подумать о том, что его ждёт, если он этого не сделает. И всё же… Напоследок, он может ведь сказать? Он уже какое-то время смотрел на Намджуна — и тот тоже напряжённо хмурился, не сводя с него взгляда. Хосок выдохнул и смог собрать прыгающие губы в улыбку. — Спасибо, Король Севера, — сказал он, хрипло и тихо. — Спасибо за эту милость. Знаю, что не могу тебя ни о чём просить, но всё же попрошу: не говори моему отцу о том, как я умер. — На лице Намджуна проступило что-то вроде раздражения и смятения, и Хосок торопливо, чтобы не заплакать снова, продолжил, всё так же пытаясь улыбаться: — Я ничуть не виню никого и не верю, что мой отец намеренно нарушил договор. Мне жаль, что всё так… — Договорить он не смог: тоска, которая плеснула ему в грудь, была мучительно болезненной, однако именно она пришлась очень вовремя. Он прикрыл глаза и стиснул пальцами белый бортик. — И ты меня прости. — Это выговорилось легко. — Я не хотел быть для кого-то… разочарованием и обидой. Прощай. Сердце билось в тоске, в груди пекло и рвалась на куски душа. Думал ли он, что его смерть будет такой? Он открыл глаза и оглянул полным печали взглядом горизонт с уже почти видным сквозь облако солнцем. Солнце Севера… Пусть это будет последним, что он увидит. Это лучше, чем оскал какого-нибудь альфы, который последним загонит в него свой… Хосок поёжился. Тишина, которая царила вокруг, была, конечно, лучше, чем гогот солдатни которая будет рвать его тело и насиловать не только его, но и душу, заставляя открывать рот и… Резкое, хлестнувшее его, как удар хлыста, воспоминание о том, что сделал с ним Даджин, заставило его снова содрогнуться — и он осторожно перекинул ногу через бортик, выдохнул — и замер, внезапно осознавая, что всё тело его деревенеет, что он не может… не может! «Всего лишь сделать первый шаг! — неожиданно услышал он в голове голос своего брата, любимого брата Тэхёна. Они сидели тогда на балконе первого этажа, который маленькому Хосоку казался ужасно высоким. Он боялся, что не сможет спрыгнуть вслед за братом, а стоявший рядом внизу Тэхён уговаривал его: — Омежка должен быть смелым, Хосоки, давай, просто оттолкнись — и я подхвачу тебя! Всё будет хорошо, малыш, давай!» «Я иду, Тэ, — подумал Хосок и почувствовал, что впервые смог улыбнуться по-настоящему. Он выпрямился и легко перенёс через бортик вторую ногу, усаживаясь теперь спиной к дому — и лицом к чудному, яркому и прекрасному солнцу. — Я иду к тебе! Лови же меня!» — И он, оттолкнувшись от бортика руками, скользнул вниз. Увы, полёта он не почувствовал, так как его внезапно оглушил дикий короткий рык и болью обожгло голову и плечо. Вместо того чтобы падать, он почему-то резко поднялся, слыша со стороны свой дикий крик и судорожно схватившись за руку того, кто тянул его за волосы. Он не понял, не успел понять, что случилось, как его бросило снова вниз и он больно ударился коленями и руками о каменный пол балкона, на котором снова оказался. Перед глазами стояла пелена, боль охватывала голову — и он почувствовал, что его волосы свободны от тугого узла, в который всё это время были скручены. Он схватился дрожащими пальцами за виски и попытался собрать волосы: то, что они были растрёпаны, отчего-то вызвало у него ужас. Поняв, что руки его не слушаются, он заскулил и, обняв себя за голову, сжался, так как смертельный ужас охватил его: ему показалось, что сейчас альфа, который, тяжело дыша, стоял над ним и что-то рокотал — что-то, чего он никак не мог понять, — начнёт его бить. Сильные, грубые руки снова схватили его за плечи, дёрнули вверх, и он с невольно откинувшейся назад головой снова встал напротив Короля Севера Ким Намджуна, который только что не дал ему сделать то, что могло бы спасти его от позора. Хосок закрыл лицо руками, понимая, что его обманули, что не было у него никакого третьего выхода, что Намджун всё это время издевался над ним, — и зарыдал. Он больше не мог держаться, он больше не чувствовал себя гордым или хотя бы немного смелым человеком. Он вообще не чувствовал себя человеком. Он был никем. И даже слово, данное ему, ни для кого ничего не значило. Он плакал горько, растирал слёзы по лицу, стискивал виски и щёки, захлёбывался, его трясло так, что он едва на ногах держался. У него ломило спину и затылок, зверски саднили плечо и колени — он был раздавлен и разбит, ему на самом деле было всё равно, что его ждёт дальше. Он мог лишь плакать — и больше ни о чём ни думать, ни знать не хотел. — Хватит реветь, тупой омега! — услышал он злобное рычание и вздрогнул, так как это было первое, что он понял в грозном рокоте, поперёк которого плакал. — Я впервые вижу такого сумасшедшего! Ты не только уродлив, ты ещё и глуп! Замолчи! Слышишь?! Замолчи! Где твоя королевская гордость?! Хосок сжался и отступил, невольно снова прижимаясь к перилам балкона поясницей, однако тут же пальцы Намджуна впились в его плечи и дёрнули вперёд — и он со всей силы уткнулся лицом в жёсткие доспехи, закрывавшие грудь альфы. И вместе с новой болью, пронзившей его, в нос ему ударил коротко и ясно глухой, дымный, прекрасный аромат горящего леса — такой невозможно уместный и правильный сейчас для него, горящего и умирающего от обиды, боли и страха. Он дёрнулся назад, накрывая рукой мгновенно засаднившие губы — и Намджун отпустил его. Хосок смотрел на него с ужасом, а он вдруг грубо и раздражённо дёрнул его руки вниз — и уставился ему в лицо. И отчего-то в тот же миг он глухо и низко рыкнул, губы его приоткрылись и, словно не веря себе, альфа отступил ещё на шаг. Хосок чувствовал, как из разбитой губы медленно течёт по его подбородку кровь, как текут слёзы по его щекам и как шевелит ветер его растрёпанные волосы. — Ты… Ты вообще кто… Ты… Намджун выдавил это таким тоном, что Хосок широко раскрыл глаза от изумления. Чего хотел от него этот альфа? Неужели он недостаточно измучил его? Намджун неожиданно задышал тяжело, зажмурился и, снова резко открыв глаза, уставился на Хосока. — Ты… — Он рвано выдохнул и вдруг сказал громче и злее: — Только попробуй ещё раз — и я тебя сам убью. Хосок сглотнул и вышептал, хотя уже ни во что не верил: — Убей… Убей, пожалуйста, альфа… Он почувствовал, что теряет сознание, потому что ноги его внезапно стали ватными, в голове зашумело, но рухнуть опять на колени он не успел: Намджун неожиданно оказался рядом, подхватил его и перекинул через плечо. У Хосока ныла голова, тошнота подступала к горлу, но он держался, лишь вцепился в плечо альфе, который только раздражённо прорычал в ответ — но не вырывался. Намджун понёс его в таком вот жалком положении обратно, по тёмным коридорам, по винтовой лестнице — и до выхода. Когда они оказались на широком дворе, Хосок, тряпичной куклой болтающийся на плече Короля Севера, увидел сапоги и плащи его воинов, зажмурился и попробовал оттолкнуться от плеча альфы, через которое был переброшен. — Быстро ты, — услышал он голос Чимина. — Что не понра… — Заткнись. — Это прозвучало грубо и зло, почти с ненавистью. Неожиданно Хосок почувствовал, как Намджун снова его перехватывает, а потом вскрикнул, когда его швырнули в какую-то повозку, на дне которой был слой сена. Хосок ударился затылком, спиной и локтями о стенку повозки, но болезненный стон сдержал, вслушиваясь в слова Короля Севера: — Поставить его на ноги, залечить раны и отдать в чёрные служки в мой омежий дом. Держать в строгости, но кормить хорошо и голодом не наказывать. Следить за ним. Альф не подпускать! Слышишь? Передай Мадо, как приедете в Сканьерпу. — Слышу. — Голос у Чимина был, скорее, не недовольный, а задумчивый. — В омежий дом, значит? Кстати, для твоего дома Мадо уже отобрал из захваченных омегу, говорят, Даджин его сильно любил: уж больно красив. — Плевать тогда на него. Хотя нет, погоди. Я посмотрю. — Я к тому что: зачем тебе этот-то? — Не твоё дело. Я его не отпущу. — А что же написать его отцу? — Что договор мы расторгаем и всё остаётся на прежних местах. — Намджун выговорил это решительно и жёстко, но уже вполне спокойно. — А о сыне пусть забудет. Навсегда. Хосок сдавленно простонал, понимая, что пропал окончательно, и наконец-то потерял сознание.

***

Все дни дальше смешались в какое-то страшное и тоскливое варево из дороги, весьма болезненных припарок, пахучих мазей, боли в вывихнутой стопе, измученных, покрытых синяками и ссадинами плечах и сбитых коленях — и странных взглядах приходившего к нему лекаря и прислужки-омеги, который, ворча и скалясь недовольно, пытался за ним ухаживать и злился, когда Хосок ронял из дрожащих рук ложку в чашу с наваристым супом или его тошнило от вида сухого солёного мяса, которым здесь пробавлялись те, кто победнее. Про него на самом деле словно забыли, отдав приказ вылечить. За две недели пути с тяжёлым, набитым какой-то добычей обозом до столицы Верхнего Севера Сканьерпы Хосок почти не покидал свою повозку, которую прикрывали на ночь и во время непогоды толстой тканью. Ему дали одеяла и новую, чистую одежду, и он с наслаждением снял с себя грязные, уже вовсе не белые одежды своей кровавой свадьбы. Хотя, какой там свадьбы… Короткими звёздными ночами, лёжа под холодным небом Севера без сна, Хосок пытался понять, что с ним случилось и почему — случилось. Он не верил, на самом деле не верил, что его отец каким-то образом знал о том, что его ждёт, что он решил выдать принца — своего милого омегу-сына — за изменника Даджина в знак того, что поддерживает его выступление против старшего брата. Он ведь не мог не понимать, что в этом случае грозит Хосоку? Междоусобицы были делом обыденным, хотя Север очень многим представлялся весьма крепко стоящим властью на ногах: три брата, три Короля Севера, которые правили им, честно поделив между собой, были вроде как отличной и самой верной поддержкой друг другу. Однако, как теперь было ясно, всё было совсем не так. Хосоку надо было продумать то, как он будет жить и действовать дальше, однако он ведь совсем не знал, что его ждёт. Хорошо было одно: за время пути до Сканьерпы он на самом деле пришёл в себя, оправился от ран на теле, а душа… Сначала ему вообще казалось, что душа его всё же скользнула в объятия Солнца и Смерти там, на балконе замка Даджина. Потому что внутри всё было голо, мёртво, тихо. Однако чем ближе они были к концу путешествия, тем чаще Хосок с тоской и ужасом думал о своём будущем, и душа плакала и рвалась в ту сторону, которая становилась от него всё дальше — домой, на родной Юг, в самое прекрасное, казавшееся теперь, издали, едва ли не идеальным Королевство Солнечного Круга. Раны зажили, силы медленно, но возвращались, да он и не был всерьёз ни болен, ни ранен… Так что оправдать его бездействие ни ему, ни кому другому было невозможно. И вскоре те, кто был приставлен к нему, должны были это понять. Так и произошло.

***

Хосок был принцем, у него всю его жизнь были слуги, они помогали ему надевать для балов сложные костюмы, на которых было много деталей, и переодеваться ко сну, за ним убирали, и он никогда не задумываясь о том, кто, как и из чего приготовил всю эту вкусную и богатую еду, которая каждый день появлялась на столах, за которые он садился. Он был изнежен и избалован, конечно: его никогда не заставляли не то что работать — даже учиться, так как он был омегой. И то, что он знал грамоту Солнечного Круга, говорил, кроме своего, ещё на языке Севера и Восточных пирамид, а также умел считать, — всё это было лишь его личной заслугой: этот мир был ему слишком интересен, чтобы отказаться от познания его любыми доступными способами! Особенно через такие красивые, загадочные и манящие его книги из богатой дворцовой библиотеки. Отец иногда ворчал, что ему бы уделять внимание больше этикету, искусству вышивки да игре на лютне, однако Хосок считал всё это занятиями скучными. Нет, он умел, конечно, красиво и правильно кланяться, исполнять на лютне какие-то простые и милые мелодии, вести искусную ненавязчивую беседу, контролировать свой аромат в любой ситуации или есть в большом обществе, когда на него все смотрели, — всё это было основой основ, и он быстро всему этому научился. Вышивка давалась ему с трудом, так что он её терпеть не мог. А вот музыку на самом деле очень даже любил, однако больше танцевать, чем петь. Да, танцевать он любил. И не только, и не столько скучные и церемонные бальные танцы, которые разучивал с ними всеми — омегами королевского двора — строгий учитель, а больше живые и красивые танцы бродячих артистов, которых приглашали иногда во дворец потешить почтенную королевскую семью и господ придворных. Там и музыка была иной — яркой, нежной и звонкой, словно птицы пели, и движения гибких тел танцоров всегда завораживали Хосока, Конечно, этим танцам никто его учить не мог, но он сам иногда выбирался в город и жадно следил глазами за выступавшими на улицах танцорами, а потом в своих покоях, улизнув из-под бдительных взглядов воспитателей, напевал себе под нос незатейливые мелодии и повторял увиденные движения или искал свои, новые. И тело слушалось его, отзывалось на его мысли правильными движениями — и дарило ощущения упоения, свободы и счастья. Почти такого же, как когда он скакал на верном Луче и ветер хлестал его лицо и дарил душе невероятную радость почти полёта. Однако никому и никогда и в голову не приходило обучать его чёрной работе: он в руках ни разу ни тряпицу с золой не держал для чистки серебряной утвари, ни метлы, ни щётки. А теперь именно уборка в комнатах прислуги, которая была при омегах во дворце Короля Севера Ким Намджуна, стала его обязанностью. В комнаты самих господ королевских наложников — мужем Король пока не обзавёлся — ему путь был закрыт: он ни умениями нужными не обладал, ни опытом нахождения при важных особах. Прямо так и сказал ему бета Мадо, придирчивый и вечно раздражённый Главный королевский постельничий, в ведении которого входил так называемый омежий дом — место в огромном дворце, где жили в своих великолепно отделанных и богато обставленных комнатах омеги Короля. — Да и вообще, посмотри на себя! — безапелляционно добавил он. — Лицо тёмное, загорелое, будто чем измазано. Волосы коротки для приличного омеги — даже до пояса не достают! Губы искусаны, шея худая, глаза припухшие… — Он цокнул и поморщился. — В таком виде тебя просто прибьют и выгонят господа. Они у нас все как один нежные и желают смотреть лишь на прекрасное. А увидят тебя — ещё и на меня пожалуются. Нет и нет — сиди на служкиной половине и ближе к спальням господ не смей соваться. Хосок снова ощутил болезненный укол от того, как задели его внешность. Но к этому ему, видимо, придётся привыкнуть, так что он лишь стиснул кулаки и быстро опустил глаза. Хорошо. Пусть так. Хотя бы не лошадью обозвали, уже спасибо. Душа, задетая злым словом, саднила, но он промолчал. Неважно ведь. Всё это теперь ох как неважно. Мадо быстро рассказал ему, что его обязанность в основном — это чистить и убирать в комнатах, чтобы не было пыли, чтобы кровати были собраны, окна вымыты, ни соринки не было на полу. Кроме того, Хосок будет работать в саду и погребах, если ему это доверят. Мадо показал, куда он должен приходить за метлой и тряпицами, где его будут кормить вместе с остальными чёрными слугами, и где, наконец, он будет спать. — А купальня… — заикнулся было Хосок. Но Мадо его тут же раздражённо перебил: — А купальную летом заменяет речная заводь. Спросишь своего соседа по комнате: они там с омегами ходят, вот и ты с ними. И ещё. — Мадо неожиданно развернулся к Хосоку, хотя до этого говорил, едва косясь на него и идя всегда впереди. — Я знаю, кто ты, омега. И мне наплевать на то, кем ты был и кем себя считаешь. Я знаю, кто ты есть сейчас. Ты — чёрный слуга при омежьем доме Его величества Первого Короля Ледового Круга Намджуна из Благородного и Благословенного рода Ким. И всё. Об остальном тебе приказано забыть. И все вокруг уже забыли. Так что тебе же будет лучше, если и ты примешь это как данность и не станешь создавать трудностей. Но если станешь… — Он сверлил взглядом застывшего перед ним бледным изваянием омегу, у которого внутри всё смертельно ныло от тоски. — Если посмеешь что-то учудить, если не угодишь тем, кто над тобой, если поднимешь не вовремя глаза на королевского омегу, если не исполнишь нужного приказа, тебя ждёт порка, жестокая порка. В лучшем случае — на конюшне, в худшем — на площади наказаний. Голодом тебя отчего-то наказывать нельзя — тебе же хуже. Будь тише, смотри ниже, кланяйся глубже — и молчи. Вот то, что поможет тебе выжить здесь. Потому что здесь ты — пыль. Хосок и стал жить по этому завету. Он на самом деле и не желал высовываться, отстаивать своё достоинство или кому-то чего-то доказывать. Он был раздавлен и уничтожен — куда ему чему-то противиться? Тем более, что обязанности его были не самыми сложными во дворце. Были те, кто чистил канализацию, кто вычищал нужники слуг, кто строил новое крыльцо Королевского дворца и ворочал тяжёлыми глыбами белого мрамора, кто выгребал навоз из конюшен — они все были гораздо более нагружены, чем Хосок. Да и в этой новой и тяжёлой для него жизни он был не один. Его соседом оказался добродушный, хотя и слегка раздражительный и ворчливый паренёк по имени До Хигён, омега шустрый и общительный. Он и стал для Хосока проводником в мир чёрной службы при дворе Короля Севера. Он и сделал этот путь не таким страшным и жестоким, каким он на самом деле мог быть и каким ожидал его увидеть Хосок. Он первым рассказал Хосоку о том, что этот самый омежий дом — место, в которое он сам, Хигён то есть, точно не хотел бы попасть. — Живут там все побогаче, чем у некоторых восточных князьков во дворцах мужья живут, но вечно злые все и ссорятся между собой, всё хотят завоевать место поближе к Господину да схапать власти побольше. Есть первый из них, кого Его Величество дольше и чаще других привечает, зовут Ённи, красивый, как бес, но и злобный настолько же. Слуги его стонут от его воли, он развлекается тем, что мучает их своими капризами. Надоел всем безмерно, но, видно, уж больно сладко сосёт, так что Король его любит. — Хигён насмешливо хмыкнул в ответ на смущённое цоканье и осуждающее шипение Хосока и продолжил: — А что, это ведь правда. Он этак-то попросит, чего ему надо, — и всё у него есть. Видно, просит уж очень умело, что ртом, что задницей. И второй омега, Юнги, тоже хорош собой невозможно, невысокий, стройный, но сильный, светлокожий на диво, молчаливый. Только вот мрачный он и тоже, говорят, злой. Ни улыбки от него не дождёшься, ни ласкового взгляда. Его Господин из наших же взял, он странный, но Господину нравится, наверно. Говорят, что с ним Его Величество иногда говорит даже, а бывает, что и вообще только поговорить и приходит. А когда он его приходит пользовать, так Господин-то стонет почище, чем с Ённи, а вот Юнги и не слышно бывает. Молчит он и с членом в… — Хватит! — Хосок больше не мог слушать. — Как ты можешь так спокойно говорить об этом? Хигён усмехнулся и покачал головой. — Ты тоже должен мочь. Всё здесь, в омежьем доме, проникнуто постельными делами. Все о них говорят, все любят и подсмотреть что, и подслушать! И ты втянешься, поверь мне. Теперь вот привезли вместе с тобой от проклятого предателя Даджина ещё одного омегу, сразу сюда, самому Королю. Минсу зовут. Тварь, говорят, ещё чище остальных шестерых. Даже Ённи, говорят, не так жесток, как этот. А с Юнги он вечно цепляется, чуть не до драки доходит. Шепчутся у нас тоже, что Минсу этот Короля нашего Намджуна тихо ненавидит, потому как любил предателя Даджина, мужем ему, говорят, тайным был. А всё равно: наш Король его одно трахает, в последнее время только к нему и ходит, и наплевать ему на чувства шлюхи брата-изменника. Хосок молчал, опустив глаза и болезненно поджав губы. «Мужа? Так у него был тайный муж, значит… С самого начала я, а был бы Тэхён — так и Тэхён бы — были нужны ему как игрушки?.. — Он чувствовал, как снова запекло обидой в груди, но тут же нахмурился на самого себя. — Да плевать! Он сдох, сдох! И слава богам!» Хигён между тем продолжал разглагольствовать: — Бедных слуг своих загонял, то ему не то, и это — не это. Ещё и руки распускает втихаря да грозит, что сгноит в темнице, если кто пожалуется. Всё равно один Мадо было пожаловался, так его же потом и пороли за дерзость. У нас тут и такое бывает: если слугу в дерзости кто из королевских омег обвинит, чуть не преступление против самого Короля. И хорошо, что их тут так мало! — Хигён выразительно вздохнул и добавил тише и значительнее: — Пусть и говорят, что для Первого Короля Севера у Его Величества омежник очень маленький, но нам это на руку, понимаешь? — Хосок, который думал о своём, лишь рассеянно покачал головой. Хигён насмешливо фыркнул. — У Короля Чимина вот — другое дело. Там омег до двух десятков, говорят. И все изящные, невысокие, статные. Сам он альфа росту тоже невысокого, поэтому, верно, и предпочитает омег невысоких, но при теле, не доски худосочные. Да и любовник из него, говорят, такой, что может замордовать до бессознания трёх за ночь! Хосок почувствовал, как снова приливает к его щекам жар, он шикнул на Хигёна, опять поражаясь тому, как этот милый омежка, чуть младше его самого даже, так спокойно говорит о таких делах. Но Хигён снова пожал плечами: — Говорю тебе: привыкай. Смущаться такому здесь, с нашей-то работой, — замучаешься. Альфы, омеги, короли и их шлю… мхм… ладно, наложники, пусть так. Всё как у всех, так и здесь. Вот только одно: что младший брат (пусть гниют его предательские кости), что средний — те ещё любители омег. Для них это самое — лучшее развлечение, говорят. А вот Его Величество Ким Намджун (пусть продлят вечно боги его годы и здравие) — он здесь, на омежьей половине, появляется не так уж и часто. Ещё и сам приходит, к себе не зовёт, что, конечно, противу неписаных, но всё же правил. Но мне рассказывали, что за всё время к себе в покои он ни одного омегу из постельных не допустил. То ли брезгует в свою-то постель пускать, а то ли ждёт кого особого. Даже на обедах его, говорят, омег-то не бывает. И всё же, по слухам, любовник он сильный и мощный, эти сучки из-под него измочаленными выползают, потом их слуги-то день-два в порядок приводят. Смеются, что уж если возьмётся долбить наш, так и не отпустит, пока душу не вытра… — Хигён! — воскликнул, пунцовея ещё больше щеками, Хосок. — Прошу! — Ах ты, боги мои великие, какие мы нежные, — недовольно процедил Хигён. — Я лишь говорю, что это хорошо, что омег у Его Величества всего семеро. И слуг у них немного: король больше двух держать им не позволяет. Так что им беда, а нам работы меньше! Хосок вздохнул и отвёл глаза. Какая ему разница? Он только сейчас осознал, что упоминание Даджина не так уж и сильно отозвалось у него внутри: плеснуло огнём от обиды — и уже даже сейчас всё глухо, всё пусто. Слишком много у него своего на душе, слишком много своих забот, чтобы отдавать силы воспоминаниям о нём. Забот на самом деле было с перебором. Хуже всего было то, что он ничего делать толком не умел. Старался, но получалось далеко не сразу и не многое. Хигён, словно бы взявший его под своё крыло, показывал ему, что и как, Хосок чихал от пыли, едва разгибал уже к полудню спину, которая ночами страшно ныла, мыл, тёр, скрёб, забываясь, растворяясь в этом тяжком труде. Кожа на руках его была истёрта, и от прежней нежности не осталось и следа. Он на самом деле стал бледнее, как и положено было достойному северному омеге, так как на улицу почти не выходил, постоянно занятый в крыле для слуг: перед осенними праздниками, как говорили, замок приводили в порядок. Но сколько бы ни старался, совершенно не поспевал за остальными и постоянно задерживался, не попадая даже иногда и на ужин. Благо, Хигён был жалостливым малым, так что брал ему его порцию, несмотря на ворчание поваров. Хосок старался быть со всеми вежливым и на самом деле смотреть ниже и кланяться глубже. Но обнаружил, что среди тех, с кем ему приходилось иметь дело, мало было людей, которым нужны были его поклоны. Они были очень дружелюбны, и многие из них падки были на его улыбку. Да, он смог улыбаться. То есть мог улыбаться им — в ответ на ласковое, невзначай кинутое ему как поддержка слово, на стакан простого, но вкусного смородинового киселя, на утешающие похлопывания по плечу, когда он, едва не падая, возвращался к себе и встречал их — чёрную прислугу — по пути в свою комнатушку. И как-то так вышло, что своим молчаливым послушанием, готовностью разделить тяжкие обязанности на двоих (если кто-то просил его о помощи), своими робкими и добрыми словами поддержки тем, у кого так же, как у него самого, что-то не получалось, и этой самой своей улыбкой — всем этим он за прошедшие, как в каком-то мутном, невнятном сне, два месяца заслужил себе признание этих людей. Конечно, они не знали, кто он такой на самом деле. Знали, что южанин, знали, что пленник, которого Король Намджун сделал рабом, знали даже, что не из простого люда (это было трудно скрыть, учитывая, насколько он был хуже их в разного рода чёрной работе). Но о его королевском происхождении не знал никто из его новых товарищей. Они приставали к нему с весёлыми или задиристыми вопросами о его прежней жизни, но больше расспрашивали о юге и его традициях, скаля зубы в широких улыбках, делились сплетнями и небылицами, которые сами слышали о Королевстве Солнечного Круга. Он никогда не отказывал им в таких разговорах: смущённо улыбался на дерзкие замечания, осторожно делился своими воспоминаниями, чувствуя, что и не должен раскрывать своё истинное положение в той, далёкой теперь, прежней жизни. Они быстро свыклись с его лёгким акцентом и тем, что говорил он редко и не так много, что многое из того, что они любили, ел с трудом. Они очень быстро стали относиться к нему как к равному, ведь он никогда не задирал нос и не считал их кем-то ниже себя. Ему это просто и в голову не приходило. Он понимал: они здесь — на своём месте, у них здесь — жизнь. А его жизнь кончилась, он здесь доживает отведённое ему жестокими богами время и обречён влачить такое существование — жалкое, прямо скажем, по сравнению с тем, к чему он привык и на что надеялся, — до конца своих дней. И он гораздо неудачливее и несчастливее их, таких простых, весёлых, прямых и иногда слишком откровенных людей. Но даже те, кто вначале отнёсся к нему с недоверием и пытался всё как-то задеть, вывести из себя, дразня и желая уколоть словом, — даже они как-то поутихли за эти два месяца. Кто сам утих, а кого и заткнули, такое тоже было. Нет, совсем уж своим он, конечно, не стал среди них, однако его всегда ждало его место за их столом, никто не покушался на его порцию бобовой похлёбки с сушёным мясом и стакан грога, с ним делились порошками, которые помогали оттирать полы и чистить ковры, ему подсказывали, как отстирать пятна от золы после большой чистки серебра. Ему помогали — и он платил им своей огромной чистосердечной благодарностью. И — своей улыбкой. Они запросто делились с ним бедами и радостями своей жизни и с наслаждением сплетничали в его компании, хотя он лично никогда ничего не говорил ни о ком. Но слушал внимательно. И выяснил, что, к его изумлению, Короля Намджуна здесь все очень любят, называют самым справедливым и честным монархом за долгое время. И даже в сравнении с его отцом, к которому многие тоже испытывали глубокую симпатию, Намджун вызывал в этих простых людях большее уважение. Да, его боялись, потому как о его суровости и неспособности спускать ложь и предательство ходили легенды. Даджина, кстати, все как один называли тупым и нелепым неудачником, говорили о нём с насмешливым презрением. — На что он рассчитывал? — пожимал плечами Хигён. — У короля Намджуна лучшие воины всего Полукружья — от Великого океана и до Мёртвых льдов. А он думал, что он сможет победить Их Величества, братьев своих, обманом заманив и перебив воинов одного из лучших отрядов Господина, которые отказались переходить на его сторону? И это после того, как удумал к соседям обратиться, чтобы против братьев своих пойти? И что, надеялся, что его и его наёмников кто-то здесь поддержит? Гвардия из старинных родов? Армейцы, которые не раз с Королём Намджуном в бой ходили? Да и простой народ тоже? Король Намджун и больницы строит, и порядок в провинциях навёл, и уважение к Ледовому Кругу внушил своими победами, и господ дворян под пяту свою взял, чтобы не вольничали со слугами. У него наместники по всем граням до Поморья каждые три месяца отчитываются да дани везут — и ни одна собака не тявкнет против него. А Даджин — что? Так, младший сынок, отцов любимчик. Привык на всё готовенькое приходить и думал, что и тут так срастётся? — Значит, Намджун — хороший для вас король? — тихо спросил Хосок, которому пекло в груди от странной, нелепой обиды и отчего-то хотелось кричать, что так несправедлива, так жестока жизнь… — Он и для тебя хороший король, — уверенно ответил Хигён и покровительственно потрепал его по плечу. — Южане предали его, он только одним всегда отвечал на предательство — смертью, а ты — смотри-ка — южанин, но здесь. Работаешь, есть тебе дают, кров имеешь и одежду, ни о чём заботиться тебе не надо. Не бьют, не насилуют, не неволят в Смурном доме, где шлюхи гвардейские работают. Чем плох наш король? — Всем хорош, — едва слышно шепнул Хосок. — Всем, — убеждённо подтвердил Хигён. — И добрый, и сильный, и заботливый. И сам не развратничает больно, как отец его, дай ему Боги мягкие колыбели в обители своей, любил. Он тут порой устраивал такое… — Хигён хмыкнул и выгнул бровь. — А Намджун и омежник скромный имеет, и до себя сильно шлюх не допускает — словно для мужа бережётся. Хосок чуть скривил губы, вспоминая прежние рассказы Хигёна о том, как навещает Намджун своих омег и что именно слышат, а порой и видят там слуги. Но Хигён сурово покачал головой: — Э, нет. Ты это зря. Он альфа, ему нужно, да и по статусу положено. Он не развлекается охотами на живых людей, как, говорят, баловался Даджин, он не пытает на потеху всем пленных, он сам участвует в боях — и милостив к сдавшимся, если они не предавали его. Так что нет, всем наш король хорош. И никогда не забывает о слугах: всегда после службы на балах щедро всех одаривает, да и столы накрывает на свои именины и Первый зазимок такие, что любо-дорого! Так что поживи-ка здесь — полюбишь его, как и мы. Хосок молчал. Вряд ли, ой, вряд ли. Впрочем, кому какое дело, что он испытывал к Королю Намджуну? У него и без того было слишком много забот в жизни, чтобы думать ещё и об этом. Он исхудал и осунулся, волосы его отросли, и он впервые не стал их обрезать, чтобы они не мешали, а туго заплёл в косу, по обычаю Севера, и спрятал под серую накидку с ремешком через лоб, как и было здесь положено. Мимо зеркал он проходил, низко опустив голову, так как они всегда напоминали ему о том, что он здесь никому не нравится. Нравиться ему и не хотелось, но сердце больно царапали воспоминания о словах Даджина и Намджуна о его непривлекательности, а душа плакала обиженным ребёнком от несправедливости всего, что с ним произошло. Если уж тогда он был нехорош, то сейчас, измученный непривычным трудом, посеревший и вечно усталый, он точно был просто отвратителен. И, наверно, это было хорошо. По крайней мере, никто на него не заглядывался, не докучал приставаниями, как, например, Хигёну, который был малым привлекательным и пах тёплыми солнечными сливами. У него было два ухажёра из таких же чёрных служек-альф, которые ходили за господами на альфьей половине. Он бурчал, что ему никто не нужен, но иногда возвращался в комнатушку позже, помятый, с зацелованными губами и маслеными глазами. А в запахе его старательно притворявшийся спящим Хосок не мог не различить приятный аромат явно не омежьей силы. Он ничего Хигёну, конечно, не говорил, да и тот был не из болтливых, но Хосоку было даже как-то странно, что вокруг него, застывшего в своих страхах, словно муха в паутине, продолжает кипеть такая вот яркая жизнь. Трудная, порой грязная, но бурная и иногда даже весёлая. Однако он не чувствовал в себе сил участвовать в ней, так что и к лучшему было, что вся она шла мимо него. Он был этому даже рад, и если бы кто-то спросил — предпочёл бы, чтобы всё так и шло дальше. Но никто у него ничего не спрашивал, конечно.

***

О Большом Осеннем бале, ради которого в столицу приезжали гости изо всех провинций, чтобы представить Королям Севера своих сыновей и отдать альф ему на службу, а омег — замуж и желательно за кого-то побогаче и познатнее, Хосоку рассказал всё тот же Хигён. Все во дворце очень ждали этого праздника. — Да, работы прибавится, — бодро говорил Хигён, — будем шуровать уже не только по комнатам омежьей половины, но зато есть возможность посмотреть на красивые наряды, заработать лишнее серебро за помощь добродушным восточникам, а то и золото, если угодишь кому из местных, кто хочет выглядеть получше и придвинуться к Королю поближе. Тут без нас не обойтись. Главное — не сидеть на месте, не жевать сопли. Улизнём от Мадо — он будет с ног сбиваться с капризами королевских омег — и можно будет и подойти поближе и посмотреть на танцы из окон. — Танцы? — заинтересованно переспросил Хосок. — Так у вас всё же тоже танцуют? За всё это время он ни разу не слышал танцевальной музыки. На пирах, которые уставились здесь, обычно звучала музыка грозная или заунывная, точно не подходившая для танцев. — Так это же ты только альфьи пиры видел, — усмехнулся Хигён. — А здесь и омеги будут, то-то носится Мадо, как в задницу ужаленный. Хосок печально усмехнулся. Накануне он попал управляющему под руку, так как не смог ловко разминуться с ним на лестнице, которую чистил, и тот походя толкнул его так, что он неловко упал на перила, нога его, скользнув по ступеням, видимо, повредилась и он слегка хромал. Хигён обозвал Мадо шкурой и быстро и ловко перевязал Хосоку лодыжку, однако ступать всё ещё было чувствительно. Поэтому озабоченности беты ему было трудно сочувствовать. Хотя до этого Главный постельничий просто его не замечал и ни разу не поинтересовался, как там он приживается на новом месте. — А ещё перед дворцом пустят лучших торговцев Сканьерпы лавки поставить, — между тем, мечтательно жмурясь, говорил Хигён. — А там и печные яблоки, и карамельные петушки, и горячие сырники… Ммм… Ты бы знал, как вкусно! — Так это ж за деньги, — печально улыбнулся ему Хосок. — У меня есть, — деловито ответил Хигён, — знаю, что тебе не платят, но я тебя так и быть — спасу. — Он озорно улыбнулся так же в ответ улыбнувшемуся Хосоку и подмигнул ему. — Зря, что ли, ты меня прикрывал всё это время по утрам от злыдня Кана. — И они оба довольно засмеялись. Кан Хонгу был предметом вечных задираний Хигёна. Эти двое омег терпеть не могли друг друга, только вот Кан был выше по должности, однако Хигён ловко выкручивался обычно, когда тот строил ему козни. И всё это время Хосок по мере сил помогал ему, заняв, естественно, его сторону: прикрывал друга, когда Хонгу к ним в комнату вечером заходил, якобы чтобы просто посмотреть, на месте ли они (во дворце действовало строгое табу на ночёвки вне своей комнаты). Тогда Хосок говорил, что сосед вышел вот только что по нужным делам и сейчас уже придёт. Он иногда брал на себя часть задания Хигёна, который из-за несправедливой делёжки обязанностей не успевал что-то, таскал Хигёну часть своей порции, когда Хонгу, всё же поймав на чём-то ушлого омежку, наказывал его голодом. И так, по мелочи, было много всего, что сближало их с Хигёном и давало почву для общих весёлых воспоминаний. Хигён обнял его за плечи и чуть прижал к себе. — Я угощу тебя на славу, Хо, — сказал он, — осенние праздники — это почти так же здорово, как Новолунье зимой. Но там — свои прелести, о них и разговор впереди. Хосок мягко улыбнулся в ответ на восхищение жизнью самой, звучавшее в голосе Хигёна и, подняв глаза, крупно вздрогнул. Они стояли в саду, так как сегодня убирали беседки, готовя их для украшения перед праздником. Находились эти беседки прямо перед дворцовыми балконами. И на одном из этих балконов Хосок увидел высокую мрачную фигуру в тёмных одеждах. Он не смог разглядеть лица, но был уверен: это был сам Его Величество Король Севера Ким Намджун. И он смотрел прямо на них с Хигёном. Хосок ткнул товарища в бок и, не поднимая глаз, в ответ на его удивлённый взгляд мотнул головой наверх. Хигён тоже вздрогнул и низко согнулся в поясе, увлекая за собой в этот поклон и Хосока. Они замерли, а когда через несколько мгновений украдкой Хосок кинул взгляд вверх, там уже никого не было. Хигён выдохнул громко и пробормотал: — Страх какой… Надеюсь, мы ничего не нарушили, да? — Они посмотрели друг на друга неуверенно, и Хосок пожал плечами. А Хигён задумчиво пожевал губами. — Ну… нет. Нас же сюда послали работать, мы ж не сами сюда рвались… Значит, всё в порядке. А если что — виноват чёртов Кан Хонгу. Это тоже будет неплохо. — И они снова засмеялись и принялись дальше разгребать сухие листья под кустами и протирать от наросшего за лето мха ножки низеньких скамеечек в беседке.

***

Осенний праздник на самом деле был грандиозным событием. Сверкали натёртые до блеска дворцовые полы, стелились лучшие покрывала в комнатах для особо важных гостей, которые удостоились чести остановиться в самом дворце по особому приглашению Первого Короля Севера. Кроме того, были наняты три десятка поваров в помощь тем, кто обычно готовил яства для стола Короля, и сотня слуг, которая должна была обслуживать прибывающих великолепными кавалькадами гостей, за которыми тянулись повозки и кареты. В основном это были богатейшие и знатные роды Севера, однако Хосок, которого Хигён всюду таскал с собой, видел и гостей с Востока, и нескольких Тианцев, выделявшихся среди всех своими яркими и вычурными нарядами. Казалось, весь свет созвал к себе Ким Намджун, и лишь Юга — гордого и прекрасного, милого сердцу Хосока Юга — не было здесь. Он искал жадными глазами хотя бы кого-то, кто чертами лица, одеждой или — что было бы ещё слаще — говором напомнил Хосоку о доме, но ни одного южанина не было среди блистательных дворян, прибывших показать себя и свою преданность Северу и его правителю. Ким Намджун держал своё слово: с Югом он, очевидно, дел больше не имел. К сожалению, чёрные слуги не были хоть сколько-нибудь осведомлены о том, как обстояли дела у Севера с Югом, так что Хосок вообще не знал ничего о доме. Смутно надеялся он, что на Осеннем балу, вернее, среди гостей, которых он видел во множестве, будет хоть одно знакомое лицо и он сможет что-то узнать о своей семье и стране. Увы. Этому, видно, не суждено было сбыться. Впрочем, на самом деле ему бы и некогда было рыскать среди гостей и кого-то искать. Вопреки их ожиданиям, Мадо никак не хотел о них забывать. Вернее, забывать о Хосоке. Наоборот, судя по тому, что к нему стали относиться жёстче те, кто давал ему работу на день, по ехидному лицу Кан Хонгу, который стал наглеть и покрикивать на него и постоянно вертелся едва ли не рядом, чтобы проверять, занят ли Хосок, по тому, что Хосок и самого Мадо стал видеть слишком часто, чтобы это было совпадениями, — его намеренно старались держать как можно дальше от приезжающих гостей. Однако он всё же успел, например, увидеть блистательных всадников Юрты в алых плащах и с перьями в длинных иссиня-чёрных косах, не покрытых ничем. Также неугомонный и вечно во всё сующий нос Хигён смог провести его на церемонию встречи представителей старейшего рода Севера, владетелей герцогства Чон, с двумя Королями — Намджуном и Чимином. Они стояли сбоку, видно было не очень, но Хосок не мог не задержаться с горьким восхищением на статной фигуре Намджуна в неожиданно светлых, под цвет его волос, одеждах с белоснежно меховой оторочкой и серебром, сверкавшим на его шее и руках. Чимин был одет более ярко, во что-то сине-голубое, но так же с серебром, которое здесь на таких церемониях, считалось священным и необходимым. Это всё было красиво, и все вокруг как-то стали ярче улыбаться, глаза у них — суетящихся, без умолку о чём-то шепчущихся — блестели от возбуждения и предвкушения. И Хосок в очередной раз с тоской понял, насколько он был здесь чужим. И насколько же он был здесь одинок. Он принуждённо улыбался тем, кто улыбался ему, отвечал на милые замечания и благодарил за помощь, вежливо отказывался, если его куда-то звали — что-то посмотреть, где-то поучаствовать, если это был не Хигён — а ночами тихо плакал в подушку, умоляя великих богов послать ему хоть какую-то надежду, что всё это с ним не навсегда. Потому что душа его, истерзанная душа чуждого всем и вся человека, слабела с каждым днём, впадая в какое-то тупое, сонливое состояние, когда ничего не радует и ничто не интересно. День Большого Осеннего бала был примечателен для Хосока разве что тем, что он, выйдя с большой корзиной в погреба за хлебом (вчера Мадо совершенно неожиданно отрядил его работать на кухню, которая готовила королевский обед), наткнулся на Короля Чимина. Наткнулся в прямом смысле этого слова: зазевавшись, думая о своём, он шёл, низко опустив голову, и Второй Король Севера шагнул на него прямо из кустов. Хосок крупно вздрогнул, вскрикнул и отступил. Корзина, пока пустая, вылетела из его рук, и он, заливаясь краской, быстро поклонился замершему перед ним альфе, стараясь опустить голову как можно ниже. Отчего-то он испугался, что Чимин узнает его. Это и случилось. — Ах, боги, кто тут у нас? — насмешливо сказал Второй Король. — Поднимай голову, красавчик… Мм… Значит, я не ошибся. Мне показалось, что мне уже чудится твой нежный аромат, шёл сюда и думал, что чутьё меня подводит, что не может быть, но нет… Вот он — ты. Хосок не смел двинуться и головы не поднимал, и тогда Чимин взял его за подбородок и потянул вверх. Он был почти вровень с Хосоком ростом, так что его горячий игривый взгляд Хосок нашёл очень быстро. — Ваше… — успел шепнуть он. — Ах, боги, — сузив глаза, перебил его Чимин, пристально вглядываясь в его лицо, — как же ты похудел, омега… Мой брат тебя не кормит, что ли? Бедняжка… — Он насмешливо поджал губы и покачал головой. — Что, южанин, на тощих северных харчах не сильно-то разгуляешься, верно? Чимин говорил на языке Юга, у него не получалось мягкое, напевное произношение, принятое в Столице Солнечного Круга, так что речь его звучала резковато, однако даже это отчего-то теплом окатило сердце Хосока, который почти отвык от родного наречия: с остальной прислугой он говорил мало и всегда на северном говоре, Хигён знал южное наречие плохо, так что и с ним в основном они говорили на северном. И вот в устах Короля Чимина Хосок наконец-то услышал родную речь — и на глаза ему навернулись слёзы от того, как затрепетало его сердце. Чимин нахмурился и отпустил его подбородок. — Ты плачешь, омега? — Он вдруг мягко повёл по его щеке пальцами и неожиданно нежно погладил Хосока по волосам. — Чёртов Намджун… Замордовал он тебя, верно? Мстительный, всегда таким был, никому ничего не прощает, поэтому и держит всё крепче некуда. Но за тебя можно было бы и… это. Эх, надо было всё же… Послушай… — Он быстро снял с пояса расшитый золотом кошель и достал оттуда горсть мелких золотых монет. — Возьми, слышишь? — Он попытался сунуть их в руку Хосоку, но тот испуганно отпрянул, отступил на пару шагов и убрал руки за спину, отчего-то ужасно испугавшись этого странного жеста альфы. — Ну же! Я дарю тебе их в честь праздника! Пойдёшь, купишь себе пряников или… что там продают… Тут не так и много, да и тебе, судя по всему, не до гордости, не так ли? Всё, что тёплым облаком опустилось на сердце Хосока из-за услышанного родного говора, растаяло и превратилось в чёрную гарь. Этот альфа даёт ему подачку, чтобы… что? Купить его благосклонность? Он считает, что можно вот так легко, за горсть монет, купить то, что ему не досталось из-за прихоти его старшего брата? Хосок поднял глаза и прямо посмотрел в глаза Чимину, который по-прежнему хмурился и стоял, протянув ему монеты. И тут же альфа опустил руку с золотом, его брови приподнялись, а в глазах совершенно неожиданно появилось горячее восхищение. — Ух ты… — негромко сказал он, быстро сунул монеты в карман и вдруг склонил чуть набок голову. — А взгляд-то у тебя, принц, оказывается, такой гордый, словно ты тут не дерьмо возишь, а гостей в замке принимаешь, м? От старых привычек плети да баланда картофельная не отучили, как я посмотрю? Это… Это просто потрясающе! Впервые вижу такое… такого… Хосок понимал, что разумнее всего будет быстро опустить голову и поклониться пониже, а то и смиренно встать на колени, умоляя о прощении за дерзкий взгляд, однако… на него как и тогда, в зале на своей недосвадьбе, где развернулась кровавая бойня, словно отупение, онемение какое-то нашло — и он не мог заставить себя опустить взгляд. Чимин тоже смотрел ему в глаза, не отрываясь, и на губах его медленно проступила улыбка. Не ухмылка, не усмешка — улыбка. И тут же глаза его сверкнули щёлочками, а лицо стало таким добродушным и ласковым, что Хосок растерялся, вся злость, чёрным дымом только что застилавшая ему грудь, странно рассеялась — и он слабо улыбнулся в ответ королю. Внезапно глаза Чимина снова вспыхнули восхищением — да, да, Хосок был уверен, что увидел именно это, — и он проговорил: — Ты улыбаешься, как солнце, южанин… — Он неожиданно перешёл на своё наречие: — Эх, если бы не договор с Намджуном, уж я бы тебя… Поверь, сладкий, тебе бы понравилось в моём омежнике, я не стал бы держать тебя на чёрной работе, ты часто грел бы мне постель, сладкий, и был бы мной доволен — такой-то славный… такой тёплый… Чимин говорил это всё, не спуская откровенного взгляда с лица Хосока, а тот, на первых же словах опустив взгляд, снова залился краской и почувствовал, как снова укрывает его сердце туман бессильной обиды. На что он рассчитывал? Хорошо, что всего лишь словами его унижают, а не на самом деле… Неожиданно Чимин шагнул к нему — и обнял, властно притягивая к себе. Хосок в ужасе дёрнулся, но у этого невысокого альфы были слишком сильные руки, чтобы омега мог противиться ему. А кроме того, на Хосока внезапно накатил аромат… Свежий, солоноватый, словно овеянный морским ветром, грозным и дерзким… приятный, властный… — Хочешь, я заберу тебя отсюда? — прошептал Чимин ему на ухо на южном наречии. — Хочешь? Попроси меня, мой принц, попроси хорошенько — и я… «Мой принц! — эхом отозвалось в голове Хосока, и он дёрнулся сильнее, вырываясь и стараясь не дышать глубоко, а в голове закрутилось разными голосами: — Попроси меня… Не отдавай его своим, Намджун, сначала я… Видно, уж очень хорошо просит, что ртом, что задницей… Я сам потом его им отдам… Любовник из него… Он не успеет никого из нас порадовать… Попроси меня, мой принц!» — Отпустите меня, — едва слышно проговорил Хосок. — Пожалуйста… Руки разжались, не глядя на Чимина более, он быстро поднял свою корзину и опрометью бросился к высоким воротам погреба. А когда с полной корзиной вышел оттуда, на том месте, где они говорили со Вторым Королём Севера, никого не было.

***

Вечером Хосок еле держался на ногах. Начало бала, церемонию приёма гостей в тронном зале, первые танцы — он всё пропустил, потому что повара как с цепи сорвались, гоняли его, как шавку, пользуясь тем, что он не может, как нахальные поварята, отбрехаться или улизнуть, и выполняет всё тщательно и со рвением. Но ближе к заполночи судьба сжалилась над ним и послал ему утешение в виде Хигёна. Тот прибежал всего на несколько минут, тоже взмыленный, но с блестящими от восторга глазами, и сказал, что нынешний бал прошлым не чета, что всё так пышно, богато и красиво, что не посмотреть на это — ужасный грех. Он прошептал что-то на ухо одному повару, другому, оба те были альфами, оба масляно улыбнулись ему — и отпустили с ним Хосока. Однако когда они выбежали в сад и Хигён потащил его к окнам замка, Хосок неожиданно остро осознал, насколько он не желает видеть того, как другие — такие чужие и бывшие с ним такими жестокими — люди веселятся и радуются жизни. Той самой жизни, которая ему самому перестала так давно, по ощущениям, даже улыбаться. — Можно я останусь здесь? — тихо и смиренно спросил он у рвущегося к блистающим огнями окнам Хигёна. — Мне… мне что-то нехорошо… Хигён тут же заохал, потащил его куда-то в глубь сада, на круглую расчищенную площадку, по краям которой стояло несколько уютных лавочек с отогнутыми спинками. Вокруг росли низкие кусты и чуть дальше, по кругу, деревья, уже озолоченные щедрой дарительницей осенью. В нескольких метрах от этого милого места была стена замка с балконами на втором и третьем этажах, но, как ни странно, место это казалось запущенным, неухоженным. Зато зелень здесь вроде как была и гуще, и пахучее, чем в остальном саду. — Вот, сиди здесь, — торжественно сказал Хигён, помогая Хосоку присесть на одну из лавочек. — Я люблю это место, здесь почти никогда никого не бывает, никто тебя не найдёт. Зато отсюда хорошо слышна музыка, которую сейчас будут играть в Церемонном зале. Там уже кончились все танцы, теперь просто играют музыканты, так что ты послушаешь хотя бы музыку, вроде ты говорил, что любишь её. Хосок с благодарностью приобнял друга и на несколько мгновений прижался к его горячему телу, словно желая напитаться его силой и страстью. Не получилось. Наоборот, когда чуть смущённый его внезапной лаской Хигён отстранился, Хосок острее почувствовал холод своего одиночества. — Спасибо, — пробормотал он, опуская глаза. — Спасибо за всё… друг… — Смотри, — деловито заговорил Хигён, отчего-то тревожно оглядываясь, — ты здесь можешь быть до первой зари, как увидишь, что небо зарозовеет, — сразу возвращайся: чёртов Кан будет обходить омежьи комнаты, чтобы никто не вздумал развратничать. — На последних словах Хигён очень похоже передразнил противного омегу, так что Хосок невольно хихикнул. — Ну, вот ты и улыбнулся. Всё будет хорошо, Хосоки. Если кушать захочешь — иди в комнату, я там тебе купил петуха на палочке и яблочко в карамели. А сырники съел сам, прости. В голосе хитреца не было раскаяния — чистое довольство, и Хосок снова засмеялся: может, и зря он считает себя одиноким? Вон, Хигён, смотрит ласково, гладит по волосам приятно и ободряюще улыбается. Что ещё надо-то? Когда шустрый омега убежал, Хосок опёрся спиной о не очень удобную спинку лавки, задрал голову вверх — и ахнул. Небо, словно небрежно брошенным жемчугом, было усеяно сотнями звёзд. Они были крохотными, но сияли так ярко, что каждую можно было огладить, обласкать взглядом. Хосок заложил руки за голову и нырнул в это небо — высокое, недоступное — и такое прекрасное, что, казалось, нельзя, преступно было тосковать под этим сияющим небом. У Хосока болели ноги и спина, он перетаскал столько всего сегодня, а ещё у него саднили пальцы, так как он перетёр много посуды для гостей Королей Севера — но отчего-то всё это послушно отступило, отпустило его под сиянием этих далёких и чудных жемчужин. Они дарили бедному омеге на далёкой и скучной земле свой свет так щедро, как никто не дарил ему ничего так давно! И Хосок благодарно и счастливо улыбнулся им — этим далёким и прекрасным звёздам. Ему даже хотелось помахать им рукой, и он даже приподнял её — и замер, широко раскрыв глаза, потому что услышал музыку. Играло несколько виол и лютня, в такт стучал тамбурин и что-то ещё звякало из ударных. Мелодия не была весёлой, но и заунывной, как обычные северные напевы, назвать её тоже было нельзя. Она была такой нежной и приятной на слух, что Хосок сидел, не шевелясь, и слушал, чуть приоткрыв рот. Ему отчего-то захотелось пропеть эту мелодию, она лилась мягко и ненавязчиво и казалась такой простой — и такой сердечной! Наверно, она сопровождала весёлые разговоры за пиршественным столом, однако гула голосов Хосок отчего-то вообще не слышал, а вот песня… то есть мелодия — напевная, звучная и ласковая, как солнечный луч, — лилась и лилась, согревая ему стиснутое внезапными слезами горло и грудь, в которой билось с нарастающим упоением сердце. Он и сам не понял, не осознал до конца, как оказался на ногах… как, прикрыв глаза, встал на носочки и выгнулся, словно разминаясь, словно готовясь к чему-то захватывающе прекрасному… Он развёл руки и свёл их над головой, а потом, как видел однажды у уличных танцоров ещё там, дома, в Солнечном Круге, стал вышагивать, стараясь попасть музыке в такт, сгибая и разгибая руки. Неожиданно он понял, что ему нужен большой красивый веер, а лучше — два, но ничего, конечно, у него не было. Такие веера продавались на Солнечных ярмарках и служили и для того, чтобы нагнать прохладу, и как украшение в танцах умелым омегам. Но сейчас перед Хосоком была только тусклая зелень и светлое золото осеннего сада. И вдруг он увидел чуть в глубине, под деревьями, несколько кустов с пышными белыми шапками цветов, совершенно неожиданными в этом самом засыпающем для зимы саду. Продолжая танцевать, он приблизился к ним и изящно склонился над этой красотой, вдыхая мягкий, сладковатый, наполненный каким-то вечерним успокоением аромат. Потом он взялся двумя руками за две круглые пышные грозди, потянул — и они легко отделились от веток, словно соглашаясь быть украшением его танца. Счастливо улыбаясь, он вернулся на площадку и продолжил этот свой странный, но такой утешающий его танец! Его тело, оказывается, истосковалось по такому движению! Измученное работой, оно тем не менее позволяло ему двигаться плавно и красиво, он наклонялся и проворачивался на одной ноге, взмахивая и поводя в воздухе руками с зажатыми в них ароматными гроздьями чудных цветов — и ничего не болело, не ныло, не саднило у него, словно и не было никогда в его жизни этой боли. Музыка прервалась неожиданно, резко и грубо, и он, словно его ударили, замер и сжался — и только тут пришёл в себя и, судорожно отскочив к лавке, торопливо оглянулся: не видел ли кто… Переведя дыхание, он снова оглянулся и прислушался. Странно… Почему в тот миг, когда музыка оборвалась, ему показалось, что ветер, овеявший его влажное лицо, принёс аромат далёкого и прекрасного костра, с чем-то мягким, хвойным, пахнущим праздником? Хосок повёл носом и прикрыл глаза, пытаясь снова уловить в воздухе этот невыразимо приятный аромат. Но пуст, чист и ясен был воздух, и были в нём лишь запах угасающей листвы, чуть уже преющей на земле, да сладко пахли две ароматные грозди у него в руках. Он поднёс их к лицу — и невольно широко и счастливо улыбнулся. Да… Этот запах был просто живительным. Всё так же улыбаясь, он быстро, умудрившись никого не встретить, добрался до своей комнатёнки. Найдя небольшую мисочку, он набрал в неё воды из бочонка и опустил в эту воду украденные у осени цветы. Долго они не простоят — но, может, эта вода хотя бы ненадолго сохранит их аромат для несчастного Хосока? Он так и уснул, глядя на них: во тьме комнаты, освещаемой лишь одинокой звездой, сияющей в единственное окошко, они выделялись и были хорошо ему видны. Разбудил его испуганный голос Хигёна: — Хосоки! Хосок! Хосок, откуда у нас здесь блаженник? Хосоки! О, боги, что же ты натворил, глупый омега… Хосок! Хосок резко приподнялся, пытаясь проморгаться, и уставился на его встревоженное лицо. — Что такое? — Откуда у нас в комнате королевские цветы? — с отчаянием прошептал Хигён. — О, скажи, что ты нашёл их… ох ты ж, боги… где только… Хосоки, скажи, кто-то видел, как ты рвал эти цветы?! Хосок сел и потёр лицо руками, чтобы скорее проснуться. — Хосок! — Хигён грубо тряхнул его за плечо. — Откуда у нас чёртов королевский блаженник?! — Я сорвал… там, на этой… на полянке, где ты меня оставил… — Хосок заглянул в искажённое страхом лицо Хигёна, и сердце его затрепетало от ужаса. — А что… Почему нельзя?.. Нельзя было? — За это могут запороть насмерть, — сквозь зубы процедил Хигён и схватился за волосы. — Чёрт, чёрт! Если кто увидит — нам обоим конец! Надо спрятать… спрятать надо… Он подскочил, схватил миску и в этот момент раздался негромкий, но настойчивый стук в дверь. Хигён метнул полный ужаса взгляд на Хосока и, быстро нагнувшись, швырнул миску с цветами под свою постель. И выпрямился, чтобы лицом к лицу встретить уже входящего к ним бесцеремонно омегу Кан Хонгу. Тот тут же зашевелил носом спросил подозрительно: — А чем это у вас так пахнет, а? Что, прячете кого? Или это ваши запахи? — А я тут кое с кем целовался через окно, пока ты, как крыса, шарился по чужим комнатам, — дерзко и откровенно зло огрызнулся Хигён. — Не сидится тебе на месте даже в Осенник. Потрахался бы ты уже, что ли, а? Или никто не просит? Глаза Кана блеснули дикой злобой, и он прошипел: — Ты скажи спасибо, что сегодня праздничная ночь, иначе я бы тебя прямо сейчас выволок на конюшню, чтобы тебя отходили по тому месту, которое ты так охотно всем вокруг подставляешь! Скоро от твоего запаха-то ничего и не останется, да, шлюшка? Говори… Хосок, который сидел ни жив ни мёртв, тихо прервал его, понимая, что надо поддержать Хигёна: — Мы оба на месте, омега Кан, прошу вас, дайте нам выспаться: нам завтра Большую уборку делать. — И я постараюсь, чтобы вам, грязным свинятам, достались самые помойные места! — холодно отозвался Кан. — Уж ты поверь: только дайте мне повод, и я вас сгною, отправлю туда, откуда никто и не выбирался никогда. — Кишка тонка, — коротко ответил Хигён. — Уходи, а то я пожалюсь, что ты мешаешь чёрным слугам готовиться к новому трудовому дню. Кан Хонгу снова шикнул на него и ушёл, а Хосок и Хигён посмотрели друг на друга и выдохнули. Утром они завернули несчастные цветы в сухую тряпицу и Хигён вынес их куда-то и выбросил. И весь оставшийся день Хосоку казалось, что опасность, которую он навлёк на себя своей жадностью, миновала. Но это ему только так казалось, конечно.

***

О том, кто выдал их, кто видел, как выбрасывал за высокий забор тряпицу с запретными королевскими цветами — растениями, которые считались любимыми цветами Короля Намджуна, редкими из-за того, что в суровом северном крае цвели они почти до самой зимы, — они так и не узнали. Но мгновенно узнали саму тряпицу в руках взбешённого, сверкающего яростью взгляда Мадо, когда тот ворвался к ним в комнатёнку поздним вечером в сопровождении двух стражников. Они уже спать готовились, весело переговариваясь о прошедшем дне — весьма спокойном, хотя и наполненном тяжким трудом. Мадо даже и стучаться не стал — распахнул их дверь ударом ноги и шагнул в комнату, как древний бог гнева и грома. — Мерзавец! — крикнул он едва не с порога обомлевшему от страха Хигёну и потряс перед его лицом тряпицей. — Поганый изменник! Как ты посмел коснуться королевских цветов! Как посмел выкинуть их вот так, словно они ничего не стоят! Да ещё и в день Осеннего праздника! У тебя ничего святого нет, тварь! Взять его! В Чёрный подвал, в темницу! Ни Хигён, ни Хосок и слова сказать не успели, как два дюжих альфы-охранника скрутили Хигёну руки за спиной и выволокли его из комнатушки в коридор. Хосок в ужасе вскочил, чтобы признаться, но Мадо неожиданно обернулся к нему и прервал, зло сверкнув на него глазами: — Теперь ты! Иди за мной и пикнуть не смей! Если узнают, что ты был другом этого несчастного изменника, нам обоим несдобровать! Король суров со всеми, кто имеет отношение к измене — тебе ли не знать! — Измене… — в ужасе пролепетал Хосок. — Какой измене?.. — Прикасаться к королевским цветам строго запрещено, южанин, — зло ответил, внимательно оглядывая его зачем-то с ног до головы, Мадо. — Впрочем, тебя, судя по всему, ждёт участь… мхм… иная. Ладно. — Он поднял на Хосока тяжёлый взгляд и покачал головой. — Не знаю, что буду с тобой делать, но… ладно. Следуй за мной! — Куда? — обмирая от жуткого предчувствия, спросил Хосок. Сердце его загнанно билось, он не мог решиться кинуться в ноги Мадо с признанием насчёт блаженника, но понимал: это надо, обязательно надо сделать ради бедного Хигёна. Однако следующая фраза Мадо совершенно выбила его из колеи: — Тебя требует к себе король. В обеденную залу, не в спальню, но… — Он снова оглядел застывшего Хосока тяжёлым взглядом. — Но всё равно подготовить-то тебя надо полностью, хотя исподники приказано оставить. — За-ач-чем… — едва смог выговорить Хосок. Мадо выгнул бровь и презрительно усмехнулся. — Мне почём знать? Может, хочет чего сказать, а может — и сделать. За мной! — Нет, — едва слышно прошептал Хосок, чувствуя, как перехватывает у него в дыхание и темнеет перед глазами. — Нет, нет… нет… я не… Нет… — Эй! — Это он ещё услышал, а потом ему задурнело, и дальше всё было как в мутном и страшном сне. Его схватили откуда-то появившиеся люди, они потащили его — не сопротивляющегося, но отчего-то ужасно тяжёлого, через коридоры, к большой лестнице, на которой он едва не упал. — Вымыть и вычистить! — услышал он повелительный возглас Мадо. — И душистым его… Волосы умастить, просушить и под скрепку. Живей! Его повели в купальню — небольшую, полную благодатного горячего пара, и он там немного пришёл в себя, после того как его, предварительно омыв в нескольких водах и несколькими мылами, окатили прохладной водой. Он чувствовал, как бережно и осторожно вымывают его волосы, а потом чем-то натирают и их, и его тело, и лицо. Он едва соображал, что с ним делают, а противиться, умолять отпустить или даже плакать — отчего-то совсем не мог. Он понимал, что его готовят для Короля. Правда, для какого именно, он не понял: в замке сейчас были и Намджун, и Чимин, и что именно будет с ним делать один из них, он тоже себе представлял смутно. Но даже и самые робкие предположения на этот счёт вызывали в нём дикий, животный ужас. Когда те, кто омывал его, полезли к его заднице, он дико забился в их руках, закричал, и его тут же отпустили, а через несколько минут перед ним явился Мадо. Суровый, явно разозлённый, он встряхнул сжавшегося в комок Хосока за плечи и заставил встать на ноги перед собой. — Ты немедленно дашь им тебя подготовить, — сквозь зубы процедил Мадо. — Тебе же будет хуже, если ты будешь тугой и неудобный. Его Величество терпением не отличается, так что если захочет, всё равно возьмёт тебя, ему необязательно спрашивать твоего разрешения. — Нет… нет, пожал… — Заткнись! — Мадо низко склонился к его лицу и прошипел тихо, так, чтобы никто не слышал: — Думаешь, я поверю в то, что этот поганец Хигён спятил и сорвал королевский цветок? Думаешь, я не понимаю, что это ты, тварь южная, полез туда, куда никто не смеет лезть? На твоё счастье этот придурок доносчик видел именно Хигёна, как он выбрасывал цветок, а значит, разбираться дальше никто не станет. Твой дружок молчит и тебя, сука южная, не сдаёт, а значит, он просто сдохнет под плетьми из-за тебя — и ты думаешь, что я буду с тобой после того церемониться?! Ляг на лавку и приподними задницу, южанин. И не смей даже пикнуть, пока тебя готовят для удовольствия великого Короля Севера! Поражённый, совершенно растоптанный, Хосок опустился на лавку и, когда к нему снова подошли, зажмурился и покорно раздвинул ноги. Он впервые ощутил, что в него что-то входит там, и это было ужасно, так ужасно, что он потерял сознание. А когда очнулся, всё уже закончилось. Задница ныла, в животе как-то странно крутило, но больше он ничего не чувствовал. Болезненно, воском ему удалили волосы с ног и рук, намазали снова какими-то мазями и облачили в белоснежное исподнее, поверх которого надели широкие белые штаны и великолепного зелёного шёлка балахон с широкими рукавами и запахом на груди. Подвязали его кожаным поясом с какими-то побрякушками, а на ноги надели шёлковые туфельки, приятные и очень удобные. Волосы убрали под такую же заколку, как была у него на свадьбе, и подвели к Мадо. Тот придирчиво его осмотрел и тихо сказал: — Я не понимаю, что нашёл в тебе Король, южанин. Но с ним не спорят. Одно скажу: после этой ночи тебе придётся несладко. Ни одного омегу Его Величество никогда не звал к себе, и тебе этого не простят. Так что постарайся услужить королю так, чтобы он разрешил тебе просить его о милости. И там уже думай, что именно будет для тебя выгоднее всего. Я бы посоветовал тебе попроситься в Восточный дворец. Там и теплее зимой, и кормят хорошо, так как край богаче, и работы там меньше. И от тех, кто будет после этой ночи считать тебя конкурентом, ненавистным и опасным, ты будешь далеко, а значит, возможно, останешься в живых. Хосок головы не поднимал. Слова Мадо его едва ли задевали, он с какой-то отстранённой, словно не своей, тоской думал о том, что не то что услужить — он и посмотреть на Короля не сможет. На Короля… — Его Величество — хрипло выговорил он, — Король… Чимин? — Нет, конечно! — резко и сердито ответил Мадо. — Тебя потребовал к себе Король Намджун! Последняя надежда тихо звякнула и с жалобным стоном растаяла в груди Хосока. Увы… Вряд ли он переживет эту ночь… Никаких соперников ему не понадобится: он сдохнет сам — от страха, отвращения и боли.

***

Хосок не смел поднять на него глаз. Король Намджун сидел за массивным столом, покрытым алой скатертью, перед ним стояло большое блюдо с аппетитно зажаренным мясом и несколько кубков и бутылей, обвязанных соломенными верёвками, в которых, видимо, было вино. Недалеко от него сидело три музыканта, они услаждали слух короля чудной негромкой музыкой. Но ни на них, ни на мясо, ни на вино Намджун не смотрел. С тех пор, как Мадо втолкнул в эту залу Хосока, Король смотрел только на него — сумрачно, пристально, неотрывно, словно пытаясь что-то разглядеть в сжавшейся под этим взглядом фигурке несчастного омеги, который себя не чуял от страха перед ним. Войдя следом, Мадо низко поклонился Королю и негромко сказал: — Омега Хосок, южанин из Солнечного Круга, Ваше величество. Полностью готов служить Вам и счастлив этой чести. — Он снова низко поклонился и дёрнул за руку застывшего столбом с низко опущенной головой Хосока — и тот тоже склонился перед Королём. Мадо же продолжил, чуть понижая голос: — Что ещё прикажете, Ваше Величество? Спальня приготовлена в двух комнатах, если Вы… — Уходи, — негромко, но повелительно оборвал его Намджун. — Ничего не нужно. Никого не пускать сюда. И никому не говорить о том, что он здесь. Мадо склонился ещё ниже — и, пятясь, вышел из залы. А Хосок остался под прожигающим его взглядом Короля Севера. Когда Намджун встал и двинулся к нему, он, так и не разогнувшись после поклона до конца, невольно попятился: сердце его, трепещущее умирающей птицей, забилось почти болезненно, требуя одного — бежать! Но Намджун подошёл стремительно и, крепко взяв его за плечо, заставил выпрямиться, а потом тихо приказал: — Подними глаза, омега. Хосок, едва пересиливая страх, поднял на него взгляд — и его словно ошпарило в груди от смешанных страха и изумления: Намджун смотрел на него чёрным, огненным взглядом, так, словно пытался рассмотреть, что там, в его жмущейся где-то в пятках душе, происходит. — Улыбнись мне, — неожиданно и всё так же тихо приказал Король. Хосок невольно распахнул глаза шире: такого он никак не ожидал. — Что? — пролепетал он. — Улыбнись, омега, — сузив глаза, повторил Намджун. — Ну же. Это не так трудно. — И он чуть сильнее сжал руку на плече Хосока, не больно, но ощутимо. — Не хочешь? Хосок попробовал собрать непослушно задрожавшие губы в улыбку, она вышла жалкой и убогой, и Намджуну явно это не понравилось. Он нахмурился и чуть отступил. — Что же. Тогда… — Он словно бы колебался, и Хосок тревожно напрягся, боясь упустить хотя бы слово. — Тогда станцуй для меня, омега. И снова, совершенно помимо его воли, глаза Хосока распахнулись от изумления. Переспрашивать в этот раз он не посмел, хотя ему показалось, что он на самом деле ослышался. А Намджун вдруг криво усмехнулся. — Что? Почему нет? Я и музыкантов позвал тех же. Они снова сыграют — а ты снова станцуй… — И он вдруг дёрнул Хосока на себя, прижал к себе мгновенно заледеневшее тело жалобно ахнувшего от неожиданности омеги и прошептал ему на ухо: — …как вчера в моём саду, помнишь? Хосок даже не совсем понял его, просто всей кожей, всем нутром своим почуял: это конец. Он ещё не до конца осознал, почему конец, но как-то сразу смирился с этим. Конец. — В саду… — выдохнул он за Королём едва слышно. — В саду… Намджун молчал, и Хосок не сразу понял, что Король… дышит им, склонившись над его шеей. Пальцы Намджуна стиснули ему руки сильнее, словно альфа боролся с собой или не понимал сам, чего хочет: оттолкнуть от себя едва дышащего в его руках омегу — или, наоборот, прижать ещё крепче. — Ты пахнешь… пахнешь, как этот цветок, что ты вчера сорвал… — Эти слова Намджун произнёс глухо, странным, низким голосом, словно в полубреду. — Никогда не думал, что кто-то… Ты не отпускаешь… Думал: смогу возненавидеть твоего отца — и тебя забуду навсегда, а почему-то… Ты хуже вина пьянишь… — Он склонился ниже к шее замершего Хосока. — Ммм… Что ты делаешь со мной… — Он обнял омегу крепче. — Потанцуй для меня, Хосок, второй принц-омега Солнечного Круга. Потанцуй — и я исполню любое твоё желание. А Хосок… Какое там танцевать! Он чувствовал, что, если сейчас Король его отпустит, он свалится кулём к его ногам, так как свои ноги его не держали. Он совсем не ожидал такого вот странного и страстного нападения, не думал, что Король будет его тискать прямо в обеденной зале, даже не на ложе, ещё и при музыкантах, которые продолжали играть, словно были одни, опустив головы и не глядя в их сторону. Но больше всего выбивало его из колеи другое: судя по рассказам, которые он слышал, Его Величество Король Намджун был крайне мрачным и неразговорчивым человеком! Даже с омегами, к которым приходил в постель, он почти не говорил. Они и ждать этого от него не смели, готовые услужить по первому его молчаливому требованию и повиноваться любому его жесту и взгляду. Но сейчас, задыхаясь и водя носом по его шее, Намджун шептал ему что-то очень странное, неправильное и непонятное, и Хосок, чтобы не сойти с ума от страха и недоверия к себе, зацепился за последние слова альфы: значит, надо просто станцевать? И тогда Намджун не станет насиловать его, не станет принуждать открыть рот, чтобы…? Хосок содрогнулся невольно от отвращения, и тут же Намджун сжал его теснее. — Ммм… даже горький… даже такой дикий и напуганный… ты не сдаёшься, верно? Ты был жалок там… в той башне… И если бы остался таким — как было бы легко… Но ты не сдаёшься… Вот только улыбаешься не мне, солнце… Но так улыбаешься!.. Потанцуй же, ну… давай… Он неожиданно отпустил Хосока и, не переставая смотреть на него, едва держащегося на ногах, отступил к своему высокому стулу, сел, а потом негромко приказал: — Эй, там! Танец! — И музыканты, остановившись на несколько мгновений, снова начали играть — торжественное и церемонное что-то, явно музыку для танца на балу. Хосок хотел… он на самом деле очень хотел станцевать для этого странного и страшного человека — и пусть бы тот отпустил его с миром. Но ноги, проклятые ноги его не слушались! Он едва не упал, сделав первый же шаг. Зажмурившись, он судорожно выдохнул, попытался вспомнить, как учили его танцевать дома, и понял, что голова его пуста, а тело тяжело, словно к его ногам были привязаны кули с песком. Стиснув зубы, он выпрямился и откинул голову, старательно унимая бешено колотящееся сердце и пытаясь привести в порядок мысли. «Танец, танец, танец! Ему будет нужен только танец! — твердил себе он. — Танец — и он отпустит меня! Не тронет! Танец — и я уйду отсюда без боли! Ну же, кусок дерева, давай!» Он сделал шаг вперёд и склонился в танцевальном церемониальном поклоне, выпрямился и, представив перед собой улыбающегося учителя танцев Махёна, который был с ним всегда ласков, так как танцы Хосоку давались легко, постарался поймать музыкальный ритм. Он едва успел сделать один круг Первого танца Южного бала, как неожиданно музыку перекрыло злобное рычание: — Что ты делаешь?! Что это, омега? Хосок замер. Он стоял спиной к Королю, чуть склонившись в изящном (по задумке, по крайней мере) поклоне, так что не увидел, как Намджун встал и снова подошёл к нему. Король схватил его за талию и резко повернул к себе, обхватил его подбородок и заставил поднять лицо. — Открой глаза! — тихо и грозно приказал он. Хосок и не понял, что зажмурился, как только почувствовал хватку Короля на себе. Он распахнул глаза и тут же зажмурился снова — таким испепеляющим, полным ярости взглядом смотрел на него Намджун. Музыканты тоже остановились и, видимо, как и омега, боялись дышать — так что в зале какое-то время слышалось лишь тяжкое дыхание Короля, который оглядывал лицо Хосока, а потом склонился ниже, и его огненное дыхание обожгло Хосоку губы. — Что ты делаешь? — тихо и хрипло выговорил Намджун. — Ты издеваешься надо мной, омега? Издеваешься?! Ну! Выкрикнув последнее, он тряхнул омегу, и тот смог лишь прошептать прыгающими губами: — Тан… цу… ю… — Это что — танец?! — Намджун снова склонился и пророкотал ему в самые губы: — Так ли ты танцевал вчера, омега? Я приказал станцевать то, что было в саду, а ты? Как ты смеешь… — Неожиданно голос его стал глуше, странно растерянным, он задышал чаще и снова прохрипел: — Как… Как ты смеешь? Что ты… творишь… И внезапно Хосок ощутил его губы на своих. Намджун прижался грубо, стиснул ему подбородок крепче, видимо, боясь, что Хосок будет вырываться. Тот действительно невольно дёрнулся и тут же застонал от боли в шее и талии, которую обхватили крепкие пальцы альфы. Намджун сразу отпустил его подбородок, обнял за шею и прикусил ему нижнюю губу, а потом стал её сосать — жадно, с хриплым всхлипом, слово дорвался до чего-то сладкого и давно желанного. Хосок весь сжался в его руках, зажмурился и стиснул зубы, удерживая в себе мучительный крик протеста. Он уже понял, что с танцем не выгорело, что Король всё-таки будет его мучить и уничтожит этой ночью, взяв на ложе, потому… что… Намджун уже не кусал его… Он посасывал ему губы, его пальцы вплелись в волосы на затылке Хосока и чуть сжимали его, словно… пытались неумело, грубовато приласкать. А потом альфа оторвался от его губ, потянул за волосы, чтобы Хосок откинул назад голову, и опустился языком ему на шею. С глухим рычанием он провёл пару раз горячими влажными полосами ему по горлу — и снова уткнулся носом в основание шеи над запаховым местечком, на несколько мгновений замер, глубоко, со сладострастным хрипом дыша. Хосок, у которого сердце билось то ли в горле, то ли внизу живота, где было горячо и болезненно тяжело, так же замер, боясь пошевелиться, лишь пальцы его невольно сжали тяжёлый шёлк одеяния альфы. Неожиданно Намджун чуть отстранился от него и, не поворачивая головы, грозно и низко прорычал: — Все вон! Вон! Хосок услышал, как засуетились музыканты, и понял, что Король выгнал их, чтобы остаться наедине с ним — несчастным, мгновенно покрывшимся холодным потом от мысли о том, что будет с ним дальше делать альфа. А тот, дождавшись, когда гулко стукнет захлопнутая дверь, резко развернул Хосока лицом к стене, у которой зажал его, и с бархатным, низким рычанием, стиснул в объятиях, коротко прикусил ему шею сзади и жарко прошептал: — Покорись мне… Будь послушным — и я… ммм… как же ты сладок… Я дам тебе то, чего ты хочешь… Не дёргайся… будь покорным, омега, и я… — Нет… Нет! — Хосок понял мгновенно, что не просто не в силах больше молчать — не сможет принять то, что сейчас сделает с ним этот альфа. Лучше уж смерть. — Нет, не надо! Нет… Он сделал мучительно сильный рывок — и освободился, невольно ткнувшись в стену лицом и больно задев какой-то выступ на камне щекой, которая отозвалась острой царапиной. Тут же отскочив в сторону, он выскользнул из-под нависшего над ним Короля. Однако нога, которая была повреждена, неожиданно и так не вовремя напомнила о себе: он неловко споткнулся и, снова ткнувшись лицом в стену, упал около неё на колени и локти, тут же подобрался и стал отползать от молча на него надвигающегося Намджуна. Тот наблюдал за его нелепым побегом с хищным вниманием, молчал и сейчас подступил снова, возвышаясь над ним мрачной надгробной глыбой. — Ты не исполнил ни одного моего приказа, омега, — тихо и зло пророкотал он, поняв, что загнал несчастного юношу в угол. — Ты не захотел ни танцевать, ни отдаться… Ты даже улыбнуться мне не можешь, хотя улыбаешься всем подряд там, за стенами моих покоев. И только для меня у тебя нет даже улыбки. Скажи, почему я не должен казнить тебя немедленно, раз ты такой бесполезный? — Казни, Король Севера, — едва слышно ответил Хосок. — Молю тебя об этом, если… — О, да! — перебил его Намджун. — Это я помню. И вижу: ты не образумился. Всё так же делаешь и говоришь глупости. Всё так же делаешь вид, что боишься альф, избегаешь их, хотя сам лёг без обещания перед жрецами под моего сучьего братца! А значит, вряд ли и он был у тебя первым, верно? Бесстыдные южные омеги, говорят, на самом деле развратны и похотливы. Так почему со мной ты снова дрожишь и делаешь вид, что боишься? Я же даже просьбу тебе пообещал! Я был щедр с тобой, омега! Чем же я хуже тех, с кем ты был, чем хуже этой твари, которая отняла тебя у меня?! В голосе Намджуна неожиданно послышалась боль. На мгновение, одно маленькое мгновение Хосоку показалось, что альфа задет, обижен по-настоящему, но, вскинув на него взгляд, он увидел лишь едва сдерживаемый гнев на его лице с горящими глазами и раздувающимися ноздрями. Однако Хосоку было уже наплевать: он вдруг осознал, что то, чего он так хотел, было слишком близко, чтобы его снова упустить. Медленно, прикусив до боли губы, не сводя взора с лица Намджуна и неловко опираясь на стену, он поднялся и вскинул голову. Подбородок у него трусливо дрожал, сердце билось, как бешеное, но он понимал: больше держать всё в себе он не в силах, ведь всё равно это разорвет его и уничтожит. Пусть уж лучше его уничтожит этот жестокий и злой человек, так, по крайней мере, кончится всё быстро. — Это неправда, — выговорил он и тут же сжал губы, так как тяжкий всхлип так и рвался из его горла. Намджун сузил глаза и презрительно скривил губы, но Хосок уже набрал сил на следующий рывок. — Это всё неправда. Я никогда не был с твоим братом, Король Севера. Я ни с кем не был и никогда не знал альфы! Ты решил это сам и снова меня в этом… Но Намджун его не дослушал. Он резко шагнул к нему и рывком притянул его к себе. Что-то в спине дёрнувшегося снова в ужасе Хосока хрупнуло, и он, выгнувшись, вскрикнул от боли. И Намджун тут же ослабил хватку, перехватил его удобнее и прижал к себе мягче… бережнее, что ли. И снова нос его прижался к шее омеги. Но в этот раз Хосок вцепился в его плечи и попробовал всерьёз оттолкнуть. Тут же Намджун перехватил его руки и прижал их к стене. — Не дёргайся, — прошептал он ему на ухо, и Хосока отчего-то неожиданно пробило острыми мурашками вдоль многострадальной спины. — Не был с ним… Значит, не показалось… — Намджун с хриплым вздохом приник губами к шее Хосока и стал мягко целовать влажную от пота кожу, а потом и лизать ему местечко с запахом. — Чистый… А я думал… Понять не мог… Чистый… Замри, омега… Всё равно возьму… Хотя бы так… Он снова развернул Хосока лицом в стену, прижался сзади, и Хосок с ужасом ощутил явственную твёрдость в его штанах. Естество у Короля Севера было весьма мощным, так что Хосок жалобно всхлипнул, понимая, что совсем пропал… Однако Намджун ни раздеть его не попытался, ни под балахон залезть. Он лишь стащил с его головы заколку, держащую волосы, зарылся в них носом, шумно дыша, а потом обхватил покрепче за плечи и стал ритмично и яростно толкаться в его задницу пахом, кусать ему шею сзади и тискать грудь. И совершенно неожиданно Хосок вдруг понял: это и всё! Намджун не станет его брать, он будет вот так, ужасно стыдно и позорно тереться об него, но дальше не пойдет. Он зажмурился, вцепился пальцами в бёдра Намджуна, которые нащупал, отведя руки назад, и прикусил до боли губу, чтобы не заскулить. Это было странно, это было непривычно — это было ужасно, ужасно! Но Намджуну это явно нравилось! И естество его всё настырнее толкалось в Хосокову задницу, и сам он дышал всё тяжелее, хрипло рычал и вцеловывался в его шею уже почти болезненно. Хосок же жмурился, кусал себе губы и старательно удерживал жалкие стоны от того, как стыдно, страшно… и томно ему было. Неожиданно рука Намджуна накрыла ему рот, альфа задвигался быстрее, вжал Хосокову голову себе в плечо затылком и, прижавшись к нему плотнее некуда, замер, чуть подёргивая бёдрами с хриплым и страстным рыком: — Да-а-аргха-а-а… Этот стон-крик заставил сердце Хосока замереть на миг, а внутри у него словно горячим и сладким плеснуло отчего-то. И тут он понял, что его собственное естество тоже отвердело и внутри его словно дрожало что-то, готовое сорваться. Ему было плохо, но как-то странно плохо: хотелось выгнуться и громко простонать, так, чтобы задеть кого-нибудь, чтобы… о, боги, боги! Рука Намджуна неожиданно опустилась ему на пах, и Хосок дико вскрикнул, дёрнулся, но рот его по-прежнему зажимала другая рука альфы, так что он лишь прогнулся в спине — и почувствовал, как медленно, но настойчиво начинают двигаться наглые альфьи пальцы на его естестве. Он тут же округлил от ужаса глаза и дёрнулся сильнее, вырвал челюсть из захвата и хрипло и страстно выкрикнул: — Нет, нет! Нет, по… жа-алуй…ха-а-аста!.. И Намджун тут же его отпустил, даже оттолкнул от себя. Хосок снова ткнулся в стену, но смог быстро развернуться, коротко простонав от хруста в повреждённой ноге, и отступил от тяжело смотрящего на него и так же тяжело дышащего альфы дальше — в сторону, к окну. — Попроси… меня… — хрипло выдохнул Намджун. — За это… С тобой было хорошо… Можешь попросить… давай, дивий омега, ну же… Чего ты хочешь?.. У Хосока кружилась голова, ныло в паху, саднила отчего-то грудь и… отвратительно мокро было между половинками. Он только сейчас осознал это — самое стыдное, последнее, и тут же всё внутри охватило горячкой, он закрыл лицо руками и вжался спиной в стену, мечтая лишь об одном: исчезнуть сейчас из этой залы, не видеть больше никогда не только этого ужасного альфу — вообще белый свет. Однако Намджун не дал ему роскоши прийти в себя и успокоиться. — Если ты так и будешь стоять, я выгоню тебя и ты ничего не получишь за то, что дался мне в руки, — зло прорычал он. — Ну же! Разве не очевидно, что именно тебе нужно сказать? Хосоку нужно было собраться. Чёртов альфа был прав: он точно знал, о чём именно должен попросить, раз уж всё так получилось. — Пощади моего друга Хигёна, — смог выговорить он, чуть задыхаясь и старательно сдерживая пробивающую его дрожь. — Пощади его, Король Севера, он… не… — Ты спятил! — Ярость, звучавшая в этом рыке, заставила Хосока съёжиться и, обхватив голову, сжать сильнее. Он ничего не понимал, ему казалось, что он сейчас потеряет сознание — и это будет всё, всё! Больше он себя в этом мире уже не отыщет! — Слушай меня, глупец! — Намджун снова шагнул к нему, и Хосока едва не сбило с ног волной аромата горящего дерева — отчаянного и болезненно горького. — Я сделаю вид, что не услышал этой твоей нелепой просьбы! Попроси ещё раз! Но это будет последний твой шанс! Ну же! — В голосе Короля зазвучало раздражение. — Подумай, давай! Что тебе нужно сейчас больше всего?! «Не быть, — мелькнуло в голове Хосока. — Не быть — и не стать причиной того, что…» — Я прошу милости, пощады для твоего верного и преданного слуги До Хигёна, — едва слышно выговорили его дрожащие губы, и он зажмурился, прикрывая голову рукой в ожидании новой волны ненависти и гнева. Однако Король молчал. И Хосок медленно разлепил глаза и нашёл мутным полувзором его бледное и искажённое злостью лицо. — Почему… — начал Намджун, сбился, быстро подошёл к столу и, налив себе полный кубок вина, в три глотка осушил его. Потом снова обернулся к застывшему на своём месте Хосоку и начал снова хриплым и недовольным голосом: — Почему ты просишь об этом снова, омега? Я… Может, ты не понял: я исполню совершенно любое твоё желание! Если буду в силах как альфа и король. Подумай, неужели ты больше ничего не хочешь? Кто он вообще тебе — этот Хигён? «А почему нет-то? — подумал Хосок. — Может ли быть хуже?» Он шумно выдохнул и, склонив голову, заговорил: — Ты видел, как я вчера танцевал, Король Севера. А значит, ты видел и то, что я сделал в конце… после… — Ты совершил преступление против моего приказа, — угрюмо перебил его Намджун. — И почему-то при этом не просишь за себя! Хосок замер: мысль о том, что это правда, что Намджун знает о его проступке и может наказать его и сам, без доноса, только сейчас пришла ему в голову. Он туго сглотнул, но заговорил снова: — Да, это правда, я не знал, что блаженник так ценим тобой и охраняется твоим словом. Это не делает меня невиновным, но мой друг виновен ещё меньше моего! На него донесли, не разобравшись, считают, что именно он сорвал цветы, и теперь за это ему грозит… — Ерунда! — рявкнул, явно теряя терпение, Намджун. — Он получит свои десять плетей за то, что посмел выбросить прекрасные и ещё живые цветы, замотав их в грязную тряпку, словно они провонявший труп! Тебя тоже должны были наказать, но я спросил: о моём приказе тебе не рассказывали, значит, твоё незнание толкнуло тебя на преступление, а не умысел. И достаточным будет, если ты просто раскаешься! А ты упорно лезешь со своим благородством, куда тебя не просят! Это раздражает, но не может не вызывать… — Намджун скрипнул зубами и процедил: —… удивления. Первый раз вижу такого… омегу. Поэтому ещё раз: чего ты хочешь, скажи мне прямо сейчас! Хосок почувствовал, как заливается краской от смущения и стыда, как гулко у него в висках начинает отдаваться кровь, но, прикрыв глаза, заговорил: — Прошу, Ваше Величество… Он запнулся. Ему неожиданно ясной и страшной показалась мысль о том, что он может прямо сейчас попросить отпустить его домой — и всё, что сейчас составляет муку его жизни, кончится, исчезнет! Он был уверен: Намджун сдержит слово! Он помотал головой, отгоняя эту мысль, и снова попробовал начать, но то, что он должен был сказать, не ложилось на язык. Неожиданно он вспомнил папу и его светлые, полные горьких слёз глаза, Тэхёна и его благодарный горячий шёпот, он вспомнил комнату свою в родном замке — там всегда были цветы и аромат весны… — Мой друг хотел всего лишь помочь мне, мы испугались оба, и он… Прошу тебя, великий Король Севера, не наказывай До Хигёна, он верен и предан тебе, он… — Во-он!!! — Хосок подпрыгнул на месте от бешеного, полного грозы и огня рыка Намджун. — Вон! И только попробуй ещё раз попасться мне на глаза! Убирайся в свою конуру и носа не смей оттуда казать, тупой омега! Хосок и сам не понял, откуда у него столько сил и прыти оказалось, но через несколько коротких, как вспышка, мгновений он уже нёсся по лестнице, а потом свернул в какой-то коридор, пробежал ещё сколько-то — и остановился, тяжело дыша, у высокого стрельчатого окна, в которое даже и звёзды уже не светили — только тьма, волшебно подсвеченная каким-то неясным туманным сиянием, заполняла всё его пространство. Хосок прислонился к стене и сполз по ней, пытаясь унять дико бьющееся сердце. Он сжался под этим окном, обнял руками колени, уткнулся в них носом и зарыдал. Тяжко всхлипывая, подвывая, даже не пытаясь вытереть слёзы — он плакал так, как никогда до этого — безнадёжно, горестно, тоскливо. Вот сейчас — именно сейчас! — он, наверно, впервые ощутил, что потерял всякую надежду на то, что в его жизни может что-то измениться в лучшую строну. Сейчас он почувствовал, что только что сам, своей волей, отрезал себе любой путь из проклятого дворца Северной столицы. Он останется здесь до самой своей смерти. И будет эта смерть жестокой, потому что в покое его не оставят. Он так надеялся, что Намджун забудет о нём, увлечённый своей трудной и полной забот жизнью, что он перестанет злиться на убогого южанина и однажды всё же отпустит его домой. Но нет. Король не просто не забыл о нём — он желал поквитаться с ним за невольную его измену, за то, что Хосок не достался ему. Хотя зачем? Ну, зачем ему Хосок? У него есть наложники, у него есть власть и богатство, у него есть полмира — зачем ему Хосок, о, боги! Хосок зарыдал громче. Почему-то то, что коридор отвечал ему гулким эхом, а вокруг никого не было, лишь подстёгивало его, заставляло откинуться затылком на стену и завыть в голос — чтобы этот мир увидел-услышал-понял, как ему плохо! Почему, почему его никто не жалеет?! Неужели он мало страдал? Кинутый безгласной жертвой в пламя чьих-то обид и уязвлённых амбиций, ничего не понимающий и ни в чём на самом деле невиновный — почему он должен так страдать?! Шатаясь, он поднялся и тяжело опёрся на узкий каменный подоконник. А потом с усилием распахнул окно. Жадно глотал он холодный ветер и не чувствовал ни холода, ни густой осенней горечи, которой ночами был пропитан здесь воздух. Он высунулся из окна, чтобы быть ближе к этому воздуху, к ветру, который трепал ему волосы, разметавшиеся по плечам от бега, и овевал зарёванное лицо благословенной свежестью. И вдруг чьи-то руки, цепкие и уверенные, обхватили его за талию и потянули назад в коридор. Он вскрикнул, дёрнулся — и тут же свежий аромат морского бриза с лёгким призвуком душистой соли забил ему горло. Он зажмурился и дёрнулся снова, но уже был в объятиях альфы, который прижимал его к стене, навалившись и обняв за талию, — объятиях крепких, таких, что разорвать их ему, истомлённому и истерзанному этим днём, было никак не возможно. — Мм, сладкий… Снова ты. — Хосок судорожно всхлипнул, поняв, в чьи руки попал, а Чимин уже оглаживал ему спину, прижимая к себе. — Почему я теперь так часто натыкаюсь на тебя, м? Может, это судьба? Ты так плакал… Я пришёл, словно ты позвал меня этими своими слезами. Я слышал, что сегодня Намджун наконец-то перестал маяться дурью и позвал тебя, к себе позвал? Я и не помню, чтобы он кого-то к себе звал. Так что я был уверен, что этой ночью он сделает тебя своим наложником, милый… — Хосок содрогнулся от похоти, прозвучавшей в голосе альфы, и попробовал снова высвободиться. — Чш-ш, не дёргайся. Теперь я тебя никуда не отпущу, мой сладкий. Раз он взял своё, так должен исполнить мою просьбу: теперь ты мой. — Он чуть отпрянул от широко распахнувшего глаза в ужасе Хосока, заглянул ему в лицо и тут же рассмеялся мягким, приятным смехом, глаза его превратились в блестящие щёлочки, а в запахе занялось чем-то чуть терпким. — Испугался, сладкий? Бро-о-ось… Я не обижу тебя, слышишь? Ты так плакал сейчас. Мой брат был с тобой груб? Он сделал тебе больно? Хосок, будучи не в силах и слова вымолвить, лишь помотал головой. А Чимин вдруг толкнул его в висок своей головой, заставляя повернуть лицо вбок, и прильнул носом и губами к его шее. — Странно, — пробормотал он, словно про себя, — я не чую его… Обычно он оставляет след на любом… такой сильный… но ты… — Он несколько раз глубоко вздохнул и замурчал громче: — Ты, ты… ты, мой сладкий мальчик, так чист, словно сама невинность… Как он мог, глупец, отпустить тебя — такого… в ночь… зная, что я рядом… Ммм… Глупость надо наказывать… — Чимин давно перешёл на своё наречие, и Хосок, у которого всё смешалось в голове, едва улавливал в этом тяжком мурчании чем-то ужасно довольного альфы отдельные слова. — Мой сладкий, сладкий омега… Я буду ласковым с тобой, слышишь? Чш-ш, даже не пытайся… Помнишь? Твой хозяин отдал тебя мне. Ты же помнишь? Хосок не помнил. Он себя-то не помнил сейчас от тоски и ужаса, хотя что-то там такое было… Кажется, Чимин сказал, что не против быть после Намджуна… Кажется, он хотел, чтобы убогий южанин, которого отдали Даджину-предателю, порадовал их обоих… и ещё солдат… — Я буду любить тебя долго и сладко, милый, — урчал ему на ухо альфа, лапая его бока и спину, нахально спускаясь на бёдра и задницу и снова поднимаясь к спине и шее. — Мм… Я увезу тебя из этого замка, и ты забудешь всё, что с тобой здесь случилось… У меня, за Восточными лесами, в краю озёр, ты будешь в безопасности, слышишь? Я не трону тебя и пальцем, пока ты сам не захочешь этого — ладно? Я подарю тебе свой дом рядом с дворцом, там будет сад с соловьями и розами, витражи на окнах и белая башня с видом на Белое море. Там не будет никого, кроме нас с тобой… У тебя будет всё, что захочешь, милый, всё, что я могу вообще дать омеге… Только глянь ласково… улыбнись мне — и я буду счастлив… Хосок чувствовал, как этот шёпот топит его. Топит что-то жёсткое и упругое внутри, заставляет сердце биться гулко и сонно, словно его завораживали. Ноги у него дрогнули, а руки невольно вцепились в плечи Чимина, который тут же перехватил его удобнее и неожиданно приник тёплыми влажными губами к его шее. Он целовал Хосока медленно, он словно давал ему возможность оттолкнуть — но сил на это у несчастного, обмороченного его внезапной сладкой лаской омеги не было. И Чимин это отлично понял. — Пойдём со мной, мой хороший, — тихо прошептал он на ухо Хосоку. — Я спрячу тебя у себя в покоях… в отдельной комнатке, не бойся… А завтра утром я увезу тебя к себе… Знаешь, в том доме, что ждёт тебя, есть зимний сад… У тебя будут розы даже зимой, мой сладкий… И шёлковые одеяния… И белые венцы, если ты захочешь стать… Идём со мной. И Хосок, осознавая, что сейчас просто упадёт, если попробует вырваться из рук Чимина, покорно позволил потянуть себя в покои альфы. «Будь что будет, — слабо щурясь на проплывающие мимо него в мутном тумане стены, думал он. — Будь… что будет… А я больше не… могу…»

***

Видимо, он всё же не выдержал и потерял сознание где-то на подходе к покоям Короля Чимина, потому что очнулся он внезапно от того, что ему свежим и холодным брызнули в лицо. Он вздрогнул и открыл глаза, но ему снова полетели в лицо брызги воды — и он, слабо фыркнув, попробовал отвернуться. — Всё хорошо, милый? — Чимин спросил так ласково, что Хосок, который не сразу сообразил, что делает этот альфа рядом с ним, испуганно заморгал глазами: как… как он здесь очутился?! Здесь — это на широкой постели, на которую его уложили, а Чимин сел рядом. В руках у альфы был белый кувшин с водой, который он тут же отставил и склонился над своим плен… гостем. По крайней мере, Хосок зацепился мыслью о том, что Чимин обещал ему приём именно как гостю, а не как… трофею или добыче. Хотя какая разница, Хосок был вовсе не уверен. Он не был настолько наивным, чтобы не понимать: какими бы сладкими ни были слова этого хитрого альфы, цель его ясна: он хочет затащить Хосока в свою постель, потешиться с ним, сделав своим наложником или просто любовником на пару ночей, а потом… Хосок дрогнул от мысли о том, что именно будет потом. Он не верил Чимину ни на йоту, наслушался он рассказов о его коварстве и сластолюбии, поэтому тяжко и пристально смотрел он в лицо альфы. А тот, со своей стороны, так же внимательно изучал его. — Вижу, что очнулся, — нарушил молчание первым Чимин. — И уже надумал себе всякого, верно? — Он вздохнул и улыбнулся чуть печально. Неожиданно лицо его стало до странного моложе, яснее: печаль ему явно шла больше хитрой улыбки. — Что же, может, всё и справедливо. Но ты у меня в покоях, Хосок, а значит, теперь ты — мой. Сердце Хосока затрепетало от тоскливого страха: Чимин уже не улыбался, смотрел, чуть наклонив голову, пристально, словно искал что-то в лице омеги. — Я не тащил тебя сюда силой, южанин, ты пришёл почти сам. И по законам этого дворца ты теперь на моей территории, где только моя воля, где только моя власть. Именно поэтому, мой сладкий, не бойся ничего. — Хосок недоверчиво распахнул на него глаза и невольно приоткрыл губы в немом вопросе, но Чимин не дал ему его задать: — Чш-ш… Я вижу, что тебе совсем ничего не рассказали о дворце и его правилах, верно? — Хосок отчаянно заморгал, пытаясь понять, как будет ответить правильно, и Чимин усмехнулся. — Что же… Я могу увидеть в этом лишь одно: со временем ты всё равно нарушил бы что-то, тебя бы выставили перед Королём как виноватого и подставили под жестокое наказание. Хосок почувствовал, как к горлу подступает горечь, и с трудом сглотнул, быстро отводя глаза. Возможно… Возможно, так и есть. Чимин же продолжил увереннее: — Я не утверждаю, что виноват в этом мой брат, хотя и исключать того, что он именно так и хотел от тебя избавиться, не могу. Потому что ты костью в горле встал у него: ни забыть, ни выгнать, ни убить. Всё-таки принц Юга. Всё-таки договариваться с Солнечным Кругом как-то надо. А они как с ума посходили — шлют и шлют за тобой шпионов да воинов. Хосок снова широко распахнул глаза на Чимина и невольно приподнялся на локтях: что?.. Что?! Чимин же насмешливо выгнул бровь: — А ты думал, о тебе забыли на твоей родине? Такого ты мнения о них? Хосок понял, что сейчас у него случится новый приступ рыдания: снова его начинало пробивать дрожью — и Чимин понял это тоже. Он быстро потянул его за руки, помогая выпрямиться, и обнял, заставляя опереться грудью на свою грудь. — Ну-у… Тише, моя птичка дикая-неласковая… иди ко мне… Ммм… сладкий, с тобой совершенно невозможно говорить вот так… когда ты в руках… Знаешь это? Хосоку было не до его похотливых излияний, он старательно собирал себя, чтобы не зареветь снова, сейчас было никак нельзя: он должен был понять, что именно имел в виду этот проклятый соблазнитель, когда говорил о шпионах с Юга. — Скажи, — сквозь зубы выговорил он, — о чём ты… За мной кто-то… Кто? — Я не знаю, — явно сквозь улыбку ответил Чимин. — А ты умненький: сразу зацепил главное. Да, сладкий, твой отец тебя слишком любит, чтобы, поняв, как отчаянно он… ммм… был не прав, не попробовать выторговать тебя обратно. Однако мой брат — кремень. Сказал, что не отдаст, и не отдаст ведь. Правда, и с этими придурочными недошпионами, которых твой папаша пачками шлёт, мой братишка не расправляется так, как раньше расправлялся. Иначе вся Красная площадь была бы залита горячей южной кровью, а все ворота в город были бы увешаны их тощими телами. Хосок гулко всхлипнул и стиснул пальцы, чтобы они не тряслись, не отвлекали его. Чимин же прижался плотнее и стал оглаживать ему спину. — Ну, ну… успокойся. Намджун их ловит, сечёт и живыми отправляет обратно. Без письма, без угроз. Без надежды. — Хосок мучительно выдохнул, давя в себе горький стон, а Чимин сжал его чуть сильнее. — Чш-ш, мой сладкий. Странно… Я думал, ты смирился. Тихо сидел, как мышка, даже не пытался сбежать, верно? Или на самом деле поверил, что таким образом сможешь искупить вину своего отца? Хосок зажмурился от того, сколько обидной насмешки было в этих словах. Да. Да, да он дурак, что же… Разве это было тайной? Чимин вдруг жадно вдохнул у его виска, и пальцы его опустились на тут же поджавшуюся Хосокову задницу. — Мм… стоит воспользоваться тем, что, пока я говорю о Юге, ты не станешь выдираться из моих рук, верно, сладкий? — Хосок почувствовал, как заливает его по уши краска, но даже и не подумал вырываться, когда Чимин откровенно смял его половинки и стал их тискать. — Знаешь… а ты, хоть и тощий, упругий… такой приятный… — Прошу, — сдавленно выговорил Хосок. — Прошу, скажи мне… — Да, да. — Чимин хохотнул. — На самом деле я диву давался всё это время от того, как ты смиренно ждал. Мои добрые друзья, которые тут присматривают за братцем, говорят, что ты и носа не казал с чёрных дворов, не пытался ни разу разузнать чего. Даже за ворота дворца ни разу не ступал. Ты странный. Намджун зубами скрипит от того, какой ты упрямый, какой своевольный, злится, будто ты на самом деле против него всё это затеваешь — а ты всего-то сидишь на своём месте, дерьмо чистишь, тычки да затрещины получаешь — и ни слова, ни привета, ни просьбы от тебя… И от меня убежал, и денег не взял… Обычно здесь такие гордые не выживают, принц. Здесь нужно выдирать жизнь зубами, а гордыню засунуть в задницу и не теряться, когда на эту задницу есть хорошие претенденты. Он умолк, словно ожидая ответа, но Хосок лишь стиснул зубы и закрыл глаза. Он не станет отвечать, не станет. Ему надо слушать, а не говорить. Чимин хмыкнул и продолжил: — Что же. Могу сказать, что в этой битве победа скорее на твоей стороне, как это ни поразительно. Потому что Намджун откровенно сдаётся: бесится от того, что нет покоя с тобой, да и задел ты его уж очень сильно. Чем только — ума не приложу. Уж не знаю, что там такого ты ему сделал в башне у Даджина, что он забыть тебя не может. Хосок слушал его — и ушам не верил. У него складывалось дикое ощущение, что Чимин бредит. Или что он говорит о ком-то другом, но точно не об убогом, всеми забытом чёрном слуге Хосоке. — Сладенький… — Чимин мурчал ему в ухо, его поглаживания становились всё настойчивей. — Что бы ты ни сделал для Намджуна… Он не оценит этого так, как оценю я… Он глыба льда, он скала, ничего не растёт в его душе. Я другой, я… награжу… Может, ты и мне… меня как-нибудь… приласкаешь… И он стал заваливать Хосока на спину. Но тот от отчаяния, видимо, воспротивился всерьёз, не дался, вывернулся из рук змеёй обвивающего его альфы и испуганно сжался у стены, в углу постели. — Не надо, — дрожащим голосом выговорил он. — Пожалуйста… Ты ведь обещал, что не тронешь… Чимин смотрел на него с острым, хищным прищуром, глаза его жадно блестели, и белели клыки под верхней губой: зверь его был возбуждён и готов к броску, к бою за свою добычу. Хосоку стало по-настоящему страшно. Кто защитит его здесь? Кто вступится, если этот распалённый его безволием альфа кинется на него сейчас и попробует взять, присвоить? — Пожалуйста! — торопливо выговорил Хосок. — Отпусти меня… Чимин, усмехнувшись, открыл было рот, чтобы что-то сказать, и в это время во внешнюю дверь, ведущую в покои Второго Короля Севера, громыхнул яростный удар. Они оба вздрогнули, на лице Чимина отразилось сначала — на короткий миг — изумление, а потом — злая усмешка. — А вот и братец пожаловал, — процедил он. — Не запылился. Быстро же он свою овечку искать кинулся. Да только всё равно поздно. Он поднялся и лениво потянулся, не обращая внимания на гулкие удары, выбивающие дверь. А потом кинул Хосоку сквозь зубы: — Сиди и не дёргайся. Ты мой. И здесь нет его власти. Хосок сжался плотнее и опустил голову, а Чимин, громко фыркнув, вышел.

***

— Я знаю, что ты забрал его. Хосок, дрожащий за дверью, до которой смог добраться на трясущихся ногах, сжал в руках мягкую ткань своего балахона. Голос Намджуна был тих и полон угрозы. Он не спрашивал — он был уверен. — Ты развлёкся с ним и выгнал его. Я нашёл его — и привёл… — Отдай мне его. — Бра-атец… — Чимин протянул это бархатно и так откровенно насмешливо, что Хосок пугливо покосился на просвет под дверью, не веря тому, что слышит. — Ты ведь обещал мне отдать его после себя, разве нет? — Отдай мне его, Чимин. Я не выпущу его из дворца, я сказал, что он останется со мной. Мне обещали его… — Не его, Намджун. Не его. И ты это знаешь. Хосок почувствовал, как снова закипает у него в груди глухое отчаяние: его оспаривали, словно он был трофеем, кубком с золотом, как на соревнованиях конников во дворце отца. Он не был польщён: эти альфы не испытывали к нему и симпатии. Он был всего лишь пленным принцем Юга, которого можно было неплохо разыграть как козырную карту в переговорах с его отцом. И, судя по всему, для этого же нужен был он и Чимину. Ну, и… да, похоть. Чимин его хотел откровенно и грубо, а Намджун… — Он будет моим. Я не отпущу его. — Ты мог бы сделать его своим сегодня, но не стал. — Откуда ты… — Я знаю, братец. На нём есть твой след, но ты точно не брал его. И знаешь что: мы ошибались оба! Сука Даджин тоже не брал его. Он чист. — Вот именно. Отдай мне его, Чимин. Волей пока прошу. — Нет твоей воли здесь, Джуни, и ты это знаешь. Правила, которые установил отец, и ты не посмеешь нарушить. И завтра, когда я выведу его под накидкой со своим гербом и усажу к себе в седло, ты не посмеешь и прибли… — Я отдам тебе Юнги. Хосок не поверил в то, что услышал: он вытаращил глаза и уставился на белую стену напротив. В комнате, где разговаривали двое альф, на несколько мучительно-долгих мгновений воцарилась мёртвая тишина. — Что?.. — Я отдам тебе Юнги, младшего сына дома Мин, которого мне отдали как выкуп за жизнь… — Я знаю! — Чимин выкрикнул это так, что Хосок поднял голову и приоткрыл рот от изумления: никогда бы он не подумал, что этот самодовольный и коварный альфа мог так кричать от боли. — Думаешь, я не знаю?! И ты принял его! Принял, хотя знал, как я… Как я… — Он задышал громко, тяжко, так, что даже Хосок его услышал, хотя был за дверью. — Не знал, Чимин. — Намджун сказал это тихо и сурово. — Я ничего не знал. Знал Даджин, но он сказал мне об этом лишь после того, как Юнги побывал на моём ложе и… — Заткнись! — Чимин коротко прорычал и заговорил хрипло, быстро, зло: — Не знал, да? А знаешь, почему не знал? Потому что тебе наплевать всегда и на всех было, братец. Потому что тебя ничего, кроме твоих баталий да скачек, и не интересовало. Потому что ты чурбан, а когда ебёшь — наплевать тебе на чувства омег! Ты изнасиловал его! И насиловал снова и снова всё это время! А ведь он просил тебя! Просил!.. — Нет, не просил. Он покорялся своей волей и ложился под меня… — Лжец! Поганый лжец! И Хосок услышал то, чего никак нельзя бы услышать в этом дворце: звук удара, с каким бьют по лицу — хлёсткий и жестокий, смертельный, если так бьют Короля. И он зажмурился, понимая, что пропало всё, что сейчас Намджун убьёт Чимина и доберётся до него, обвинит, что он, Хосок, снова оказался в постели не того альфы, и слушать не будет, было ли что или… — Я не лгу. Он молчал, Чимин. Я был немного пьян в тот первый раз с ним, это правда. Но он мог меня оттолкнуть, он мог сказать, чтобы я не трогал его. Он был твоим другом — и я думал, что всего лишь другом. Я бы послушал его, не стал бы… Но он молчал. Исполнял свой долг, как он мне потом сказал. И тогда, и потом… Он так и не сказал мне о том, что было между вами. — Ничего не было! — с надрывом выговорил Чимин. — Думал я, что было, но раз так… — Ты не помог ему, когда он нуждался в помощи. Его семья залезла в долги и братья пошли на преступление против казны и короны. Где был ты, Чимин? И снова тишина повисла грозовой тучей — такой, что чувствовал её даже Хосок. — Я был в Балами… — Ты развлекался в Балами. И не собирался возвращаться, не так ли? И всё, что было между тобой и Юнги, ты позабыл. — Неправда! Нет! Нет! Он ждать обещал! Он писать обещал — и ни письма не написал! Ни разу не ответил! — Он был тогда сыном государственного преступника, Чимин. А ты — братом Короля, которого его родные попытались обмануть. Но это неважно. Тебя не было рядом, чтобы помочь — сказать мне, например, о его и своих чувствах. Не смей обвинять меня сейчас. Я… Я готов отдать его тебе. В обмен на… — Ах, в обмен… — нехорошим голосом потянул Чимин. — Хорошо. Я отдам тебе твоего принца. Только не сейчас — утром. Как и ты когда-то, я выебу омегу, который до странности тебе нужен, покрою его с ног до головы семенем, залью ему глотку и порву… — Заткнись! — Яростный рык Намджуна, казалось, потряс стены, и Хосок, который и без того едва сдерживал слёзы, залился ими от ужаса, сердце его билось мучительно болезненно, и он понимал, что ещё немного — и он снова потеряет сознание. — А почему?! — Чимин тоже умел рычать, и столь же яростно, с той же ненавистью, как и его старший брат. — Почему?! Хочешь обмен — так обменяемся шлюхами, которых поимели, Король Намджун! Обмен должен быть равноценным! — Ты не тронешь его! Ты… Я уничтожу тебя, если ты посмеешь его тронуть! — Ты из-за этого плаксивого и тупого омеги посмеешь нарушить законы, которые ввёл отец? О, Король Намджун, а как же гордость и умение держать слово и лицо? Где всё это сейчас? Где?! И ради чего — ради омежьей задницы?! — Он мой! Юнги не был твоим, ты ничего не сказал ему, не дал и надежды — ты отказался от него, уехав и перестав писать! Юнги не повинился мне, потому что думал, что он тебе не нужен! Да и ты не был уверен… — Я был! Я возвращался с кольцом для него и золотой нитью для венца! Сдавленный, мучительный рык, похожий на рыдание, заставил Хосока содрогнуться от нового витка горького рыдания. Он и сам не понимал, что с ним происходит и почему этот странный и жуткий разговор так задевает ему сердце и убивает душу. — Я не знал этого. Не знал, Чимин. Даджин сказал мне о вашей связи после… всего. А Юнги отказывается вообще говорить о тебе. Кажется, он уверен, что ты никогда ничего не испытывал к нему. — Зато он к тебе, кажется, вполне испытывает, не так ли? — Больная, ядовитая горечь слышалась в этих словах Чимина. — Говорят, стонет он под тобой исправно, должок семьи отрабатывает старательно и не без удовольствия. Вес в твоём омежнике имеет. Странно, что ты его ещё не обрюхатил, братец. — Я никогда не кончал в него, Чимин. Никогда не вязал его. — Да наплевать мне! Наплевать… Наплевать! Он… Я так его любил, я готов был на всё… Почему он не написал мне? Почему не попросил? Почему?! — Он ничего не сделал для тебя, чтобы просить — так он мне сказал однажды, когда был пьян. Только тогда и сказал. — Намджун умолк, и снова стало тихо в комнате, лишь тяжёлое дыхание двух разгорячённых спором альф мог слышать Хосок. — Мой мальчик… — наконец, словно нечаянно, горько и растерянно уронил Чимин. — Всегда такой гордый… такой неприступный… Мой бедный. Мой котёнок… — Он словно в бреду говорил, словно сам с собой, позабыв о том, что рядом с ним его брат. — Забирай своего южанина и убирайся, Намджун. Я уезжаю завтра. Но Юнги должен быть у меня здесь через полчаса. Один, без слуг. В простом одеянии. Ни одного украшения, которое ты ему подарил, ни шёлка, ни монеты. Я заплачу тебе его долг и сверху дам столько же. А ты забудешь о нём навсегда. И комнату его закроешь — чтобы никто не дышал даже воздухом тем, которым дышал он, когда задыхался под тобой от… — Я понял. Где мой омега? В это мгновение Хосок осознал, что именно сейчас произойдёт. Спотыкаясь и тихо ахая от боли в ноге и спине, он метнулся обратно на постель и сжался в углу. Дверь распахнулась, как от удара ноги, Намджун стремительно подошёл к нему и протянул руку. — Сюда иди. Хосок, не смея поднять на него глаз и понимая, что сейчас, видимо, ему будет и больно, и унизительно, вложил свои пальцы в ладонь Намджуна. Но тот потянул его к себе осторожно, бережно приобнял и поднял на руки. Хосок судорожно попытался отереть лицо, мокрое от слёз, и уткнулся в плечо Намджуна, осознавая, что сопротивляться сейчас бесполезно. Альфа нёс его почти до самого чёрного крыла на руках. И никто не попался им на пути: глубокая ночь была, и все спали во дворце. Намджун поставил его на пол, когда был у лестницы, которая вела в само чёрное крыло. Не глядя на него, он тихо процедил сквозь зубы: — Забудь обо всём, что увидел и услышал, омега. Всё это ничего не значит. Для тебя всё останется по-прежнему. Ты мой, и я тебя никуда и никогда не отпущу. Развернувшись, он быстро скрылся в боковом коридоре, а Хосок ещё какое-то время стоял, тяжело опираясь на стену, и смотрел ему вслед. В груди у него теснилось что-то странное, похожее на жестокое предчувствие беды. Намджун лгал. Всё это что-то — да значило. И многое значило. И ничего уже не будет так, как было прежде.

***

К сожалению, то, что он был прав и всё изменится для него после этой бурной и жестокой ночи, Хосок осознал уже на следующий день. И сначала на самом деле это было радостно, потому что его, уснувшего в слезах, измученного и опустошённого, разбудил голос и горячие объятия Хигёна. Омега навалился на него, сонного и растерянного, и, заливаясь слезами, стал благодарить его. Он несвязно бормотал что-то о том, что жизнью обязан, что век будет богов молить о Хосоке, что никогда не забудет и всё готов сделать, а потом сполз с постели, на которой они обнимались, и встал на колени, низко опустив голову. Хосок вскочил и тут же потянул его за плечи вверх. — Никогда так не делай передо мной! — страстно крикнул он. — Это я, глупый, никчемный, должен стоять перед тобой на коленях! Ты прикрыл меня, ты защитил меня! Ты не выдал меня! — Они и так знали, — тихо отозвался Хигён. — Они всё знали, но говорили, что Его Величество тебя не тронет, а на мне отыграется за сорванные королевские цветы. — Вот видишь! — воскликнул Хосок и порывисто обнял омегу. — Ты ни в чём не виноват! Это я до конца жизни в долгу перед тобой. — Я же знаю, — едва слышно сказал Хигён, — что меня не просто так освободили… Стража говорила… — Он запнулся и низко опустил голову. — …что ты ночь провёл… что Король позвал — и ты пошёл к нему, чтобы… — Не слушай никого, — горько морщась, отозвался Хосок. — Всё неправда. Ты не должен был пострадать из-за моей тупости, а я не мог оставить всё, как есть. Давай забудем… — Он остановился: в голове глумливо прозвучал голос Намджуна. — Да, давай забудем. И станем молиться, чтобы всё для нас осталось по-прежнему. И вот именно тогда Хигён посмотрел на него с такой жалостью, с такой тревогой, что в сердце Хосока жестоко кольнуло: не останется… и Хигён это знал. Оно и не было. Потому что уже за завтраком, на который они пришли с Хигёном, как и всегда, вместе, все косились на Хосока, а некоторые, особо наглые, принюхивались. И он сидел красный и дико смущённый, понимая, чей именно запаха все хотят на нём расчувствовать. И обращаться к нему стали не так вольно, и задевали его словами меньше. И всё как-то потускнело вокруг, словно на него надели прозрачное покрывало и вокруг всем ужасно любопытно, что скрывается под этим покрывалом, но никто не смеет подойти и приподнять его, посмотреть, убедиться, что там именно он — всё тот же южанин Хосок, пленник, чёрный слуга Королевского дворца Северной Сканьерпы. И сам Хосок никак не мог отойти от всего, что пережил. Он отмалчивался на вопросы Хигёна, прятал взгляд от Мадо, старался забиться в какой-нибудь угол подальше от королевских покоев. А ночью глухо всхлипывал в подушку и жмурился, пряча даже от себя горячие слёзы. Нет, он не жалел, что так потратил свою просьбу, вовсе нет! Нет! Нет… Он пытался уверить себя в этом, он сжимал зубы и твердил себе, что поступил благородно, что только так и должен был поступить истинный сын его отца, но… Но до конца, кажется, не мог в это поверить, чего страшно стыдился и корил себя в малодушии. А ещё… Его мучили воспоминания о том, как прижимал его к себе Намджун, как шептал ему всякое, как трогал везде, как жарко тёрся. Странно, Чимина он почти не вспоминал, а вот Намджуна… Его губы, его руки, его дыхание и аромат… Хосок ведь был уверен, что, если альфа нападёт на него, он умрёт от отвращения, от ужаса и ненависти. Но сейчас понимал, что ничего близко тогда не почувствовал. Ни отвращения. Ни ненависти. Страх… Да, он испугался, но, скорее, с непривычки, да и рычал Намджун так страшно, и нарассказывали Хосоку о нём всякое, так что… Он старательно убеждал себя, что это было страшной ошибкой, что ничего это не значило ни для короля, ни для него. И то, что Намджун выкупил его у Чимина ценой своего омеги, — всего лишь альфья блажь, задетое самолюбие, нежелание уступать то, что уже однажды назвал своим. А всё, что было между ними в обеденной зале, и танец, и просьба об улыбке… и всё, что потом… может — и эта мысль тоже не сразу пришла к нему — Намджуну был нужен повод, чтобы избавиться от него? Чимин, скорее всего, был прав: Король Севера мучился от незнания, что делать со своим пленником, и решил взять от него хоть что-то и дать ему просьбу. Ведь Намджун совершенно точно ждал от него вовсе не просьбы о помиловании. Он ждал, что Хосок попросится домой — и тогда Намджун останется при своих: и слова не порушит, и обещание выполнит: он не отдал омегу, тот заработал право уйти. Вот только Хосок подвёл его. Тупой убогий омега… Хосок невольно кривился в болезненной улыбке, когда думал об этом. И короля он подвёл, верно? Вот ведь судьба у него: для всех быть сплошным разочарованием. Ещё и папе с отцом стал обузой. Они мучаются, ищут его, пытаются узнать о нём, а он представления не имеет, как дать им понять, что он жив и в порядке, чтобы забыли о нём и сосредоточились на том, чтобы спасти любимый Солнечный Круг от разорения. Ведь войну, которую Хосок должен был остановить, теперь вряд ли остановишь. И будет убиваться папа, а отец винить себя. Может, конечно, и не напрасно. Но за такие мысли Хосок кусал себе до крови губы и до следов — пальцы. Нельзя. Мысли о семье были священны и омрачать их попрёками в своей несчастной судьбе было никак нельзя. Уж лучше он, чем Тэхён. Уж лучше он, чем отец. Думать можно только так, иначе — за что же держаться-то? А дней через десять в коридоре, который он был поставлен мыть, его нашёл Мадо. — Иди за мной, — угрюмо приказал он испуганному его мрачным видом Хосоку. И когда они вышли в небольшую галерею, старший бета тяжёлым взглядом смерил его с ног до головы и вздохнул. — Что же… Ты не послушался меня, теперь пеняй на себя. Королевские омеги, господа Ённи, Тэун, Ёнгё и Минсу, хотят тебя видеть. Они велели привести тебя в их покои. Хотят, чтобы ты прислуживал им за ужином. Хосок растерянно смотрел на него и молчал. Он понимал, что Мадо не просто обеспокоен: от этой странной и такой неожиданной встречи он не ожидает совершенно ничего хорошего почему-то. Хотя на самом деле — а что такого? Дворцовый этикет Хосок знает, и не на таких по значимости ужинах был у себя дома. Правда, прислуживать никогда не прислуживал, но ведь ему можно всё рассказать, и тогда… — Тебя подготовят, — отрывисто и чуть раздражённо сказал Мадо. — Обмойся хорошенько, чтоб и капли запаха… ммм… чужого на тебе не было! Иначе придётся тяжко. — Хосок почувствовал, как заливает его щёки пылающий румянец, и низко опустил голову: кажется, он начал понимать, к чему ведёт Мадо. А тот продолжил: — Тебе доверят лишь подавать полотенца, когда господа руки омывать будут — до еды, после мяса и после сладостей. Всего три раза надо будет обойти их по кругу, начиная с Ённи, как со старшего, я покажу тебе его. И всё. Мадо неожиданно положил ему руку на плечо, и Хосок поднял на него глаза. В ответном взгляде он, к своему изумлению, прочитал вовсе не раздражение и злость, как это было, когда бета собирал его к Намджуну, а сочувствие и, кажется, даже жалость. — Послушай… — Мадо прикусил губу, рассматривая лицо округлившего глаза Хосока. — Послушай, я, может… Нет, просто послушай. Ты не должен ничего им говорить. слышишь? Что бы ни говорили они, как бы ни пытались вывести тебя из себя, как бы ни смеялись — ты должен оставаться бесстрастно почтительным с ними. Хосок заморгал, не совсем понимая, о чём говорит Мадо. — Вывести из себя? — тихо переспросил он. — Зачем им это? Мадо тяжело вздохнул и зло прищурился. — С такими, как ты, слишком тяжело, честное слово! — С какими? — с недоумением спросил Хосок. — С невинными. — Мадо криво усмехнулся. — С глупыми, наивными и такими… светлыми… чистыми. Хосок невольно приоткрыл рот от изумления, а потом… не смог удержать смущённой улыбки. И Мадо, выдохнув со свистом, оскалился на него. — Не надо мне улыбаться! Ничего хорошего тебя не ждёт, глупый омега. Я говорил тебе, чтобы ты просился в Восточный дворец, но ты меня не послушал. А теперь я ни за что не ручаюсь. Ённи в гневе, Тэун расстроен тем, что ушёл Юнги, а Минсу… — Лицо Мадо на миг потемнело, было видно, что бете неприятно думать об этом омеге. Он снова вздохнул и покачал головой: — Главное для тебя — помнить о том, что если кто-то из этих высокомерных шлю… мхм… — Мадо выдохнул. — Если кто-то из них получит возможность обвинить тебя в дерзости королевскому омеге, то они вправе назначить тебе хоть сотню плетей. — Он умолк и многозначительно выгнул бровь. — Понимаешь? Хосок медленно кивнул, на самом деле не понимая, к чему ему все эти объяснения. Он никому дерзить не собирался, он вообще не собирался там глаз поднимать. А Мадо неожиданно тихо сказал: — Я знаю, на что ты потратил свою просьбу Королю, южанин. И это было глупо, но… прекрасно. Учитывая цену. Хосок быстро опустил голову и снова мучительно покраснел. Почему, ну, почему они все были так уверены, что он подставился Королю? — Поэтому и только поэтому я скажу тебе: Его Величества сейчас нет во дворце. Ённи всё отлично придумал. И если что — никто его не остановит. И просить будет некого. Король уехал на переговоры с… — Мадо запнулся. — Неважно, с кем, не твоего ума дело. Просто сделай, что они попросят, — и будешь спокойно жить дальше. Хосок кивнул. Да, да, он сделает. И всё будет… Всё будет хорошо.

***

Покои королевского омежника поразили Хосока богатством обстановки и изысканностью отделки. Шёлковые драпировки, мягкая, светлого дерева мебель, книги в больших шкафах и богатое убранство комнат, где было много разных вещиц на столах и на стенах— всё это делало эти комнаты уютными и живыми. Правда, видел Хосок только комнату главного королевского омеги, Ённи, куда его повёл молчаливый слуга. Перед этим Хосока тщательно выкупали, обтёрли несколькими мылами, а потом, словно для ночи с Намджуном, умастили душистым маслом его кожу, собрали волосы в строгую причёску и одели в форменную одежду слуг дворца: широкие тёмные штаны на широком же поясе, к которому можно было крепить мелочи для дела, и светлую мягкую рубаху с отделкой по вороту из королевских снежных узоров. Поверх было надето что-то вроде фартука, а на ногах сапожки с особыми подошвами, что не оставляли следов на полу и позволяли ходить бесшумно, чтобы не беспокоить господ. Оглядев себя в зеркало украдкой, пока ждал слугу Ённи, Хосок впервые за долгое время остался доволен своим видом. Бедненько, смиренно и скромно — но отчего-то выглядело достойно. И даже лицо его, вытянувшееся и похудевшее за это время, казалось чуть мягче и светлее под причёской, которую носили слуги омежника. Мадо окинул его придирчивым взглядом, отчего-то сердито нахмурился, но ничего не сказал, лишь кивнул: пошли. Когда он вошёл в большую полукруглую комнату, где ужинали четверо из королевских омег, Хосок, как и учили его, поклонился и замер в почтительном полупоклоне с четырьмя белоснежными полотенцами, перекинутыми через левую руку. На него не обратили внимания: омеги весело переговаривались и лакомились жареными перепелами, переложенными какими-то красиво запечёнными овощами. По крайней мере, судя по аромату, который витал в воздухе, Хосок решил, что на ужин у них было именно это. И он, когда первое волнение его поотпустило, невольно чуть улыбнулся своим мыслям. Папа его тоже любил перепелов, хотя, на вкус самого Хосока, были они костлявыми и совершенно неудобными для еды. То ли дело — жареная с травами и в трёх маслах свининка! Или курочка в сладком соусе из груш и каштанов, с молодыми цукини и грибами… Ммм… пальчики оближешь! — Мы говорим что-то, что радует тебя, омега? Хосок даже не сразу понял, что этот вопрос, заданный мелодичным высоким голосом, адресован ему. И лишь по тому, что в комнате образовалась тишина, он встрепенулся и поднял взгляд. В трёх шагах от него стоял высокий, гибкий, как лозинка, омега со светлым нежным лицом, огромными тёмно-синими глазами и насмешливо изогнутыми пухлыми губами. Поймав изумлённый взгляд Хосока, он фыркнул и выгнул бровь. — Простите… — пролепетал Хосок, пытаясь, понять, отчего все смотрят на него — и омеги за столом, и слуги, которые подавали им очередную перемену блюд. — Я не… — Я спросил, чему это ты так загадочно улыбаешься, южанин, — чуть возвысив голос, повторил омега. «Ённи — тот, что справа, в самой богатой одежде и золотой диадеме, — пронеслось в голове Хосока, — это… это… для Тэуна слишком высокий, для Ёнгё — слишком молод… Да, кажется, самый младший, значит…» Он склонился ниже и тихо сказал: — Простите, господин Минсу. Я виноват. — Ты меня знаешь? — Омега снова манерно выгнул бровь и усмехнулся. — Ах, боги, это на самом деле интересно, ведь чёрной прислуге запрещено ходить в наших садах и глазеть на королевских омег, разве не так? Или тебе заняться на конюшне или в выгребных сараях было нечем, омега, что ты приходил вызнать, кто как выглядит? — Оставь омежку в покое, Минсу, — лениво отозвался на эту странную тираду вальяжный, великолепно одетый красавец-омега, которого Хосок определил по описаниям Мадо как Ённи. Он встал со своего места и приблизился к Минсу, тоже пристально разглядывая Хосока, который застыл с низко опущенной головой, уже понимая: молиться о том, чтобы всё прошло безболезненно, поздно и не поможет. — О, боги, — снова заговорил Ённи, — так вот этого вот милашку наш король трахал той ночью, когда ты его ждал к себе? Хосок, поражённый тем, насколько прямо и грубо выразился этот изящный, похожий на хрупкий фарфор омега, заморгал и мучительно покраснел. Ему был стыдно не за себя — ему вдруг до слёз стало неудобно за этого самого Ённи. А вот тому вовсе стыдно не было, потому что он продолжил всё так же насмешливо, словно говорил о делах обыденных: — Посмотри, какая прелесть, Минсу. Нет, право, я понимаю правителя. И твоего бывшего любовника, который едва не взял это чудо в мужья, тоже понимаю! У Хосока даже дыхание перехватило, и он, не удержавшись, кинул взгляд на Минсу. Упоминание Даджина наверняка было болезненным для омеги, ведь тот, говорили, сильно его любил, однако на лице Минсу было лишь ледяное презрение. — Мой бывший любовник назвал это чудо лошадью, — бросил он, не оборачиваясь к Ённи, который встал чуть позади него, — и он уж точно не желал его себе в мужья. Эй! — вдруг крикнул он. — Не смей поднимать на меня глаза, чёрный омега! Стой и дыши — вот и всё, что тебе разрешено делать здесь, где живут по-настоящему драгоценные омеги. — Оставьте мальчишку, — раздался позади них низкий и мягкий голос. Хосок не глядя определил, что это Ёнгё, самый старший по возрасту, красивый, статный и сильный омега, который, как говорили, был продан Королю Севера сначала как развлечение для его альф на боёвках, так как был из восточных племён, но так поразил своей силой и красотой Намджуна, что тот, победив и смирив его, забрал этого яркого омегу себе и сделал своим наложником. — Почему я должен терпеть его здесь, Ёнгё? — напряжённым голосом спросил Минсу. — Его позвал Ённи — вот поэтому, — отозвался Ёнгё. — Да, я позвал, — тут же подхватил Ённи, — но лишь чтобы показать вам, насколько мы с вами прекрасны, омеги! Вот, на кого смотрел бы, если бы не мы, наш господин! Это ж как надо было устать от красивых лиц и соблазнительных тел, чтобы польститься вот на это! Хосок прикрыл глаза, чувствуя, как заливаются ещё жарче его щёки. Омеги засмеялись, все четверо, и Хосок был уверен, что усмехнулись и слуги, которые уже расставили блюда и почтительно стояли каждый за местом своего господина. — Ты шутник, Ённи, — добродушно сказал Ёнгё, — оставь мальчишку. Не он выбирал, кого обслуживать ночью. Может, это будет самым незабываемым впечатлением за всю его жизнь — то, как он сосал самому королю. Омеги снова засмеялись. Хосок сжал губы и вспомнил сочувствие в глазах Мадо. «Знал, — подумал он, — точно знал, для чего меня зовут. Что будут унижать. Что топтать будут. Знал и сказал — молчать. Знал, что это будет трудно, — и предупредил, что…» — Эй, красавчик, подними глаза, — услышал он и чуть вздрогнул: как подошёл к нему Тэун, он не услышал. Но глаза поднял. Тэун был невысоким и ладным омегой с копной смоляных волос и пронзительными тёмно-зелёными глазами. Лицо его выглядело приветливым, губы мягко улыбались, взгляд выдавал большое любопытство. Он быстро окинул им Хосока и легко присвистнул. — А мальчик-то на самом деле не так плох! Глазки ясные, губки, наверно, мягкие… — Глотка глубокая, зад разработан, стонет красиво, — подхватил Ённи, снова заливаясь смехом. — На коленях стоять привык, как и давать, не прося ничего взамен, — отозвался Минсу. Он не смеялся. Хосок перевёл на него взгляд, который не знал, куда деть, и они несколько мгновений смотрели друг на друга. И в глазах этого омеги Хосок прочитал истинную, лютую ненависть — ненависть к себе. — Боги, — процедил Минсу, — сдохнуть из-за вот этого вот… Да, он был неудачником. Я ведь говорил ему… Он словно сам с собой разговаривал, но у Хосока, который чувствовал себя выставленным на всеобщий позор, был обострён слух, и он услышал это. Минсу говорил о Даджине. «Он ненавидит меня, потому что думает, что я виноват в смерти того, кого он любил, — понял Хосок. — Он думает, что если бы не я…» — Ты говоришь опасные вещи, милый Минсу, — вкрадчиво, но почти ласково сказал Ённи, — услышит кто чужой — подумает, что ты жалеешь о предателе Даджине. — Ты слышал эти вещи от меня не раз, Ённи, — дерзко усмехаясь, отозвался Минсу, — но сколько бы ты ни пел в уши своему Королю — он лишь жарче трахает меня, ты просто делаешь меня ещё более желанным для него. — Он перевёл на уже не смеющегося, а пристально глядящего на него Ённи взгляд и глумливо выгнул бровь. — А вот когда я говорю о том, как ты задеваешь меня, ты потом получаешь от него, верно? Вернее — не получаешь ничего! Когда он вообще был последний раз у тебя? И как долго он у тебя был? — Хватит лаяться, — грубовато оборвал их Ёнгё, — надоели вы страшно. Два одинаково глупых петуха на боёвке, честное слово! Он встал со своего места и тоже подошёл к Хосоку, которого они теперь окружали вчетвером, хотя Ённи и Минсу смотрели уже не на него, а друг на друга, пытаясь испепелить противника взглядом. Тэун о чём-то задумался, глядя куда-то вверх, а Ёнгё неожиданно указал на руку Хосока и спросил: — Кто подарил тебе это кольцо, омега? Хосок невольно накрыл ладонью пальцы правой руки, на которой, на безымянном пальце тонкой полоской блестело золотое именное колечко — подарок папы на традиционное омежье первое десятилетие. — Папа, — едва слышно отозвался Хосок. — Папа? — Ёнгё вдруг требовательно протянул руку и приказал: — Покажи. Хосок вскинул на него удивлённый взгляд и непонятливо заморгал. Кольцо было самым простым: тонкая полосочка тускло-золотого металла, на котором с внутренней стороны было выгравировано «счастливое» имя омеги. Показывать его — и кольцо, и имя — до замужества было нельзя никому, чтобы не нашли владельца его злые демоны судьбы, пока за его спиной нет защитника-альфы. Но Ёнгё смотрел прямо, нетерпеливо хмурился и дёргал пальцами протянутой руки. И Хосок немедленно и нехотя вытянул руку, чтобы он мог рассмотреть кольцо. Ёнгё фыркнул и неожиданно ударил по его руке — коротко, жёстко и очень болезненно. — Руки свои ко мне не тяни, слуга! Кольцо сними и с почтением подай! — сердито сказал он. Хосок в смятении кинул взгляд по сторонам в глупом поиске кого-то, кто может за него вступиться, но слуги смотрели прямо перед собой и делали вид, что ничего не видят и не слышат, а остальные трое омег смотрели на него с любопытством и насмешкой, явно наслаждаясь разворачивающимся представлением. — Ну, чего застыл, оглох, что ли? — Ёнгё явно терял терпение. — Давай! Я такие кольца знаю, они у нас славной добычей были. Мы снимали их с трупов южан. Только они отчего-то носили их на цепочках на груди, а ты на палец нацепил. Хосок заледенел от ужаса. Снимали с трупов… Он впился взглядом в тёмное лицо Ёнгё. Восточные племена… Да, Солнечный Круг воевал не так давно с ними, жестокими воинами… варварами… — Это были кольца их мужей, — едва слышно выговорил он. — Они были… защитниками их. Ёнгё откровенно ухмыльнулся и, прямо глядя ему в глаза, насмешливо сказал: — Они были херовыми защитниками, омежка. А эти колечки отлично потом переплавляются в цепи. У моего брата было два десятка таких. А я только четыре снять успел. Но с этим… — Он остро сощурился на руки Хосока, которые тот стискивал, прикрывая кольцо. — …с этим будет пять. Отдай мне его. Будем считать, что это твоя плата за то, что смотришь мне в глаза так нагло и так прямо, хотя сам — всего лишь тупой грязный слуга. Голос Ёнгё становился всё глуше и злее, в нём была откровенная угроза, но отчего-то всё чётче понимал Хосок, что страх, который было охватил его сердце, от этого голоса рассеивается, уступая место горькому отчаянию. — Нет, — тихо сказал он. Не прошептал — сказал. — Что?! — воскликнул Минсу, а Ёнгё зло оскалился, недоверчиво тараща на него глаза. Хосок перевёл на Минсу взгляд и твёрдо повторил: — Нет. Никто не должен трогать это кольцо. Ённи неожиданно звонко расхохотался, Минсу, злобно щурясь, отступил, а Ёнгё, наоборот, сделал шаг вперёд и угрожающе выговорил: — Повтори. Повтори, что ты, сука, сказал. — Я не отдам это кольцо, — быстро опустил голову и прикрыв глаза, ответил Хосок. И тут же рука омеги-воина грубо толкнула его в стену, об которую он ударился затылком, а пальцы сдавили ему горло — сразу болезненно, так, что Хосок захрипел и невольно схватился за эту руку в попытке оторвать её от себя. — Как ты смеешь, поганый чернавник, подавать голос без команды? — тихо и внушительно заговорил Ёнгё. — Как ты смеешь мне «нет» говорить, когда приказываю? Его Величество Король Севера — и тот прислушивается к моим просьбам, и ни в чём я не знаю у него отказа. А ты, сука такая, тварь южная, смеешь мне отказывать? У Хосока, чьё горло всё сильнее сдавливала жестокая рука, мутилось перед глазам, вся шея была словно охвачена огнём, а из груди будто воздух весь забрали. — Отпусти его! — вдруг вскрикнул кто-то. — Отпусти, Гё, так нельзя здесь! У Хосока всё сильнее шумело в ушах, и он не понял, кто именно крикнул это, но почувствовал, как пальцы Ёнгё сжались ещё сильнее. — Отпусти! Для этого есть плети и палач! Пальцы на горле разжались, и Хосок, туго кашляя и содрогаясь от боли в истерзанном горле, сполз на пол. — Стража! — услышал он. — Стража, сюда! Потянуло сквозняком — и над ним кто-то склонился, а он всё кашлял, не в силах остановить рвущий горло спазм. — Эта тварь осмелилась дерзить королевскому омеге! На конюшню его! Пятьдесят двойных, мерзавцу! Задыхаясь, Хосок откинул голову на стену и попытался проморгаться, а потом внезапно понял, что в комнате царит тишина. — Господин… — Это был голос Мадо. — Прошу Вас пощадить убогого, он впервые прислуживает… — Пятьдесят двойных! — взвизгнул голос… другой голос, и Хосок понял, что это был Минсу. — Мы все видели, все свидетели, надо будет — королю поклонимся с просьбой наказать тварь, которая так оскорбила драгоценного омегу короля Ёнгё! — Господин, даже двадцать пять двойных — это почти верная смерть для такого… для омеги… — Как ты смеешь с ним препираться! — А вот это был уже холодный и злой голос Ёнгё. — Тебе озвучили наказание — вперёд, твоё дело собачье: скомандовали — гавкай, кун Мадо. — Прошу прощения, господин, я лишь хотел сказать… — А говорить тебе никто не разрешал, — грубо оборвал его Ёнгё. — Я сам скажу. Конечно, я понимаю, что с пятьюдесятью плетьми для этого убого южанина я хватил лишку. Пусть будет двадцать. Они не убьют эту суку, но проучат его. Однако сначала… Хосок сжался, когда тёмная тень надвинулась на него, и сдавленно вскрикнул от боли, когда Ёнгё дёрнул его руку вверх и силком стащил с неё кольцо. — Господин, я прошу Вас, верните это… Его Величество запретил трогать то, что… — С Его Величеством я разберусь без тебя, — жёстко ответил Ёнгё и оттолкнул безвольную руку Хосока так, что она, упав, задела его же по лицу. А Хосок вдруг почувствовал себя голым и совершенно раздавленным перед этими жестокими людьми. Он сжался и закрыл лицо руками, стискивая их изо всех сил, чтобы не завыть от боли и тоски. — Не бойся, южанин, — услышал он насмешливый голос Ённи, — если выдержишь порку достойно и потешишь нас этим зрелищем, то я награжу тебя монетами в стоимость этого убогого колечка. В накладе не останешься. Забрать его! И подготовить к порке сегодня же на закате! — Это невозможно! — услышал снова Хосок голос Мадо. — Совершенно невозможно, господин! На столь жестокое наказание нужно разрешение или кого-то из советников Короля, или его самого! — Ах, эти проволочки могут испортить нам всё веселье! — Голос Минсу был злым и капризным. — Пусть отправят за разрешением к Советнику Юно, он ближе всех сейчас. В три дня управитесь. А пока пусть этот уродец посидит на хлебе и воде в Чёрных подвалах! Подумает о вечном и помолится своим неласковым богам! — Господин, это совсем ослабит его, он ведь тогда… — Ты слишком много сегодня говоришь, кун Мадо. — Голос Ёнгё звенел яростью и был страшен. — Ты слышал приказ и знаешь, что мы здесь в своём праве! Разрешение получишь именно у советника Юно! Этого — в подвалы. Иначе… — Ёнгё понизил тон, и от этого его слова прозвучали ещё более угрожающе: — …разделишь сам его участь, раз теперь именно для него ты стараешься! Через несколько мёртвых мгновений Хосока схватили и потащили. Долго ли тащили, он на самом деле не понял, пытался не спотыкаться, но ноги противными ватными кулями путались и альфы-стражники, тихо ругаясь, почти несли его, ухватив с двух сторон. Отвели они его в какую-то тёмную узкую, перекрытую железной решёткой темницу с высоким потолком. Пахло там мочой и гнилой соломой. Они затащили его в это узилище и швырнули на пол. — Жди здесь, — грубым голосом сказал один. — По нужде — в угол. Не орать. Не петь. Не реветь громко. Будешь надоедать часовому — он тебя изобьёт. Грохнула дверь, скрипнул в замке ключ, и Хосок остался один.

***

Два дня… Два дня он бездумно лежал на тощей подстилке в углу своей темницы и ждал смерти. Почти два дня никто не входил к нему, никто не пытался у него что-то выпытать или утешить обречённого. Но наверно, это было к лучшему. Кто мог прийти к нему? Несчастный Хигён? Ему и так будет несладко узнать, как закончит свои дни Хосок. Ённи сказал что-то по поводу развлечения, значит, порку его — а по сути казнь — сделают публичной, значит, Хигён точно сможет увидеть его конец. Хосок не обольщался: с тем худосочным телом, с которым он пережил все свои лишения и пришёл к нынешнему состоянию, двадцать двойных плетей — когда бьют одновременно двое палачей без остановок, по очереди охаживая мучимое тело, — он не вынесет. И было бы просто невероятным везением, если бы он сначала просто поскорее потерял сознание, а потом тихо бы умер от этих побоев или воспаления в разодранной в клочья спине, которая будет у него, так и не очнувшись от бессознания. Хосок знал, что такое бывает. Он сам только один раз видел публичную порку такой жестокости: казнили предателя, злоумышлявшего против его отца. Ему назначили пятьдесят двойных плетей и право на жизнь, если он это переживёт. Но он не пережил — умер от боли в конце порки. Вот и Хосока ждало то же самое. Мучительная смерть… Он усмехался, когда эта мысль приходила ему в голову: за весьма беззаботной, за исключением нескольких последних месяцев, жизнью придёт мучительная позорная смерть. Как же странно и страшно жить на свете, где вот так бывает. Ещё вчера — принц, шелка и бархат, золото и драгоценные скакуны, а сегодня на вонючей соломе ожидаешь, когда тебя схватят, как зверя, и потащат на расправу, чтобы потешить самолюбие твоих врагов… Почему-то Хосоку даже льстила мысль о том, что у него есть такие враги, которые так испугались его, испугались той убогой милости, которую к нему проявил Король Намджун, что сплотились — несмотря на свои внутренние дрязги — чтобы уничтожить его. То, что это был заговор, было слишком очевидно. Да они, в общем-то, не слишком и скрывались. И вот теперь… Хосок бездумно смотрел на далёкую яркую звезду, которая светила в высокое, почти у потолка, крохотное оконце, и не мог уснуть. А ему хотелось… Прошлой ночью, когда он, наревевшись, уснул, ему приснился папа. Он ласково гладил его — совсем малыша — по голове и рассказывал ему сказки. Папа знал много сказок и всегда сам рассказывал их Хосоку и Тэхёну. — А у нас тоже будет такой альфа, который будет так любить нас? — наивно распахивая чудной красоты глаза, спрашивал Тэхён. — Конечно! У таких милых и послушных омежек не может не быть настоящего альфы-защитника. — А нас тоже похитит дракон или монстр, чтобы принц нас спас? — боязливо жался к папе малыш Хосок. — Даже если и так, — смеялся папа, — стоит потерпеть, чтобы обрести счастье и быть любимым альфой, разве нет? Хосок никогда не мог найти правильный ответ на этот вопрос: ему казалось несправедливым, что чтобы какой-то там незнакомый альфа смог прослыть героем, ему — принцу-омежке — придётся терпеть жестокости злодея. А вот Тэхёну всё казалось верным. — Ты не можешь получить всё и просто так, — говорил он братишке, азартно сверкая глазами. — И знаешь что? Иногда в сказках мне более интересными кажутся драконы, чем принцы. Принцы все одинаковые, а у драконов всегда свои причины быть злыми и жестокими. Хосок не понимал, но брату верил безоговорочно. И вот теперь эти их разговоры и приснились ему — в самом неподходящем для этого месте. И он страстно желал уснуть, чтобы снова оказаться в своей спальне с папой и Тэхёном — и услышать свою любимую сказку. Но сон не шёл. Живот крутило от голода: в первый день он и не притронулся к куску чёрствого хлеба, который ему принесли утром, только воду выпил. Сегодня он съел и вчерашний хлеб, и новый, но этого всё равно было мало. Увы, тело его, не понимая, что оно обречено уже через пару дней кормить червей, хотело насыщения. Хосок повертелся на жёсткой подстилке и замер: пришла пора смены караула у его темницы. И, как и прошлые разы, новый стражник — высокий и могучий, в тёмном одеянии и чёрной с пером шляпе королевской стражи — отрывисто отозвавшись на положенные вопросы — заступил на место прежнего. Хосок осторожно потянул носом и замер в удивлении: от этого нового стража ничем не пахло. Прежние были весьма небрежны с купальней, так что их тяжёлые ароматы угнетали Хосока, а этот был на удивление чист, не пах почти ничем. Да и вообще сразу повёл себя странно: он не сел, как остальные, в дальний угол караульной комнаты, из которой была видна часть темницы, перекрытая железной решёткой, чтобы отодвинуть оружие, достать из нательной сумки хлеба с мясом и бутыль с водой или задремать, а остался стоять почти у этой самой решётки. И лишь спустя несколько минут Хосок понял, что этот странный альфа рассматривает его. Он тут же покраснел: если альфа был внимателен, то от него не укрылось, что Хосок втягивал воздух, пытаясь его почуять. «Хотя какая разница? — с неожиданной злой тоской подумал он. — Хотя бы не воняет — и отлично! Но интересно… Неужели воин-бета? Впервые такого вижу». И он украдкой, из-под руки, попытался рассмотреть альфу. Однако тот стоял так, что виден был лишь наполовину. Отметил для себя Хосок лишь одно: волосы его под шляпой были по лоб обмотаны какой-то чёрной тряпкой. Или покрывалом, или платком. Это было, наверно, нарушением формы, но… «Да что же такое… что мне-то за дело?!» — Хосок тяжело вздохнул и решил больше не притворяться спящим. Он сел на подстилку, опёрся на стену и снова уставился на звезду, всё ещё видную в оконце. — Тебе не спится, наказанный? — неожиданно низким голосом спросил стражник. На нём, как и на всех остальных в королевской охране, была надета чёрная маска, скрывавшая большую часть его лица и делавшая его голос глухим, и Хосок вздрогнул от того, что с ним впервые за эти два дня заговорили. Стража презрительно косилась на него и не считала нужным даже отворачиваться, когда он, сгорая со стыда, справлял малую нужду. А тут — с ним заговорили. Хосок не отвёл взгляда от звезды. Что он теряет? С ним хотят поговорить? Что же… Напоследок можно и поговорить. — Я бы хотел, — тихо ответил он, — но сегодня не выходит. — Мучает совесть? Хосок сердито нахмурился. Нет, насмешек терпеть он не будет. Он уткнулся подбородком в руки, скрещённые на приподнятых коленях, и продолжил молча смотреть на звезду, не удостоив альфу ответом. Однако тот, видимо, решил не сдаваться. Он подтянул к решётке низкий табурет, уселся и снова заговорил: — Не сердись, я не хотел обидеть. Странно… Хосок сощурился. Этот голос… Что-то был в нём особенное. Он словно был натужным, будто альфа пытался говорить ниже, чем мог. — Слушай, я правда… Расскажи, почему ты здесь. «Ах, так тебе скучно, — подумал Хосок и невольно усмехнулся. — Кому-то судьба, а кому-то развлечение на службе, верно, альфа?» — Ты знаешь, что, когда улыбаешься, похож на солнце? Хосок поражённо заморгал и повернул голову к альфе. А тот вдруг чуть отодвинулся, скрываясь снова в густой тени, но говорить не прекратил. — Но я не об этом. Скажи, за что тебя сюда упекли и хотят так жестоко наказать? — Не хочу, — уронил коротко Хосок. — Неважно это. Любопытство альфы вызвало у него болезненное раздражение, так что он плотно сжал губы и решил больше ему не отвечать. Но тот не унимался. — Ты… Слушай, омега, я всего лишь спросил о том, о чём любой бы спросил. Не так часто дают двадцать плетей такому нежному омеге. Но не хочешь рассказывать, скажи хотя бы, почему ты смотришь на эту звезду? И снова Хосок поражённо взглянул на альфу. Этот вопрос был нелепым и каким-то до ужаса неуместным, но… Почему-то было печально приятно, что альфа отступил и решил развлечь его разговором. — На ней живёт принц, который должен прийти и спасти меня от монстра, — тихо отозвался он, внутренне улыбаясь и думая о том, каким громким в тишине темницы сейчас будет смех этого альфы. Но тот не засмеялся. Хосок снова удивлённо повернулся к нему: альфа смотрел на него прямо, и его глаза чуть светились сквозь прорези маски. Хосок невольно смутился под этим пристальным взглядом и невольно поёжился. — От какого же монстра тебя надо спасти? — вдруг тихо спросил альфа. Хосок порывисто вздохнул и слабо улыбнулся: — Это я так. Вспомнил одну сказку, которую папа когда-то рассказывал. О далёкой звезде, на которой жил один ледяной принц. И Звезда была изо льда, и сам принц имел ледяное сердце. Но однажды волей судьбы он упал со своей Звезды в каменные горы, где жил ужасный монстр. Он крал юных и прекрасных омег страны, которая простиралась вокруг гор. Крал и измучивал тяжкой работой — искать в горах золото и омывать его своими слезами. Золото, когда его омоешь слезами, а лучше кровью невинных, становится ещё ценней, и больше его становится. И вот монстр так пытал омег, чтобы богатеть. И сердце принца не выдержало, пошёл лёд трещинами, когда он увидел, как от тоски по дому и родным, которых больше не увидит, прекрасный омега плачет над золотом, добытым им только что. Неожиданно у Хосока перехватило дыхание, непрошенные горькие слёзы подкатили к горлу, и он, рвано выдыхая, остановился, чтобы не заплакать. — Принц убил монстра? — тихо спросил стражник. Хосок молчал, так как в груди его тяжко ворочалось рыдание, а перед глазами стояла мокрая пелена. Отчего-то он подумал о папе и о том, как тяжко будет ему узнать, что Хосок кончил свои дни под плетьми, а потом вдруг увидел перед мысленным взором тёмные, полные печали и страха глаза Тэхёна. — Почему ты… Сока… Я век тебе благодарен буду, братишка… — так тогда сказал ему… — Скажи, омега, принц убил того монстра? Хосок вздрогнул и открыл глаза. Слёзы скатились у него по щекам, но он даже вытирать их не стал, лишь запрокинул голову и снова прикрыл глаза. — Принц сразился с ним, — устало ответил он. — Но его вела лишь ненависть к монстру, он отчаянно бился с ним долгих десять дней, но в конце концов монстр скинул его со скалы на камни. Его нашёл бедный рыбак. Он выходил принца, поставил его на ноги. У рыбака был сын — юный и прекрасный омега. И сначала принц задирал нос, видя в нём лишь недостойного его внимания простого человека. А потом, поговорив с ним, увидел, как он помогает отцу, которого безумно любит, как ухаживает за небольшим садом, в котором, даже в этой каменистой местности росли вкусные фрукты, как ловит ветер, стоя на скале… А ещё услышал принц, как юноша поёт красивые песни этому ветру. И принц изменился. Лёд в его сердце растаял, и он понял, что юноша этот — его судьба. Хосок умолк. Продолжать ему не хотелось, неожиданно что-то мягкое и тяжёлое словно навалилось на него, он почувствовал, как хочется ему лечь и заснуть. Однако страж снова спросил его — требовательно и тревожно, словно боялся, что ему не ответят: — А что дальше? Монстр ведь забрал этого юношу, верно? — Верно, — пробормотал Хосок. — Забрал… И спрятал в самой крепкой скале, заставив разбивать её, выискивая золотые крупицы. — И принц спас его? — нетерпеливо спросил стражник. — Он убил монстра — и спас своего любимого? — Нет, — тихо ответил Хосок, чувствуя, как снова забирает его сердце тоска. — В этот раз его вели страсть и страх за любимого. И он снова проиграл бой. Монстр схватил его, заковал в тяжкие цепи, а потом привёл сына рыбака и на глазах принца убил его, окропив его кровью гору золота, которая тут же стала расти… — Он вздрогнул от того, как зло зарычал стражник, и умолк, испуганно подняв голову и пытаясь разглядеть в сгустившейся тьме его лицо. — Что… Что?.. — Ты морочишь мне голову, глупый омега, — сердито и хрипло прорычал альфа. — Не бывает таких сказок. Это не сказка вовсе. — Мне и папа говорил это, — тихо отозвался Хосок, ёжась и подтягивая ноги ближе к животу: ночью в темнице было холодно, и неожиданно этот холод стал забираться под одежду Хосоку, язвя и беспокоя. — Это старая сказка, тогда было много страшного в жизни, вот и были сказки не такими, как сейчас. Он помолчал. Молчал и страж, словно задумавшись о своём. Надо было заканчивать, так что Хосок снова заговорил: — Только ведь это не конец сказки. Он услышал, как встрепенулся стражник, и невольно улыбнулся: право, было что-то отчаянно трогательно в том, как этот огромный суровый альфа слушал детскую сказку. — Как только принц понял, что его любимый мёртв, он преисполнился такой силой, такой яростью и болью, что разорвал железные цепи и кинулся на монстра. И именно эта душевная боль сделал его неуязвимым для сил чудовища. Он не чувствовал боли от ран, он бился так отчаянно, что монстр отступил, оступился — и упал в провал, в котором кипела лава. И тут же гора начала рушиться. Она погребла под собой и принца, и золото, и тело несчастного сына рыбака, став им всем огромным надгробным камнем. Хосок умолк. В ночной тиши лишь ветер гулял за стенами темницы да перекрикивалась на воротах бессонная стража. — Это плохая сказка, — произнёс стражник. — Зачем её рассказывать детям? Они плакать будут. И не верить в… — Он сердито хмыкнул и замолчал. — Папа говорил мне, что это сказка о жертве, — тихо отозвался Хосок. — О том, что большое дело невозможно без большой жертвы. И только истинная боль раненого сердца способна перевернуть этот мир и очистить его для будущего. — Значит, должны страдать невиновные, чтобы мир был чист? — насмешливо и сердито спросил альфа. — Почему? Почему для силы принцу нужна была смерть омеги? — Не я придумал эту сказку, — невольно снова улыбаясь от этого детского неравнодушия, ответил Хосок и улёгся набок, пытаясь натянуть рукава на замёрзшие пальцы. — И этот мир тоже придумал не я. Но меня тоже всегда это смущало и возмущало. Жаль, если всё и впрямь… — Он невольно зевнул и закрыл глаза. — …так, как в этой… сказке… Сон настойчиво забирал его в свои объятия, он уже почти плыл, теряясь в золотистых и чёрных звёздах, как неожиданно его овеяло странно знакомым ароматом и ему стало тепло. Он разлепил глаза и увидел, как стражник отходит от него. Он повёл рукой — и понял, что альфа укрыл его своим плащом. Он хотел сказать спасибо — но не успел, потому что заснул.

***

Когда он проснулся, плаща на нём не было, а стражник стоял на своём посту у двери в Чёрный подвал, и даже головы не повернул, когда Хосок, потянулся и зевнул. В оконце мягко светило тусклое предзимнее солнце, в темнице было холодно, Хосок содрогнулся и свернулся в клубочек, пытаясь отогреть себя. Ему принесли хлеб и воду, но стражник отчего-то не сменился, хотя время его смены уже прошло. Хосок лежал на своей подстилке и как-то отвлечённо думал о том, что когда его будут бить, то все увидят его худую спину, на которой особенно отвратительно будут смотреться ошмётки лоскутами порезанной кожи, что он будет грязен и пахнуть будет ужасно. Думал он об этом как-то отстранённо, в груди пузырилась и пекла тоска, он пытался снова заснуть, чтобы скоротать так долго и мучительно тянущийся день, но у него не получалось. Когда неожиданно раздались шаги, дверь заскрипела и в его темницу вошли двое, он вдруг подумал, что его решили наказать раньше. Сердце дико затрепыхалось, он почувствовал, как слабеют у него колени. Да, он думал о том, что сможет гордо встать и пойти к позорному столбу, что сможет продержаться хотя бы сколько-нибудь, не выстонав ни звука. Но сейчас он с ужасом смотрел на подходящих к нему людей и невольно пытался вжаться в стену. Так что он не сразу сообразил, что это не стража. — Бедный омежка, — мягким, тёплым голосом промолвил один из пришедших, обернулся на гвардейца, который его привёл, и приказал: — Оставьте нас. И этого забери. — Не положено, — неожиданно скрипучим голосом отозвался стражник в маске. — Я не оставлю вас наедине с пленником. — О, боги, — раздражённо сказал омега, и Хосок, который наконец-то смог взять себя в руки, поняв, что именно сейчас его не поволокут на площадь, узнал его. Это был королевский наложник Тэун — единственный, кто не нападал на него там… тогда. Хосок во все глаза смотрел, как перед изящным омегой открывают дверь темницы, как он заходит к пленнику, морщит нос и оглядывает покрытые плесенью стены. — Мне жаль, что ты здесь очутился, омега, — негромко сказал Тэун, переводя взгляд на Хосока. — Мне правда жаль, что с тобой так обошлись. Я принёс тебе… Вот. — И он достал из складок одеяния небольшую булку серого хлеба. Хосок не смог сдержать жадный взгляд на неё: есть ему вдруг захотелось с новой силой. Он встал, молча поклонился Тэуну и протянул руку, но тот неожиданно обошёл его и положил хлеб на небольшой каменный уступ в стене, который мог служить столом пленнику. А потом снова развернулся к удивлённо на него смотрящему Хосоку. — Послушай, — отчего-то нерешительно, пристально оглядывая его, начал Тэун, — ты ведь помнишь: я не смеялся над тобой, не издевался, как эти несносные омеги. — Хосок нерешительно кивнул, и Тэун продолжил: — И мне правда очень жаль, что всё так вышло. Можешь считать, что я… мне просто не хочется, чтобы ты так сильно пострадал, как можешь, понимаешь? Мне очень больно видеть тебя здесь, в этом ужасном месте, ведь на самом деле ты ни в чём не виноват, мы оба это знаем. И… ну, скажем, можешь считать это жестом сочувствия, понимаешь? Хосок растерянно заморгал, пытаясь понять, но не смог. Тэун между тем как-то воровато поглядел на мрачного стражника, маячившего в двери, и, понизив голос, сказал: — Я принёс тебе напиток, омега. Он на травах, мне его сделал мой лекарь. Если ты… ммм… — Он снова умолк, как-то странно, сорванно вдохнул и снова покосился на стражника. — Слушай, а у тебя был здесь кто-то до меня? — неожиданно спросил он. — Нет, — удивлённо ответил Хосок. — Никто, кроме стражи. Тэун снова бросил цепкий взгляд на альфу у двери в темницу. — Хорошо. Так вот. Если ты выпьешь этот напиток перед поркой, то быстро потеряешь сознание и почти ничего не будешь чувствовать. Понимаешь? У Хосока отчаянно забилось сердце, он смотрел на небольшой тёмный пузырёк в руках омеги и понимал, что готов упасть перед королевским наложником на колени от благодарности. Но… — И что же я должен сделать, чтобы получить это? — тихо и хрипло спросил он. — Ничего, ничего! — широко улыбнулся ему Тэун. — Понимаешь, если ты будешь без сознания, то тебя могут и пощадить, пожалеть. Тогда ты не умрёшь от боли, а значит — сможешь выжить! Так что — примешь его? — Да, — шепнул Хосок, неожиданно теряя голос. — Да, если вы отдадите мне это, я буду так вам благодарен! — Мне просто очень тебя жаль, омежка, — грустно сказал Тэун и подошёл ближе к Хосоку, протянул руку и чуть коснулся его щеки тонкими пальцами. — Ты милый и нежный, ты вовсе не уродлив, они говорят так от зависти, понимаешь? Ты даже по-своему красив. — Его пальцы провели растерянному Хосоку по носу и коснулись губ. — И губы у тебя красивые. — Пузырёк блеснул в его руке, и он протянул его Хосоку. — Выпей… Выпей его, милый, и ты сможешь вынести наказание достойно. Хосок кивнул и протянул руку. Прозрачное стекло пузырька неожиданно приятно было на ощупь. Он сжал его и открыл было рот, чтобы поблагодарить Тэуна, но неожиданно остановил взгляд на его груди и замер: на недлинной цепочке, чуть прикрытой повязками плаща, висело его кольцо — то самое, которое забрал у него Ёнгё. Хосок растеряно моргнул, думая, что у него видения, — но нет, кольцо никуда не делось. — Милый? — мелодично позвал его Тэун. — Всё в порядке? Хосок поднял на него глаза и несколько раз моргнул, не понимая, что он только что увидел и что это значит. Но спросить об этом у омеги он не успел. — Что вы только что передали пленнику, господин Тэун? — громом среди ясного неба раздался холодный голос. Хосок и Тэун в смятении повернули голову и увидели, что стражник в маске стоит прямо перед дверью в решётке. Стражник… стражник в маске… Хосок смотрел на него во все глаза и не мог понять, почему его слова, а главное — его голос кажутся ему такими ужасными и неправильными — и в то же время такими знакомыми. Он перевёл взгляд на Тэуна и невольно ахнул: омега был белым, как полотно, он неотрывно смотрел на альфу и бледные губы его что-то пытались выговорить. Стражник же открыл дверь и вошёл в темницу. Он смотрел прямо на Тэуна и к нему обратился снова: — Что в том пузырьке, который ты дал пленному, Тэ? — Ваше… Вели… — успел выговорить Тэун, и Хосок увидел как резко снял с себя маску стражник, как скинул на пол шляпу, а за ней и платок — и светлые волосы его рассыпались по плечам. А глаза — драконьи, полные ярости — блеснули сталью. Хосок невольно жалобно вскрикнул, когда Король Севера Ким Намджун сделал несколько шагов к ним и протянул к нему руку. — Отдай! — рявкнул он. Хосок задрожал всем телом и почти кинул пузырёк Намджуну. Тот поймал его и развернулся к Тэуну. — Что здесь? — Он поднял пузырёк и посмотрел сквозь него на свет. — Что ты принёс ему, Тэ? — Ваше… Величество… — В два приёма выдохнул Тэун, который побледнел ещё сильнее, губы его дрожали, а глаза были полны ужаса и слёз. — Простите, простите меня! Я… Я… — Он хотел всего лишь помочь мне, умоляю, не наказывайте его! — торопливо, глотая звуки, выговорил Хосок и рухнул на колени перед Намджуном, а потом, чтобы не упасть лицом в пол, вцепился в его плащ — тот самый плащ, которым он укрывался этой ночью. — Умоляю… вас… — Ах, помочь, — нехорошо усмехнулся Намджун. — Что же, отлично. Он быстро выкрутил пробку из пузырька и, протянув его тут же отступившему от него Тэуну, глаза которого наполнились диким ужасом, повелительно сказал: — Пей. Ты ведь сказал, что это всего лишь снотворное, верно? Чтобы помочь убогому омежке выдержать пытку плетьми, да? Ты ведь так добр, Тэун, мне ли не знать! Ну, так пей! Он прищурился так, что глаза его превратились в лезвия клинков, а Тэун вдруг зашатался и тоже упал на колени. — Помилуйте, государь, — странным, душным шёпотом выхрипел он. — Пощады! — Я щадил тебя слишком долго, Тэун, — ледяным тоном ответил Намджун. — И когда умер от внезапной хвори Дико, и когда пропал твой Сано — ты ведь и его не пощадил! Он служил тебе верой и правдой пять лет, а я всего лишь потрепал его по подбородку и улыбнулся, потому что мальчишка был весёлым и смеялся так звонко! Он последовал за тобой в мой омежник — а ты… — Я всего лишь люблю вас, Ваше Величество! — выкрикнул странным, словно сломанным голосом Тэун. — Как могу, люблю вас! — Любишь меня? — оскалился Намджун, и Хосоку захотелось сквозь землю провалиться: в глазах альфы не было и намёка на раздумье, он пришёл сюда карать — и точно знал за что, а оправдания ему были не нужны. — А что за новое украшение у тебя на груди, Тэун? Откуда оно у тебя? Хосок невольно широко раскрытыми глазами посмотрел на омегу и увидел, как умирает в человеке надежда. Глаза Тэуна подёрнулись смертельной пеленой отчаяния, он согнулся в поясе и лёг грудью на пол, сложив в молельном жесте руки. — Пощады! Я умоляю вас, государь… — Встать! Быстро! — Намджун подошёл к распластанному на полу омеге и пнул его в колено ногой. — Встать, сука! Тэун хрипло задышал и стал медленно подниматься, а когда выпрямился, сжался под полным бешенства взглядом Намджуна. — Значит, мне правду говорили, что Ёнгё ебёт тебя, пока меня нет, — негромко и даже словно задумчиво сказал Намджун. Хосок не удержал тихого вскрика, и альфа посмотрел на него злобно — так, что он сжался и попытался слиться со стеной, у которой теперь сидел. Но Намджун уже снова смотрел на Тэуна, а тот качался перед ним, словно заколдованный. — Пей, Тэ, — неожиданно тихо, почти просительно сказал Намджун. — Пей, и если это на самом деле просто снотворное, то клянусь: ты проспишься, и я просто вышвырну тебя из дворца без права жить в моей столице. Поезжай к родителям, в своё имение — да хоть к диву на рога! — Пощады… умоляю… — вышептал срывающимся голосом Тэун. — Пощады, государь… — Это она и есть, Тэ, — по-прежнему негромко ответил ему Намджун. — Поверь, твоему любовнику я такой пощады не дам. Или ты хочешь пройти обряд посвящения в пыточных, чтобы я узнал именно от тебя, кто из вас начал всё это и кого ещё ты погубил из-за него? Хосок увидел, как дрожащие пальцы Тэуна сомкнулись на тонком горлышке пузырька, как подносит омега к губам тёмное стекло — и… как медленно оседает у стены. А потом Тэун зашёлся хриплым кашлем, стиснул своё горло руками, на губах у него появилась кровь — и… И тут Хосока, который не мог оторвать полный ужаса взгляд от умирающего на его глазах человека, подхватили и прижали к широкой груди, закрывшей ему обзор. — Не смотри, прошу, — тихо прошептали ему на ухо. — Не смотри, это страшно… Даже если умирает монстр — это страшно. Хосока начало трясти по-настоящему. Он стиснул пальцы на плечах альфы, который бережно, почти нежно обнимал его, и завыл. Тихо, от страха и тоски, от боли и жуткого, дикого разочарования. Его только что чуть не отравили… Ему дали яд — и он, глупец, принял его с благодарностью. Он бы выпил его, и тогда вот точно так, как сейчас Тэун, корёжился бы в последних смертных судорогах от острой боли, кашлял бы и царапал пол ногтями в попытке умирить эту боль… И затих бы, перестав даже глухо хрипеть вместо дыхания, в собственной блевотине, источая запах ужаса и смерти. — Пойдём… пойдём со мной, омега. Идти Хосок был не в силах, ноги его не слушались, в голове опять шумело. Он почувствовал, как его приподнимают и несут… несут куда-то. Чёрные стены и гнилой запах темницы остались позади, а когда он сделал первый глоток свежего воздуха, всё замелькало у него перед глазами и он потерял сознание.

***

Король Севера по-прежнему вызывал у него страх. Ну, то есть… Намджун был опасен, очень опасен, Хосок это точно знал. И в каждую их встречу альфа доказывал ему это. Например, позавчера он неожиданно принёс Хосоку его кольцо. Они были в покоях королевского лекаря, куда Король притащил бессознательного пленника своего и где бывал часто все те несколько дней, которые Хосок приходил в себя после трёх ночей в Чёрных подвалах королевской темницы. Обычно Намджун располагался в глубоком кресле у постели, на которой, обняв колени и укутавшись в одеяло, так как ему всё время почему-то было холодно теперь, сидел Хосок, и щурился на боязливо поглядывающего на него омегу. В этот же раз он не сел в кресло сразу, а остановился перед постелью, чуть нависнув над тут же напрягшимся юношей, и подал ему кольцо. Хосок же так растерялся, с таким недоверием посмотрел на драгоценность, что Намджун усмехнулся: — Не бойся. Это теперь снова твоё, никто не посмеет больше отнять. Я знаю, что оно означает, и клянусь: никто не читал того, что написано внутри. Ёнгё никогда не умел читать, Тэун не понимает южное наречие, а я не заглядывал, так что твоё счастливое имя всё ещё известно лишь тебе, дарителю и тому, кто гравировал кольцо. Сердце Хосока, которое билось так же тревожно, как и всегда, когда рядом был этот альфа, замерло на пару мгновений, пока глаза его ощупывали взглядом лицо Намджуна в поисках насмешки или глумления, и, когда он понял, что альфа вполне серьёзен, сердце это забилось с искренней, звенящей благодарностью. — Спасибо, — тихо проговорил Хосок, взял кольцо и прижал его к груди. — Спасибо, Ваше Величество. Это так ценно… так ценно для меня! Намджун по-прежнему щурил свой хищный взгляд, словно ждал чего-то, и Хосок, чувствуя, как краснеет под этим взглядом, невольно смущённо опустил глаза и улыбнулся, не в силах скрыть свою радость. И тут же альфа вдруг выдохнул, словно дождался, а на удивленно вскинутые на него глаза омеги лишь хмыкнул. — Скажите, Ваше Величество, — решился Хосок, он должен был знать, — где сейчас господин Ёнгё, что с ним? Брови Намджуна сурово нахмурились, с лица пропала вся мягкость, и он ответил резко и даже зло: — Что тебе за дело, омега? Хосок растерянно заморгал и беспомощно пожал плечами, он на самом деле и не знал, что ответить. Может, ему хотелось знать, что больше из-за него никто не пострадал, что Ёнгё раскаялся и отдал кольцо доброво… — Он в Альгавелле, — отрывисто сказал Намджун. — И, надеюсь, наконец-то счастлив среди своих. Хосок благодарно и светло улыбнулся ему, но Намджун вдруг выгнул бровь, явно удивлённый такой его реакцией. Улыбка Хосока тут же увяла: он понял, что что-то всё же не так, но уточнять не стал. — Отдыхай, — проронил Намджун, снова сверля его своим нечитаемым мрачным взглядом. — Ты бледен. Я прикажу принести тебе ещё супа из глухаря, он полезен. Он развернулся и ушёл, оставив Хосока всё с той же тревогой в сердце и со странным, невнятным чувством, которое он никак не мог уловить, чтобы рассмотреть поближе и понять, что же оно значило. Намджун его пугал — это да, но теперь Хосок отчего-то даже был рад, кажется, когда приходил этот альфа. По крайней мере, когда он был здесь, он каждый раз понемногу открывался Хосоку — и каждый раз как-то по-особенному. Нет, он всё так же отрывисто задавал самые простые вопросы, хмурился, когда Хосок пытался увиливать от ответов, сердито отчитал его за то, что он принял от Тэуна пузырёк, сетовал на его наивность, называл глупым и злился, что приходится за него беспокоиться. Он иногда забывался и называл его не просто — омега, но — принц. И если в первый раз сам смутился из-за этого, то потом не обращал внимания на то, как зовёт своего пленника. Но ни разу он не назвал его по имени, словно тяжело ему было произнести его. Хосок удивлялся тому, что Намджун к нему приходит. Он не мог понять, зачем он это делает. По отдельным фразам, услышанным от лекаря Бина или от слуг, которые приходили убираться к нему, он узнал, что в замке ждут каких-то важных гостей, что Намджун постоянно в разъездах, что порой он ночами в каких то делах и ему носят укрепляющие настои, чтобы он мог не уставать. Но тем не менее каждый день Король приходил к Хосоку, чтобы… А боги его знают зачем. Пару раз он вообще заходил по два раза, пару раз Хосок просыпался от мутного дневного сна из-за того, что чувствовал его взгляд на себе. И когда он вздрагивал от этого взгляда и испуганно кутался в одеяло, Намджун криво усмехался и просто молча уходил. Это смущало. Это пугало. Это было… странно. А через несколько дней, решившись, Хосок спросил у лекаря Бина, где находится Альгавелла. Тот нахмурился и сказал, что точно это неизвестно, но явно где-то в недрах земли. Потому что это страна для погибших в бою воинов-варваров, самых жестоких и смелых. Хосок широко раскрыл глаза, а Бин тяжело вздохнул. — Я знаю, почему Вы спросили, — тихо сказал он. — Наш Король мудр и разумно милосерден, и даже в гневе своём он всё же справедлив. Он дал возможность омеге, которого одарил своей милостью и сделал своим, уйти так, как тот заслуживал — в бою. — То есть… — Хосок почувствовал, как губы его словно замерзают, отказываясь произносить слова. — Он сам… сам его… — Они бились, и это был честный бой, — сурово отрезал лекарь Бин. — Я был, я видел. И поверьте мне, рана, нанесённая Ёнгё Королю… — Хосок сдавленно вскрикнул и зажал рукой рот, во все глаза глядя на него. — О, да, молодой человек, господин Ёнгё был отличным воином, достойным Альгавеллы. Он ранил Его Величество в бок, так как мечи у них обоих были острые, и Король предупредил, что если Ёнгё проиграет, то умрёт. Так что господин Ёнгё сражался в полную силу. И был убит в честном бою. У Его Величества была возможность отрубить ему голову, так как он смог заставить господина Ёнгё упасть на колени, но без головы этот мужественный омега не смог бы отправиться к своим товарищам пировать на просторах кровавых полей. Так что Его Величество… — Хватит! — услышали они ледяной голос, оба вздрогнули, обернулись и со страхом увидели в дверях комнаты разгневанного Короля Намджуна. — Это я, я попросил рассказать, — торопливо заговорил Хосок, — пожалуйста! — Простите, Ваше Величество, — с достоинством поклонился лекарь Бин. — Молодой господин должен знать, какой ценой… — Хватит! — уже больше раздраженно, чем зло, отозвался Намджун. — Уходи, прошу. Бин тяжело вздохнул и ушёл, а Намджун подошёл и уселся в своё кресло. Он несколько минут изучал Хосока глазами, с явным наслаждением оглядывая смущённого и взволнованного юношу, а потом сказал: — Мы не будем об этом говорить. Забудь. Мы оба знаем, что, просто отнятое, кольцо не имело бы ценности. Тот, кто поступил так с тобой, должен был заплатить… — Зачем? — Хосок прошептал это едва слышно, сам поражаясь своей настырности. Он с болезненным вниманием смотрел в потемневшее лицо альфы, который упрямо сжал губы и отвечал ему сердитым взглядом. — Он ведь ранил тебя, ты забрал кольцо не у него, а у… — Он умолк: почему-то имя Тэуна произнести не вышло. Намджун досадливо поморщился и ответил: — То, что он отдал кольцо любовнику, ничего не значило. Я швырнул ему это кольцо как доказательство измены, а потом забрал как законный трофей для того, кто… мхм… — Он неожиданно замялся, но тут же зло цокнул. — Да неважно! Я здесь сегодня не за этим. Хосок робко приподнял брови и тревожно облизнулся: губы высохли, а протянуть руку, чтобы налить воды, он не решался. Намджун же словно застыл, опустив взгляд куда-то ниже его глаз, а потом, словно спохватившись, вдруг гневно раздул ноздри. — Не смей меня перебивать! Я… Я вижу, что ты уже вполне можешь выйти отсюда и… — Хосок покорно склонил голову: да, да, конечно, он должен уйти из уютных и тёплых покоев лекаря Бина, он и так не имел права здесь находиться, так что, конечно, он… — А значит, ты можешь кое-что для меня сделать. — Хосок замер. Что? — Я дам тебе ещё одну возможность, омега. Ты сделаешь то, что я прикажу, и сможешь снова попросить меня. Хосок напрягся, внезапно почуяв, как пахнуло на него чем-то древесным, с горьковатой гарью, тёплым и, кажется… чуть сладковатым. Странно, раньше он не чувствовал этого запаха, Намджун всегда приходил к нему совершенно свежим, не пах ничем, как и тогда, в темнице, когда он принял Короля за стражника-бету. Конечно, и травы были у северян побогаче, и отвары, в которых можно было купаться и глушить запах. Но сейчас от Намджуна нанесло костром и хвоей, и Хосок невольно прикрыл глаза: запах был приятный, не острый, не грозный — словно окутывавший… призывный… — Ты меня услышал? Хосок вздрогнул и проморгался. — Да, Ваше Величество, — чуть хрипловато сказал он. — Я сделаю всё, что должен. — Да, сделай это. — Неожиданно в голосе Намджуна послышалась насмешка. — Всего-ничего. Опыт в прислуживании за столом, пусть и дурной, но у тебя есть. Я жду гостя. Важного не только для меня гостя. Послужи нам за ужином, принц, будь умелым и послушным, а главное… — Он чуть склонился к невольно напрягшемуся Хосоку. — Главное условие — ты должен молчать. Ни слова, ни звука! Глаза в пол и только знай подавай и убирай. Если сможешь, если выполнишь условие — я тебя… мхм… попросишь меня о чём угодно. Но если нет… — Хосок поднял взгляд на альфу на этих словах и увидел, как хищно блеснули его глаза, как на миг трепыхнулись ноздри — и снова Намджун напомнил ему дракона, который увидел свою добычу и собирается ею овладеть. — Если ты нарушишь моё условие, то это ты исполнишь любое моё желание. Хосок сжал пальцы в кулак и стиснул зубы, чтобы не выдать, как бешено забилось от странного, захватывающе-тревожного чувства его сердце. Король смотрел на него внимательно и, кажется, заметил, как он напрягся. Губы Намджуна скривились в усмешке, и он поиграл бровями. — Ты ведь знаешь, о чём я могу тебя попросить, верно? Ты только что об этом и подумал, омега, да? Хосок снова, в который уже раз, почувствовал, как заливается невольной, стыдной краснотой, но лишь стиснул губы плотнее и медленно кивнул. А потом выпрямился и, чуть вскинув подбородок, тихо сказал: — Я готов служить тебе, Король Севера. И я всё исполню в точности. Намджун ухмыльнулся, молча встал и вышел, не прощаясь. Впрочем, как и всегда.

***

Хосок глазам своим не верил. Вытянувшись в струнку, он стоял у стены, держа в руках большое блюдо с хлебами, и не отводил застывшего взгляда от своего дяди — принца Сондуна, который сидел напротив Короля Севера за большим столом, накрытым богато и уставленным бутылями с вином и кубками, хотя они были лишь вдвоем. Сондун разглагольствовал своим обычным, резковатым, уверенным голосом и заглядывал в чуть насмешливо прищуренные глаза Намджуна: — …ведь наши страны вовлечены были в эту войну помимо интересов, Ваше Величество! Мой брат, государь Солнечного Круга, искренне желает прекратить её, он на многое готов, чтобы наши воины вернулись в свои столицы и больше не страдало наше население от поборов на военные нужды! И я уверен, что и драгоценный Король Севера, чья мудрость славится далеко за пределами Ледового Круга и всего Поморья, где властвует его длань, тоже это понимает, не так ли? Я привёз много даров Вам, Ваше Величество, а также я привёз очень выгодное предложение о мире! В этот раз мой брат прислушивается ко мне, в этот раз он доверил именно мне переговоры с Вами, Ваше Величество, и полностью готов принять ваши условия! Мы не будем требовать ничего взамен, кроме одного: отведите ваших воинов от границ Солнечного Круга и прекратите помощь Восточным племенам. Мы в свою очередь даём гарантию ненападения и отказываемся от помощи Тану и Могрии. Он умолк. Молчал и Намджун, сверля его пристальным взглядом, а потом выгнул бровь. — И… это все ваши условия, принц Сондун? — негромко спросил он. — Больше вы ничего от меня не хотите? И он кинул быстрый взгляд на Хосока, который, ни жив ни мёртв, по-прежнему стоял у стены и всеми силами унимал болезненно-гулко бьющееся сердце, бедное своё сердце, которое было ранено тогда, когда дядя прошёл мимо него, скользнув по нему — поражённому, застывшему от неожиданности — равнодушным взглядом, и ни один мускул на его лице не дрогнул, словно он и не увидел никого. Никого, кто заслуживал бы его внимания. — А какие у нас могут быть ещё условия, Ваше Величество? — вежливо улыбнулся Сондун. — Мы не в том положении, чтобы выдвигать вам условия. По крайней мере, я уверен, что это так. И мой брат в этот раз согласен со мной. В этот раз он хотя бы поставил меня в известность о том, чего хочет добиться! — В этот раз? — Намджун коротко хмыкнул. — Да, теперь именно я отвечаю за договор и больше не позволю ему совершить ошибку, клянусь вам, — уверенно откликнулся принц, и Хосок распахнул глаза, осознав, что именно только что услышал. Его руки, держащие блюдо, дрогнули, и он чуть не уронил тяжёлую ношу свою, не справившись с новой ношей обрушившейся на его плечи. Дядя Сондун лгал! Жестоко и подло лгал! Именно он — Хосок был уверен — уговорил отца на сделку с Королями Севера! Именно он был во главе посольства в Харту, где и были оговорены всё её условия. Именно он — отец прямо об этом говорил — вёл все переговоры и с проклятым принцем Даджином! А сейчас он сваливал всю вину на отца! Хосок изо всех сил прикусил губу, чтобы не закричать от возмущения, а потом вздрогнул, поймав на себе пристальный взгляд Намджуна. — Значит, — начал тот, снова переводя взгляд на принца Сондуна, — в сговоре вашего брата и моего брата-предателя Вы лично не участвовали, принц? — Я даже не знал о нём! — твёрдо сказал Сондун. — Мой брат слабодушен, но он знал, что я бы был против! Именно он решил принять условия Короля Даджина, кроме того, он отказался прислать того, о ком говорилось в сделке, хотя было понятно, что Короли Севера держат своё слово и такое отступление от договора приведёт к жестоким последствиям. Но его мягкое сердце… — Сондун вдруг понизил тон, и Хосок напряжённо нахмурился, пытаясь услышать то, что он говорил. — На самом деле я всегда считал его слишком слабым для этой роли, но он мой старший брат, так что я с благоговением отношусь к его власти. Однако не всегда могу вовремя наставить его на путь правды и силы. — Однако же мы именно с Вами, принц, подписывали договор о мире, — холодно сказал Намджун, — и в прошлый раз вы так же соловьём разливались в уверениях, что Солнечный Круг готов к сделке и что ни за что не нарушит её условий. Кто же в таком случае заключал за моей спиной сделку с моим братом? Ведь вы тогда говорили, что именно вы отвечаете за подобные переговоры! Сондун тяжело вздохнул. — О, я был уверен в этом. Однако мой брат, зная мою честность и готовность жизнь положить за Королевское слово Юга, со своими военачальниками решили иначе, а когда у них всё прахом пошло, он обратился ко мне с поклоном и умолял меня снова взять всё в свои руки, чтобы… — Ты лжёшь! Хосок и сам не понял, когда он оказался посреди комнаты — ноги словно сами вынесли его, и он обнаружил себя стоящим за спинкой стула дяди с проклятым блюдом хлеба и яростно выкрикивающим глупые слова, которые должны его погубить: — Отчего ты лжёшь, дядя?! Сондун вздрогнул, но не обернулся сразу. И Хосок снова, убеждённо и безнадёжно повторил, уже тише, понимая, что пропадает: — Это неправда, неправда! Отец не желал нарушения договора! Это ты, ты убедил его, ты! — Он чувствовал на себе горящий взгляд Намджуна, но сам смотрел только на профиль чуть развернувшегося к нему, но всё ещё не глядящему на него Сондуна. — Мой отец — честный человек, клянусь! — И он, наконец, обратил взор на Намджуна, так как чувствовал жгучее желание заверещать, затопать ногами, швырнуть в спину дяде тяжёлое блюдо и… — Я надеялся, что ошибся, — процедил сквозь зубы Сондун. — Нам сказали, что тебя убили вместе с предателем Даджином. — И он встал, развернулся к Хосоку, окинул его холодным взглядом, а Хосок обмер от того, сколько презрения было на его лице. — И лучше бы так и было. Ты заслужил это. Осквернённый принц Юга — что может быть более жалким и ничтожным? Пособник предателя… сын бесчестного короля… Что же ты здесь делаешь? — Принц Хосок — мой пленник, — неожиданно спокойно, даже чуть насмешливо сказал Намджун, — и очень неумелый и нетерпеливый слуга. Поставь блюдо на стол, принц, оно слишком… — Ты лжец, дядя! — выкрикнул Хосок, который едва уловил слова Намджуна, прожигая взглядом гордо выпрямившегося перед ним альфу в богатом наряде. — Это ты договаривался с принцем Даджином! Потому что именно ты настаивал, что должен поехать Тэхён! Я помню!.. Он начал задыхаться, в голове мутилось от гнева и обиды, грудь разрывало бешено стучащее сердце. Он понимал, что гибнет, он понимал, что сейчас его убьют, наверно, потому что рука Сондуна вполне однозначно сжимала рукоять ножа на перевязи, но остановиться, замолчать, даже просто передохнуть он не мог. Всё, всё, что было у него в душе горького и тошного, что томило его все эти месяцы, что оплесневело и истерзало ему сердце — всё выплеснул он в эти свои слова. — Это ты! Всё ты! Мой отец поверил тебе, как и всегда верил, а ты предал его! — Этот мальчишка спятил, Ваше Величество, — блеснув полным злобы взглядом, холодно выговорил Сондун, поворачиваясь к Хосоку спиной. — Надеюсь, вы не будет верить сыну того, кто предал вас? И кстати, именно принц Хосок настаивал на том, что хочет ехать вместо Тэхёна в королевство Ледового Круга. Участь мужа великого Короля Севера весьма прельщала его, ведь позволила бы ему, с его-то внешностью, наконец-то встать выше его брата, имевшего честь когда-то привлечь ваше драгоценное внимание! Этот честолюбивый наглец уговорил отца не отдавать прекрасного Тэхёна вам. То есть вашему брату. Он так хотел занять его место, что готов был на любые условия, о которых… — Твоя ложь мне надоела, южанин, — неожиданно прервал его холодный и спокойный голос, показавшийся застывшему от ужаса и недоверия Хосоку, громом, громыхнувшим с равнодушных доселе небес. Он распахнул глаза навстречу Намджуну, но тот смотрел только на поражённо отступившего от него принца Сондуна. — Ты унижаешь меня ею, и даже не понимаешь этого. Неужели ты думаешь, что мне не донесли, кто именно был во главе приехавших тайно к моему брату, чтобы принять его предложение предать меня и объединится? Только я думал, что ты действовал от имени своего брата, но недавно мои люди перехватили твоё письмо в Ликери, к Восточникам… И вдруг принц Сондун, высокий и мощный альфа, чьё лицо было украшено белоснежной бородой, а глаза всегда сияли смелостью и уверенностью, ссутулился, суетливо отступил и низко склонил голову. Намджун, умолкший было на миг, снова заговорил, прожигая его взглядом: — Ты ведь помнишь, о чём написал там? — Как вы… как вы тогда… Зачем вы тогда меня… — забормотал Сондун. — Ваше Величество, это всего лишь политика, это хитрость, я не… — Ты получил деньги от моих врагов уже не в первый раз, верно? — Намджун медленно вытащил из украшенных драгоценными камнями ножен, прикреплённых к его поясу, нож, и Хосок в ужасе отступил: перед его глазами мелькнуло видение окровавленного тела Даджина. Он хрипло попытался продохнуть, но у него не вышло, он закашлялся, но ни один из альф даже не посмотрел на него. Сондун, не отрываясь, смотрел на нож, который Намджун остриём упёр в стол, словно опираясь на него, а Намджун пристально следил за лицом своего противника, видимо, пытаясь уловить его мысли. — Это не… Это н-не совсем так, — снова выговорил Сондун, — я вовсе не хотел… Мой брат пытался заключить договор с ними, но они потребовали слишком многого, они… — Это ложь, — почти равнодушно отозвался Намджун. — Мы пытали двух шпионов восточников, оба сказали, что они собираются заключить договор с Солнечным Кругом, но не с королём, а с тем, кто совсем скоро заменит его. Хосок сдавленно вскрикнул, и блюдо, которое он и так едва держал, с глухим стуком упало на пол. Хлебы раскатились в стороны, но он не смотрел на них — он смотрел лишь на опущенные плечи и склонённую голову дяди. — Что вы сделали с моим отцом?! — хрипло выговорил Хосок. — Дядя! Что с моим отцом?! — Со мной всё хорошо, сынок! — новой грозой громыхнуло за спиной Хосока. Вздрогнувшего и дико вскрикнувшего, его захлестнуло таким до боли, до слёз знакомым ароматом дубовых веток, обогретых летним солнцем, что он задохнулся в нём, пошатнулся, и сильные крепкие руки обняли его. С тихим хриплым «Отец!» Хосок развернулся — и уткнулся в плечо Короля Чона, совершенно не веря в то, что с ним это сейчас происходит. Он не слышал, как молит о пощаде его дядя, как тащит его, сопротивляющегося и хрипящего, стража, как уходит Намджун, оставляя его с отцом одних в огромной зале. Он даже не плакал, лишь сухо всхлипывал, пытаясь продышаться, тёрся лицом о мягкую бархатную ткань одежды отца и с почти болезненной чувствительностью ощущал касания его губ на своих висках и крепость его объятий. А ещё был его шёпот: — Мальчик… мальчик мой… прости, прости меня. Умоляю… малыш, мой Хосоки… прости меня… прости!..

***

— Он сказал, что не отпустит тебя. — Горькая складка залегла у губ короля Чона. — Это одно из его условий. Хосок жался к нему, и отец обнимал его крепко, может, поэтому плакать не хотелось. Ведь он знал, что так и будет. Король Севера не отступит от своего слова. — Он оставит меня заложником? — тихо спросил он. — Я… Я не понял, — отозвался отец и мягко повёл тёплой ладонью по его волосам. — Он просто сказал, что ты останешься в его дворце, что я не должен больше пытаться освободить тебя, что ты… — Он умолк, поджимая губы. — Что я принадлежу ему, — едва слышно подсказал Хосок. — Да, что ты принадлежишь ему. Я просил… Я умолял его отдать тебя, я горы золотые сулил и… — Король Чон тяжело вздохнул. — Он просто выслушал и сказал «нет». — Я останусь здесь, отец, — постарался улыбнуться Хосок, — не бойся за меня. Помнишь, ты говорил, что каждый из нас может и должен служить Солнечному Кругу и его народу. И если помощь Севера по-прежнему можно купить моей покорностью воле его Короля, то пусть так и будет. — Я отдавал тебя его брату как супруга, — горько качая головой, возразил Чон, — я был глуп и поверил в то, что проклятый Даджин договорился с Королём Намджуном и сам стал залогом мира… Но ты не должен был так страдать, Хосоки… — Он порывисто обнял сына и крепко прижал к себе. — Я не могу… не могу оставить тебя здесь. — Он вдруг перешёл на едва слышный шёпот, склоняясь к уху Хосока: — Послушай, я привёз под видом стражи самых опытных своих воинов, они помогут тебе, слышишь? Хосоки, умоляю тебя, сегодня ночью просто будь около… — Нет, — тихо, но твёрдо оборвал его Хосок, — нет, отец. Если я что-то и понял, будучи пленником Короля Намджуна, так это то, что он всегда чует измену и никогда её не простит. Тебе не нужна война с Севером, а он ни перед чем не остановится, чтобы уничтожить предателя. А я… я хочу, как и прежде, быть уверенным, что могу гордиться своей родиной и своим королём. И хотя бы немного — самим собой. Поэтому я останусь здесь. — Я не… Твой папа не переживёт, если я вернусь без тебя, — срывающимся голосом сказал Король Чон. — Он и так всё это время живёт только надеждой, что я смогу вернуть тебя домой! Да и Тэхён убивается всё это время, они с Чонгуком так и не стали мужьями: твой брат отказывается от этого, виня себя в том, что с тобой случилось! — Ты уже говорил об этом, — едва слышно отозвался Хосок. — И я, как и вчера, просто хочу, чтобы ты сказал им, что у меня всё отлично. Что да, я пленник, но со мной обращаются с почтением, что я выгляжу здоровым и сильным, что им не стоит… — Ты предлагаешь мне лгать папе? — Король Чон тоскливо усмехнулся, и Хосок невольно тоже печально усмехнулся вслед за ним. Да, лгать папе было последним делом: тот всегда чуял обман за версту. — Прости, — сказал Хосок, — прости, отец. Тогда скажи папе, что это была моя воля — остаться здесь. Это так и есть. Скажи правду: я заложник мира, моя судьба — наказание, которое возложено на нас за то, что поверили дяде Сондуну. Скажи, что я держусь и люблю его по-прежнему — больше всех на свете. Скажи… — Почему он держится за тебя так? — неожиданно с болью в глазах перебил его отец, пытливо глядя ему в лицо. — Скажи, сынок, Король Намджун… Он… Ты с ним не… — Он не договорил, умолк и сжал губы. Хосок молчал. Увы, он не мог сказать правду: слишком горькой и болезненной она была. Как он скажет сейчас отцу, что, как только тот уедет, Хосок станет наложником на одну ночь для короля Намджуна?

***

Вчера вечером, когда отец ушёл отдыхать и оставил Хосока в небольшой гостевой комнатке, куда его приказано было пока поселить, Король Севера пришёл к нему. Хосок уже улёгся в постель и тихо молился, благодаря богов за нежданное и чудесное свидание с любимым альфой. Когда Намджун вошёл, Хосок тихо вскрикнул и прижал одеяло к груди. — Нам надо кое-что обсудить, — тихо и как-то угрожающе, что ли, сказал Намджун. Хосок уже понял, о чём пойдет речь: он точно знал, что просто так этот альфа его не оставит, так что готовился. Он смиренно опустил глаза и кивнул. Намджун прошёл и встал около небольшого туалетного столика, опираясь на него рукой. — Ты ведь помнишь наш разговор о просьбах, — резковато начал он, пристально глядя на Хосока. Тот снова кивнул и обречённо сжался под одеялом. Боги, неужели прямо сейчас? — Так вот. Ты не выполнил ни одно моё условие. Не просто не прислуживал — столбом стоял, а в конце вообще блюдо уронил и вмешался в мой разговор с гостем. Хосок медленно поднял на альфу взгляд и удивился: на лице Намджуна не было злорадств или торжества, скорее — странная тревога, раздражение и… настороженность. Он снова медленно кивнул, и Намджун продолжил чуть более сердито: — Так что, как ты понимаешь, пришло время платить за это. Хосок плотнее обхватил руками колени. «Вот так — грубо, здесь… прямо так, да, альфа?» — мелькало у него в голове, но сказать что-то он не смог: язык словно заледенел. — Ты должен исполнить мою просьбу, омега, — сурово сказал Намджун, — ты понимаешь это? Просьба — дело первое, так говорят, а тебе как принцу правящей династии это же должно быть известно! И ни при каких условиях ты не можешь мне отказать. — Я готов, мой король, — тихо отозвался Хосок. «Пожалуйста, пожалуйста! Только не…» — Когда твой отец уедет, в ту же ночь ты станешь моим, — решительно сказал Намджун. — Ты будешь следовать за мной, куда я дорогу укажу, ты станешь принимать меня покорно и честно, в стремлениях моих ты будешь говорить мне только одно: «Да, мой господин» — и делать то, что я скажу. Хосок стиснул под одеялом пальцы, чтобы не застонать от обиды и страха, и опять молча медленно кивнул. — Да, Ваше Величество. Я исполню это ваше желание. — Кажется голос его не дрогнул — и это было победой. Однако Намджун отчего-то хмурился, смотрел на Хосока исподлобья, пристально, а потом цокнул и сказал громче и резче: — Ты станешь моим — и сделаешь всё, что для этого будет нужно, без сопротивления, без капризов! Ты меня понимаешь, омега? Я хочу, чтобы ты стал моим! И всё будет так, как положено! Ты дашься слугам, ты… Ты примешь всё, как должно, чтобы никто потом ничего не мог сказать и ты сам не мог отвертеться! Ты согласен? Хосок не совсем понял последние слова альфы, но разве это было важно? Намджун всё равно сделает с ним то, чего, видимо, давно хочет. Он возьмёт пленника без его желания, грубо и жёстко, как любит, судя по рассказам, которыми забавлялись слуги. И даже если Хосок будет противиться, это ничему не помешает. Наоборот: как, пошло ухмыляясь, говорили слуги-альфы, сопротивление Короля привлекает. И только одно не давало Хосоку кануть в бездну отчаяния: Намджун возьмёт и… оставит наконец в покое? А может, если Хосок хотя бы попробует сделать королю… ммм… хорошо, то он разрешит попросить? И тогда Хосок не станет теряться: он попросится в Восточный дворец, подальше и от своих завистников, которых, конечно, не убудет после этой ночи, и от сложностей и грязи большого двора, — и от самого короля Ким Намджуна, который истерзал Хосоку сердце и душу. Неплохая сделка. И он снова склонил голову в покорном поклоне. — И это всё? — неожиданно с каким-то странным, словно обиженным удивлением спросил Намджун. — Какой всё же ты… — Хосок растерянно заморгал, не понимая, что снова не так, а Намджун вдруг горько усмехнулся и тихо сказал: — Светишь, но не греешь, солнце… Такой слабый — и такой непробиваемый… недоступный, лёгкий — и неуловимый… Я поймаю тебя, слышишь? Я не отпущу, не отдам. Всё равно ты улыбнёшься мне так, чтобы… Всё равно! Он круто развернулся и вышел, хлопнув дверью и оставив Хосока в испуганном недоумении. И с какой-то томящей и потягивающей где-то глубоко в груди стрункой странного удовлетворения. Он проиграл — это да. Но… Но.

***

— Между нами ничего не было, отец, — светло улыбнулся Хосок отцу, вспомнив всё это, и снова прижался к его плечу лицом. — И всё у меня будет отлично. Пожалуйста, скажи об этом папе. И Тэхёну. Он давно должен быть замужем, скажи, что я благословляю их с Чонгуком и прошу о том, чтобы они были счастливы. Ничто не сделает меня более счастливым, как осознание того, что моя жертва не была напрасной и что я смог спасти его от отчаяния и подарить ему его прекрасную судьбу. — Мой мальчик… Хосоки… — прошептал отец, снова прижимая его к себе. — Я не могу… Как же так… Мой самый лучший омежка на свете… Солнце моё нежное… южное… Пусть будут милостивы к тебе боги!

***

Когда он понял, что что-то идёт не так? Потом, спустя время, Хосок не раз задавал себе этот вопрос и не мог ответить точно. Может, когда он увидел, как совсем по-новому, со странным недоверием, смешанным с восхищением, смотрит на него Мадо? Н-нет… Тогда он подумал, что бета просто восхищается тем, что он остался жив, пройдя всё, что пришлось ему пройти. Мадо на самом деле пришёл к нему накануне последнего дня пребывания отца в столице Ледового Круга и потребовал, чтобы Хосок шёл за ним. — Но я жду отца, чтобы попрощаться, — попытался возразить Хосок, тревожно глядя на бету. — Он ведь завтра… — Вот именно! — значительно, с лёгким поклоном ответил Мадо. — Не думаешь же ты, что тебе можно будет его увидеть? — Почему нет? — растерянно, с отчаянием спросил Хосок, пытаясь сообразить, почему Мадо ведёт себя так терпеливо и вежливо. — Мы с ним договорились… — Это запрещено строго-настрого! — с возмущением воскликнул Мадо. — У тебя мысли — все до одной! — должны быть только о том, кто сделает тебя своим так скоро! А у нас и так всего лишь ночь и день! Тебя надо готовить! — Готовить… — с тоской повторил Хосок. — О, боги, но ведь это… — Он зажмурился и потряс головой, осознавая, через какие унизительные процедуры ему снова предстоит пройти; всё внутри у его заныло и сжалось в протесте. — Почему за день, это ведь не так чтобы… — Эту ночь ты должен провести в холоде, голоде и молитве! — торжественно сказал Мадо и неожиданно ласково положил ему руку на плечо и добавил ласковым голосом, каким говорят с капризными детишками: — Ну, прошу тебя. Пойдём, ладно? И так Его Величество пошёл тебе на уступки и не отдал тебя в наши руки за три дня до Печати. — Печати? — рассеянно повторил Хосок, думая о том, как можно дать отцу знать, что он не по своей воле не хочет его видеть. — Какой там печати? Клятва, печать… Как гордо вы это называете, а на деле… — Ох, помолчи уже! — неожиданно сурово оборвал его Мадо, и Хосок привычно сжался и опустил голову. Но бета вдруг заговорил снова ласково: — Прошу, пойдём, принц. — Хосок вскинул на него полный изумления взгляд, а бета вдруг улыбнулся ему и подтолкнул к двери. — Я обещаю, что дам тебе тёплое исподнее. — Он подмигнул растерянно моргающему в ответ Хосоку. — И чуть-чуть сладкой сыты перед ночью, так что особо страдать не придётся. А уж ты, принц, помни мою доброту. Последние слова позвучали чуть насмешливо, и Хосок тут же усмехнулся в ответ. Кажется, милейшего Мадо ввели в заблуждение: он думает, что Хосок станет наложником Намджуна, очередным омегой в его омежнике. Поэтому так и подлизывается постельничий, поэтому и суетится так. Только вот Хосок-то понимал, что ему нечего делать среди этих красивых и высокомерных омег, что Намджун, может, и считает его запах привлекательным, может, и тянет альфу к нему, но это всего лишь блажь, всего лишь неудовлетворённое чувство мести, которое он утолит следующей ночью — и забудет несчастного своего пленника. — Не старайся так, — тихо сказал он Мадо, когда тот своими руками обмывал его в купальне, почти силком преодолев его смущение заставив его раздеться догола при нём. — Всё это напрасно. Ай… Ай! Мадо, который в это время тёр жёсткой мочалкой его ступни, цокнул и так же тихо ответил: — Помолчи, принц. Мне сказали, что ты принял свою судьбу, что будешь послушным, а я вижу лишь тоску и бурю в твоём сердце. Надеюсь, что ночь в Белом храме под белым венцом вдохновит тебя на правильные мысли и умирит твою душу. — О, боги, неужели все они через это прошли? — с тоскливым удивлением спросил Хосок. — И всего-то чтобы лечь в королевскую постель… Сколько суеты… — Помолчи! — снова прикрикнул Мадо, уже, кажется, всерьёз разгневанный. — Как ты можешь так об этом говорить! Как тебе слова-то такие на язык ложатся, когда ты говоришь об этом обряде, священном для каждого омеги?! Воистину, у южан ни почтения, ни веры, ни страха перед богами нет! Просто молчи! Тем более, что часы твоего осознания уже начались! И Хосок умолк. Может, тогда и заподозрил он что-то? Да нет… Нет, ему просто показалось, что странно так готовить любовников короля, да ещё и называть это всё «священным обрядом»! И он засчитал это Ким Намджуну как подтверждение его самовлюблённости и непомерной гордыни: это ж надо так «чистить» своих омег, чтобы допустить их до своей драгоценной персоны! В своё оправдание Хосок мог лишь сказать, что всё равно это казалось ему странным. Однако он всё ещё был уверен в том, что всё будет именно так, как он думал: однажды он сможет освободиться от власти Короля Севера. А потом его обмыли в какой-то странной ароматной воде, и она так пахла чем-то остро-сладким, дурманящим, что у него закружилась голова. Ему не было дурно, но отчего-то всё тело наполнилось нелепой какой-то лёгкостью, а на душе стало тревожно и легко одновременно. Прежде чем накинуть на него красивый, вышитый богатым узором балахон, Мадо, суетливо оглядываясь, словно украдкой, быстро заставил надеть под него исподнее — мягкое и плотное. — Давай, давай… а то с твоей хлипкой южной натурой ещё захвораешь, — ворчал тихонько Мадо, помогая чуть покачивающемуся и блаженно улыбающемуся от неожиданно опустившейся на его душу тихой радости Хосоку надеть исподники — Ну же… вот, нескладёха… куда ногу… Ох, ты ж… горе моё… И как он с тобой сладит-то дальше… Вот ведь выбрал себе… Хосок хихикал, слыша всё это и не понимая ничего, а потом почему-то всё быстро понеслось перед глазами — и очнулся он в одиночестве на странном возвышении из светлого с золотыми прожилками мраморе в высоком круглом помещении с одним-единственным окном — на потолке, уходящем далеко вверх. И оттуда… Хосок лёг на спину и закинул руки за голову… Оттуда светила прямо на него далёкая и прекрасная звезда… Нет, звёзд было много, их, правда, не было видно, но Хосок был уверен, что эта звезда не одна на небе. Её мягкое сияние словно наполняло помещение вокруг Хосока голубоватым, с серебристым блеском сиянием. И Хосок всё смотрел и смотрел на неё — на эту звезду… А потом понял. Король Севера приказал привести его сюда, чтобы он мог попрощаться с этой звездой. О, да… Хосок же сказал ему, не узнав его в стражнике, что на этой звезде живёт принц, который спасёт его от монстра. И Намджун позволил ему проститься с этой звездой — и с надеждой на то, что его кто-то может спасти. Хосок закрыл глаза. Сердце билось гулко и тяжко, но слёз не было. Король хотел поиздеваться над ним? Или наоборот — показать ему, что все эти сказки не имеют отношения к жизни, принца не существует, зато мир полон монстров, от которых нет спасения? А может… Хосок тревожно поёрзал. А может, Намджун хотел напомнить ему, что это он — он, Король Севера, а не какой-то там принц со звезды, — спасает его? От этой мысли мурашки побежали по спине и рукам Хосока, он перевернулся набок и подобрал колени к животу. Спасает? А разве нет? Душа тревожно дрогнула, и Хосок прищурился. Сколько раз Ким Намджун спас его? Первое его появление в жизни несчастного принца Юга не дало Даджину осквернить его на неправом ложе фальшивого замужества. Именно Намджун забрал его у Чимина, когда тот сластолюбиво пускал на него слюни посреди окровавленного бойней зала. Он же не дал Хосоку совершить самоубийство (хотя, конечно, едва ли не сам подтолкнул его к этому). А потом… Он не отдал его никому — как и обещал. Не тронул, узнав о его чистоте, когда позвал к себе танцевать. Забрал его у почти уже овладевшего им Чимина ценой собственного наложника. Спас от смертельной порки и отравления, а потом наказал его обидчиков… А ещё Намджун вернул ему его кольцо. Хосок схватился за тонкое тёплое золото у себя на пальце — и стащил его. Надпись была на месте. Тонкая, витая, она успокоила его. Никто не знает, как его назвал папа — и никто не узнает. И этот альфа, который почти уничтожил его — и так часто был рядом — тоже не узнает. Завтра ночью Намджун возьмёт его, заберёт себе его невинность и чистоту — и вышвырнет его из своей жизни. И тогда Хосок снимет это кольцо и выбросит его туда, где никто его не найдёт. Можно в реку, можно в пруд, который был на границе дворцовых владений. Никто так и не узнает этого имени — никто не сможет отнять у Хосока его защиту. Не будет у него надежды найти себе иного защитника — так он хоть сбережёт того, кого ему дал папа. Он успел надеть кольцо обратно и тихонько поблагодарить богов за всё, что они дали ему в жизни, прежде чем тёплый и сладкий сон навалился на него, подмял под себя — и захватил в свои объятия. И снились ему сады — бесконечные, зелёные и полные утренней росы. И он шёл по этим садам, не касаясь земли, его подхватывало ветром, он смеялся звонко и весело — и ничего не боялся, потому что его держала крепко и осторожно чья-то рука. Она была ласковой, она не давила и не жала — лишь бережно поддерживала его и не давал улететь совсем, слишком далеко от этой земли. Его разбудил Мадо, ворча и сердясь на то, что Хосок посмел спать в Белом храме. — А что я должен был делать? — удивился тот. — К тебе должно было прийти много важных мыслей, — наставительно сказал Мадо. — Омеги постигают вечное и разумное в такие ночи — а ты спал! Эх, зря я послушался его и дал тебе тёплое исподнее! В холоде-то не очень тебе спалось бы. Может, до чего умного бы и додумался, понял хоть что-то в своей жизни. — Я многое понял, — смущённо отозвался Хосок и виновато улыбнулся. Они уже сидели за низеньким столиком, накрытым к лёгкому завтраку, и Мадо ухаживал за ним, наливая ему пахучий цветочный чай. На столе, кроме него, были каши и воздушный персиковый крем, никакого мяса или тяжёлых овощей. — Ешь, — вдохнув, покачал головой Мадо. — На обед будет только навар из костей и немного тыквенной мятки. Так что ешь каши. — А на ужин? — улыбаясь, спросил Хосок. — А на ужин будешь… — Мадо вдруг смущённо хмыкнул и покачал головой. — Никакого ужина, принц. Обряд не позволяет. Ты должен быть лёгок и чист, когда придёт время клятвы и печати. — О, боги, да что за клятва? — удивлённо спросил Хосок. Мадо тяжело вздохнул и снова покачал головой. — Я не понимаю, почему Государь запретил рассказывать тебе подробности, — сказал он, и Хосок обиженно поджал губы. — Но, может, он просто боится что ты… Хотя теперь уже никуда ты не денешься, конечно. Кстати… — Мадо задумался на несколько мгновений, но потом решительно выдохнул. — Если хочешь, я дам тебе посмотреть на отъезд твоего отца. Он не будет тебя видеть, и ты не увидишь его вблизи, так что… — Да, да! — радостно воскликнул Хосок и схватил руку Мадо. — Умоляю! И тут он впервые увидел, каким бывает бета Мадо, когда он застигнут врасплох. Беспомощно заморгал и словно не веря, он посмотрел на свою руку, которую Хосок всё ещё сжимал своими пальцами. Смутившись, тот тут же отпустил её, но Мадо не сразу отвёл её, словно… жалея, что его отпустили? — Прости, — пробормотал Хосок, — я не… — Пойдём, — словно очнувшись, решительно сказал Мадо и вскочил на ноги. — Пойдём! Может, вот в этот момент, видя Мадо совершенно иным — заботливым и странно взволнованным — Хосок и осознал окончательно, что что-то не так? Что он чего-то не понимает — важного, необходимого? Подробности? О каких подробностях просил не говорить ему чёртов Король Севера? И почему ему разрешают — уже в который раз — идти против какого-то там важного обряда для наложников короля? Что? Что всё это значило?.. Но тогда, именно в тот момент, для Хосока было самым важным то, что он снова получит возможность увидеть отца! Как он думал — в последний раз на очень долгое время…

***

Караван Короля Чона медленно выезжал сквозь огромные, белого камня ворота, которые вели из дворца Короля Ледового Круга. Отец отчего-то задержался, гарцуя на своём любимом белоснежном Диаманте рядом с несколькими своими стражниками и стоящим на высокой площадке Намджуном, который о чём-то говорил с ним, задерживая его. И Хосок, который смотрел на них сквозь зарешеченное окно в небольшой угловой комнатке одной из башен дворца, откуда открывался отличный вид на дворцовую площадь, чувствовал, как слёзы неостановимым ручьём текут у него из глаз. Но удушающей горечи в горле, как это бывало при рыданиях, не было. — Прощай, отец, — прошептал он, когда под его жадным взглядом Король Чон развернулся и из-под руки посмотрел на поднявшееся в зенит солнце. — Прощай… Прошу, береги папочку… И Король Чон, словно услышал его: неожиданно он повернулся лицом к башне, из которой на него смотрел Хосок, и замер, словно желал рассмотреть его в окне. Но этого, конечно, нельзя было сделать: Хосок был слишком высоко, а у отца было не столь острое зрение. Он о чём-то спросил Намджуна, и тот тоже посмотрел на башню, а потом несколько раз кивнул. Хосок не мог разглядеть выражение его лица, но мысленно поблагодарил его за то, что смог ещё раз взглядом обласкать фигуру отца, который, несмотря на возраст, ловко сидел в седле. А потом он сам отвернулся и обратился к пристально и тревожно глядящему на него Мадо: — Пойдём… Я увидел всё, что хотел. Бета молча кивнул и провёл его снова в купальню. Там началось долгое и выматывающее обмывание и неприятная подготовка Хосока и его нутра для ночи с Королём Севера. В этот раз он молчал, лишь жмурился, когда было особенно больно и неприятно. Он терпеливо выдержал удаление волос, внутреннее промывание. Лишь иногда он жадно глотал фруктовый морс, который ему позволяли пить в большом количестве. А потом его снова растягивали, и он глухо мычал, старясь не кричать от того, как это было больно и стыдно. Но Мадо, который при этом всём присутствовал, приговаривал: — Тише, тише… Ещё немного… Чтобы и ты смог не только порадовать Господина, но порадоваться сам, омежка. Вот так… С этим придётся немного походить. Да, да, понимаю, неприятно. Но обряд не позволит Королю быть с тобой нежным в этот раз, понимаешь? — Хосок не понимал, мотал головой, мучительно выдыхая и прикрывая глаза. — Ничего, ничего… — Мадо утирал ему пот и снова почти на руках тащил его в прохладную воду чаши купальни. — Теперь волосы… Хочешь пить? Вот с брусникой. Кисленько… Давай, давай, до дна… Хосок покорно молчал и давал сделать с собой всё. Ему казалось, что время то тянется, а то летит птицей, иногда ему казалось, что он выпадает из бытия, а потом внезапно оказывается то на лавке, где его растирают пахучим и приятным, то в прохладном уголке под балдахином, где для него накрыли обед. Правда, есть ему не хотелось совершенно, так что они лишь по настоянию Мадо съел навару, а от тыквенной мятки отказался решительно. И снова его повлекли в купальни, но уже не мыли — натирали, мяли, умащивали тело и волосы, потом попытались чуть подкрасить ему лицо, но краска неожиданно стала его ужасно раздражать — и он стёр её одним нетерпеливым движением. — Но как же! Это обязательно!.. — закудахтал было Мадо. Однако Хосок, который уже едва держался, угрюмо помотал головой. — Нет. — Он стиснул зубы, чтобы не всхлипнуть. — Не надо. Краше не стану всё равно. — Да не в этом дело! — всплеснул руками Мадо. — На тебя покрывало наденут, но Господин должен же видеть твоё лицо! Чуть ярче губки и… — Нет. — Хосок отвернулся от подошедшего к нему с краской слуги. — Не надо. Я ему не нравлюсь, так что если он не будет меня видеть, ему будет только лучше. — Ты ему не нравишься? — недоверчиво и как-то странно косясь на него, переспросил Мадо. Они со слугой переглянулись, брови беты поднялись, и он снова спросил: — Это ты-то ему не нравишься? — Не нравлюсь, — буркнул Хосок. — Он так сам сказал. Мадо тяжело вздохнул и покачал головой. — И почему альфам нравятся именно такие? — тихо, но вполне слышимо проворчал он. — Неужели глупость — обязательное для желанного омеги качество? Хосок всё услышал и надулся было, но потом его поволокли на какую-то высокую кушетку и стали разминать ему сначала спину, а потом ноги. И последнее ему неожиданно понравилось до внутренней томной дрожи и стыдного «А-аах!», от которого он и сам вздрогнул. Особенно когда умелый мастер-омега начал мять ему ступни. Тёплая волна удовольствия потекла по его телу, поднимаясь от ног неожиданно — к паху, и он вдруг осознал, что сейчас случится страшное: он потечёт! Так что он в панике дёрнулся, но неожиданно ему на спину легла твёрдая рука Мадо. — Лежи, — коротко приказал он ему. И обратился к мастеру: — Ещё там же. И снова умелые пальцы стали выминать ему ступни, осторожно ощупывая лодыжку и вновь спускаясь к пяткам. Хосок почувствовал, как твердеет у него член, а между ягодицами становится влажно. Он отчаянно завозился и попытался вырваться из-под руки Мадо, но тот с силой, но мягко налёг на него и мирно промурлыкал: — Отлично, отлично, мой принц… Это же просто прекрасно, что тебе это нравится, ничего ужасного в этом нет. А когда Хосок, рвано дыша из-за накатившего всерьёз возбуждения, чуть прогнулся и напрягся, пытаясь сдержать стон, добавил негромко, словно про себя: — Его Величество будет благодарен… Отлично. Так, хватит. Приведите его в порядок. — Он наклонился к Хосоку и заглянул ему в глаза, а потом потрепал растерянного и дико смущённого омежку по щеке. — Эй, не сердись. Тебе же лучше, поверь. Всё, что здесь происходит, нужно и тебе тоже. Хосок фыркнул и отвернулся чтобы Мадо не видел выступивших на глаза слёз. «Зачем это всё, — думал он. — И почему это всё так долго… так долго! Пусть бы уже пришёл да трахнул! Чего ему надо? Почему я должен через всё это проходить? Что он, в походах да в Смурном этом своём доме тоже готовит себе так любовников?» Он хлюпнул носом и вскрикнул, когда его снова молча приподняли и потащили в купальню, где тщательно мыли и умащивали мягко и приятно пахнущей мазью везде — в том числе и между половинками. — Ты готов! — наконец, тожественно сказал Мадо, гордо оглядывая его. Хосок стоял перед ним полностью голый — и уже, честно говоря, даже не стеснялся этого. Ну, и демон с ними, раз им не стыдно! — И знаешь, что я тебе скажу? — Бета перевёл взгляд с тела Хосока на его лицо. — Ты красив! Ты просто невероятно хорош, принц Юга! Хосок недоверчиво хмыкнул и опустил взгляд. Ерунда. Всё это ерунда. — Одежду для принца! — крикнул Мадо, и тут же в комнату перед купальней, где он провёл весь день, внесли расшитую тонкими, белыми, словно изморозь на окне, узорами полупрозрачную ткань. Просто кусок ткани — достаточно большой, но… просто ткань. — Это твоё покрывало для обряда печати, мой принц! — так же торжественно сказал Мадо. — Это? — недоверчиво переспросил Хосок, таращась на прозрачный материал. — Но это же… — Чш! — шикнул на него Мадо. Вместе со слугой, принёсшим ткань, он накинул на голову замершего от страха и недоверия Хосока эту «одежду», подвернул в нескольких места и сделал так, что до пояса Хосок был, словно конфета, обёрнут ею, а внизу она просто мелась, как балахон. Мадо отошёл в сторону, любуясь тем, что получилось. — Красиво! — восхищённо сказал слуга. — Настоящий королевский су… — Умолкни! — прикрикнул на него Мадо. — Плащ! На Хосока поверх этой нелепой «одежды» накинули плащ — прямо так же, с головой, укутывая его — и повели. На ноги ему на выходе из купальни надели мягкие сапожки. Шли они по каким-то холодным коридорам — видимо, в спальню Ким Намджуна. Ну, а куда ещё? Не будет же Король пользовать свою новую игрушку в его комнатушке, рядом с постелью несчастного Хигёна? А другой «своей» комнаты, чтобы принять его, у Хосока не было. И чем дальше они шли, тем больше сердце Хосока разбирал страх. Он неожиданно осознал, что за весь этот долгий, почти бесконечный день ни разу и не подумал о том, что ему предстоит испытать и претерпеть этой ночью. А вот сейчас, словно под влиянием холодного воздуха коридоров, по которым вели его, почти голого под какой-то странной занавесью, туман в его голове рассеивался и медленно, но верно место его заступали тревога, страх и… отчаяние. Он столько сделал, чтобы этого с ним не случилось! Он выкрутился из таких ситуаций нетронутым — а сейчас… сейчас его положат под неуёмного в постели альфу и разрешат ему делать с несчастным Хосоком всё, что тому будет угодно! И Намджун отомстит ему за всё! Он возьмёт его без его желания, он стиснет его под собой и вгонит свой член в нетронутое нутро, чтобы истерзать его и залить… этим… своим… Опозорить, уничтожить, растоптать! Хосок невольно замедлил шаг, так как его стало заметно потряхивать, и тут же его подхватили чьи-то руки и голос Мадо тихо, но строго проговорил ему в ухо: — Нет, нет, принц… Только не сейчас. Поздно останавливаться, поздно бояться. Никаких сомнений, никаких остановок на этом пути. Тебя ждут, принц, и очень ждут. Смелее. «Меня ждут, чтобы замордовать и унизить! — в панике подумал Хосок, но повиновался уверенным рукам беты. — О, боги, помогите же мне! Почему так страшно! Не надо!..» Но противиться он не стал: точно знал, что всё бесполезно, а лишнее унижение, чтобы его тащили к альфе в постель — нет, этого он не мог допустить. Он проиграл. Он должен был Намджуну — и расплатится. Дрожа и тиская руками тонкую вязь покрывала, он шёл вперёд, рвано дышал и пытался хоть что-то увидеть сквозь ткань «одеяния» и плащ — и ничего не видел, вынужденный полагаться на руки тех, кто вёл его и помогал огибать углы и поворачивать в нужные коридоры. Когда его ввели в небольшую залу, которая ощущалась как тёплое и полное воздуха помещение, он невольно приостановился на пороге, но те же руки подтолкнули его — и он сделал ещё несколько неуверенных шагов. А потом вдохнул коротко — и задышал полной грудью: аромат горячего, зовущего свои теплом костра с мягкими призвуками лесного ливня и — что странно — мокрой земли — окутал его, и он уже сам сделал ещё несколько шагов к этому аромату. — Ты пришёл, — услышал он хриплый, знакомый — и незнакомый какой-то голос. — Пришёл… Всё-таки пришёл… «А мог не прийти? — подумал Хосок, понимая, что стоит рядом с Королём Ким Намджуном. — Очень странно, мой король… Ах, как же ты пахнешь…» — Как вы, Ваше Величество? — тихо спросил Мадо. — Вы… удержитесь? — Я знаю, что смогу, — отрывисто выговорил Намджун. — Я должен… Но ты… О, мой принц… как же ты пахнешь… — Мы давали все нужные отвары, Ваше Величество, — услышал Хосок, который замер, пытаясь понять, что происходит вокруг него и сколько вообще людей в этой комнате. — Ваш сопряжённый полностью готов к Ночи печати. «Сопряжённый… сопряжённый… — закрутилось в голове у Хосока. — Где я слышал это? Что это вообще такое? Это так теперь называют любовников короля? Лицемеры чертовы! О, боги, помогите же мне!» — Не бойся, солнце, — внезапно услышал он у самого уха и чуть дрогнул от того, как неожиданно дал по его венам горячкой взбудораженной крови этот голос… голос Намджуна, но… какой-то… не такой… — Один раз… Это будет только один раз — и потом… Я буду с тобой иным… Клянусь, что… Его прервал неожиданный удар гонга, заставивший Хосока снова дрогнуть и невольно вцепиться в оставленную ему руку… только вот он не понял, чья это была рука. И снова, и ещё раз ударил гонг, а потом застучало несколько больших барабанов, ритмично, словно для какого-то диковатого танца, и неожиданно откуда-то сбоку потянуло холодом и запахом — странным, густым и каким-то душно-томным. Оттуда же послышалось мерное заунывное пение, и Хосок невольно боязливо сжался и прильнул к плечу, которое оказалось опять же — рядом с ним. — Ничего не бойся, солнце… О, да, рядом с ним был сам Король Севера. И Хосоку бы отстраниться, бросить его руку, но он… не мог. Отчего-то он вдруг чётко осознал, что теперь в комнате, где он находится, есть другие, совсем незнакомые ему, чужие люди, а он стоит в центре её — и почти обнажён! Кровь бросилась ему в лицо, и он снова невольно попробовал спрятаться за плечом Намджуна, но тот крепко взял его за руку и сжал её. Хосоку стало душно под своим покрывалом, он рвано дышал и тревожно вслушивался в звуки заунывного пения, которое странно приближалось, словно образовывало вокруг него и Намджуна круг. И вдруг с него сдёрнули плащ — и он остался в одной своей длинной накидке. Свет от сотни свечей ударил ему в глаза, и он зажмурился, покачнулся — рука Намджуна тут же поддержала его, заставляя выпрямиться. А потом альфа развернул его, и Хосок смутно, сквозь ткань, увидел приближающуюся к ним фигуру в алом одеянии с отчего-то чёрной головой. Только через несколько мгновений, когда она приблизилась, он понял, что на этом человеке была чёрная маска, скрывавшая его лицо полностью. Он остановился перед Хосоком и Намджуном и повелительно сказал: — Откройте лицо омеги, явите его миру и богам! Хосок испуганно дёрнулся, так как подумал, что сейчас с него снимут покрывало полностью и выставят на всеобщее обозрение голым, но Намджун быстро прижал его к себе и одним движением… разрезал верх покрывала, полоснув будто поверх его головы странным кривым ножом, от которого Хосок ещё пару мгновений не мог отвести взгляда. Разрез был небольшим, и в него лишь голова Хосока и проскользнула, так что, оторвав взгляд от ножа, который Намджун, чуть помедлив, отбросил в сторону, он перевёл его на альфу. Намджун стоял перед ним по пояс обнажённым: на нём были странного покроя штаны, словно тоже из наверченной на бёдра ткани, а грудь его, умащенную, видимо, каким-то маслом и блестевшую в свете свечей, украшало несколько золотых цепей, на одной из которых мерцали алым, с кровавой густотой, часто посаженные рубины. Хосок перевёл смятённый взгляд на лицо альфы и невольно снова дрогнул: Король пожирал его глазами, тёмными, почти чёрными от слишком явственно глядящей оттуда страсти. Аромат альфы стал гуще, жарче, раздув тонкие ноздри, Намджун глубоко вдохнул и густо, низко зарычал. И тут же мерное пение стало чуть громче, а Хосок испуганно повёл глазами вокруг и едва не вскрикнул: они с Намджуном стояли на небольшом возвышении рядом с… это было похоже на устланное мягкими белоснежными тканями ложе. Ткани эти спускались почти до пола, так что не было понятно, цельный ли это был камень под ними или деревянная постель. Хосок и Намджун стояли к ней боком, а вокруг них стояли люди в белых одеяниях, и их было много, ужасно много! Хосоку тут же захотелось обхватить себя руками, так как он почувствовал себя совершенно голым перед ними всеми, но Намджун снова крепко взял его за руку и чуть дёрнул, заставляя смотреть на жреца. Да, видимо, это был жрец. Его взгляд из-под маски сиял странным голубоватым светом, а руки словно жили своей жизнью, делая в воздухе какие-то странные движения, словно он пытался что-то ощупать или изобразить. — Чем явишь свою власть над этим омегой, Король Севера, властитель Ледового круга, Воин Белого Поморья? — громко, чуть завывая, спросил жрец, обращаясь к Намджуну. Тот поднял руку и щёлкнул пальцами, и тут же в комнату, где свершался обряд, вошёл одетый во всё алое юноша, чьё лицо также было закрыто маской. И в руках у него было что-то вроде подушки, на которой переливались и мерцали под свечами драгоценные камни. И лишь когда он подошёл ближе, Хосок понял, что это не просто камни — это великолепное оплечье, собранное золотой цепью и изукрашенное рубинами, сапфирами, топазами и опалами. Слуга встал на колени перед возвышением и протянул это великолепное украшение Королю. Намджун шагнул к нему, осторожно взял оплечье и, быстро развернувшись, надел его на потрясённого всем увиденным Хосока. У того занялось дыхание: он, конечно, видел красивые драгоценности, но это… Оно стоило полмира! И теперь лежало на его тощих, прикрытых лишь неубедительной лёгкой тканью плечах. Он вскинул глаза на Намджуна, и тот, пристально глядя на него, пророкотал: — Прими, омега, знак моей власти. Прими — и будь достоин её! Хосок рвано вздохнул, не отводя взгляда от покрытого мелкими капельками пота лица альфы, и неуверенно кивнул, понимая, что тот от него чего-то ждёт. Вот, наверно… да, наверно, здесь он вдруг окончательно осознал, что всё это мало похоже на то, чтобы его готовили просто для ночи с Королём. Эта огромная драгоценность, которая отягощала его плечи, была невероятной ценой за всю его жизнь, со всеми потрохами — не то что за… Что-то он такое слышал раньше… Сопряжённые… белые венцы… клятва перед жрецами… О, боги… О, нет!.. Неужели… — Чем явишь свою принадлежность этому омеге, Намджун, альфа из благородного рода Ким, муж чести и отваги? — снова провыл жрец, и Хосок отчаянно заморгал, чувствуя, что сейчас его сердце вырвется из груди и полетит, чтобы разбиться о стены в попытке вырваться из плена этой комнаты, чтобы не видеть… чтобы не слышать… чтобы… Но уже второй слуга, как и первый, стоял на коленях с другой стороны от возвышения — и на его бархатной подушке лежал пышный венок из белоснежных, будто охваченных морозом ветвей. И Хосок — по виду ли, по запаху ли — узнал ветви прекрасного блаженника. Узнал — и не поверил себе. — Прими, омега, знак моей… верности! — громко, чуть задыхаясь и почему-то чуть сбившись в конце, сказал Намджун. Он опустил венок на голову глядящего на него широкими глазами Хосока и добавил тише, явно только для него: — Лишь они достойны тебя… Лишь они привлекли твоё внимание. Значит — они твои. Хосок растерянно улыбнулся, словно пытаясь уговорить строго и тревожно глядящего на него альфу признать всё это нелепой шуткой, но Намджун лишь выдохнул резче и стиснул губы, развернулся и снова уставился на жреца. А тот, продолжая выпевать что-то своё, стал обходить возвышение с ложем по кругу, и люди, окружавшие их, запели что-то менее заунывное, более быстрое и тревожное. — Что это… — смог выдохнуть Хосок, но тут же пальцы Намджуна стиснули его руку, и он умолк, понимая, что нельзя ему говорить. А когда жрец был за их спинами и его не было видно, Намджун едва слышно выговорил: — Ты обещал… Только «Да, мой господин»… Прошу тебя… Хосок несколько раз сморгнул, пытаясь убедить себя, что это не сон, и разобраться, что за буря из страха, недоверия, чего-то тёмного и томного, терпкого со сладкой гарью и отчаянием бушует у него в груди. Но жрец снова показался с противоположной стороны, встал перед ними и внезапно обратился уже к нему: — Ты, омега Хосок, принц Юга, сын Короля Солнечного круга, что ты отдашь за право владеть этим альфой? Сердце мгновенно забилось где-то в висках, на губах появился солоноватый вкус от того, как он их прикусил — Хосок смотрел на жреца во все глаза и пытался понять, чего он хочет от него. Он хотел сказать, что у него ничего нет, совсем нет, но губы упрямо отказывались размыкаться. И тогда он увидел, как жрец чуть повернулся к Намджуну, и тоже чуть развернул голову к альфе. Тот смотрел на него пристально, несколько мгновений тишина окутывала их мертвенным, глухим одеялом, а потом Намджун чуть прикрыл глаза и… покачал головой. Не ему — жрецу. — Отдай ему свою верность и мудрость, омега! — возопил неожиданно громким и высоким голосом жрец, и Хосок сжался от эха, которым неожиданно наполнилась комната. — Отдай ему себя! Отдай ему! Отдай ему! Вслед за жрецом эти ужасные слова подхватили и все, кто пел до этого, они покачивались в такт, выкрикивая это, удары барабана стали чаще, а Намджун вдруг склонился к нему и шепнул: — Скажи «Да», омега. — Да! — поспешно выкрикнул Хосок. — Да… И тут же всё смолкло. Лишь барабан несколько раз ещё гулко стукнул — и тоже умолк. — Клятва принята, — торжественно провозгласил жрец. — Ложе ждёт ваши тела, нутро плодоносное ждёт семени, боги ждут печати! Да свершится обряд Печати! — Да свершится обряд Печати! — эхом отозвались люди в комнате — и по одному, быстро стали покидать её. Но жрец неожиданно уселся на том месте, где сидел, свёл руки ладонями на груди и замычал. А Намджун повернулся к Хосоку. — Н-нет… — неуверенно прошептал Хосок и покосился на жреца. — Н-нет… нет! — Да, господин, — так же прошептал Намджун и вдруг притянул его к себе, чуть приподняв в руках. — «Да, господин» — помнишь? И он, прижав Хосока к себе, впился губами в его губы. Венок из блаженника тут же слетел с головы омеги и упал на ложе. Хосок замотал головой: его безумно смущало мычание жреца, да и то, что ещё не все люди в белом вышли из комнаты, тоже было дико ему. Однако Намджуна это не волновало вовсе. Он не пробовал больше овладеть его губами — он разрывал безжалостно на нём прекрасную ткань, которая жалобно трещала под его сильными пальцами и всё больше обнажала его внезапно ставшее таким горячим и влажным тело. Одновременно Намджун целовал ему шею, заставляя отклонить голову назад и тихо рыча от явного наслаждения. — Под… Подожди… — рвано дышал Хосок, косясь на жреца, который невозмутимо продолжал сидеть на полу перед возвышением. — Не… не могу… я не могу так… нель… зя же… Но Намджун его будто не слышал. Торопливо, словно боясь, что у него отнимут лакомство, он тискал Хосока, ощупывал его спину и задницу, глухо рычал, целовал ему щёки и виски, жадно и мокро вылизывал шею. Хосок вроде как пытался противиться, но это получалось плохо: на него, как только Намджун прильнул к нему, обрушился сильнейший, яростный аромат возбуждённого, пылающего от страсти и желания лесного пожара. Но… не только это, нет. То, как держал его Намджун, как, несмотря на свою страсть, старался не кусать сильно, то, как он сгорал от своего желания — всё это рождало в изъязвлённой душе Хосока странное, почти злорадное чувство: этот альфа хотел его так сильно! Он явно был истомлён этим своим желанием — желанием овладеть тем, кого когда-то назвал уродливым и глупым! А теперь он берёт его — и не просто на ложе! Он только что одарил его, как одаривают мужей, а не любовников! Он взял Хосока замуж! Он отдал себя… Он… отдал… — Время, альфа! — неожиданно высоко и громко пропел жрец. — Ночь на исходе! Боги ждут твоей Печати на этом оме… — Заткнись! — неожиданно яростно зарычал ему в ответ Намджун. Оторвавшись от Хосоковой шеи, он обернулся к невозмутимо продолжавшему покачиваться на своём месте жрецу и прочти закричал: — Заткнись! Этот омега мой! Мой! — Сделай его своим, альфа! — бесстрастно отозвался жрец. — Сделай так, как положено! Намджун снова повернулся к Хосоку, который смотрел на него во все глаза и торопливо облизывал внезапно высохшие, горячие губы: это рычание альфы, это его отчаяние в крике «Мой!» — породило в его теле волну жара, он почувствовал, как крепнет под чёрным взглядом альфы его член и как занимается в крови робкий огонь желания. Намджун же ловко стянул с себя пояс — белый, той же ткани, что и штаны, — и хрипло прорычал: — Прости, омежка, — прорычал он, — чтобы было легче… Закрой глаза. — Нет… — попробовал было произнести Хосок, но губы не слушались его, прыгали. Он услышал, как глухо зарычал альфа и смог выговорить лишь то, что крутилось у него в голове настырно: — Да… господин… Рычание Намджуна превратилось в довольное урчание, он развернул Хосока к себе спиной и осторожно накинул широкую полосу ткани ему на глаза. — Только меня слушай, — шепнул он в ухо покачивающемуся омеге. — Только я здесь с тобой. Ты только мой. — И толкнул Хосока вперёд. Тот упал на мягкую ткань ложа, попробовал было приподняться на руках, но Намджун сам приподнял его за пояс, заставляя встать на руки и колени. Хосок зажмурился крепче под белой тканью своей повязки, понимая, что именно сейчас произойдёт, и взмолился о том, чтобы это не было так смертельно больно, как он себе представлял. Весь он превратился в одно ощущение, когда почувствовал, как горячие широкие ладони альфы огладили его бёдра и повели по его ягодицам. А потом он услышал густой, довольный рык: — Ммм… Наконец-то. Наконец-то подо мной… Намджун стал выглаживать ему спину от лопаток до поясницы, а потом так же откровенно начал мять его половинки, чуть прищипывая, проводя между ними пальцами — и всё глубже опускаясь ко входу. Всё тело Хосока била дрожь, и в то же время горячие волны от касаний альфы, расходящиеся по его чувствительной коже, заставляли его поджиматься и выгибаться. Это было приятно… О, боги, эти касания были бесстыжими, похотливыми — и безумно приятными! В них не было грубости — только восхищение, жадное восхищение телом омеги, которого сейчас будет иметь этот альфа. И член Хосока отзывался на эту страстную ласку, и между половинками… О, боги! Намджун уже был там! Его пальцы всё увереннее гладили шелковистую плоть, чуть подаваясь внутрь, от чего Хосок невольно рвано выстанывал. А потом эти наглые пальцы хлюпнули в горячей смазке, ударившей ароматом сладко вскрикнувшему Хосоку по горлу! О, да! Теперь он и сам чуял, что пахнет им — блаженником! Та же нежность, но только со сладостью возбуждения, та же лёгкая терпкость — но притомлённая желанием. Раньше он никак не мог понять, почему Намджун так сказал — что он пахнет этими цветами, для самого Хосока его запах был чем-то неопределённо-цветочным — и всё. Но теперь… — Ммм… Омега-а… Хосок выгнулся в спине и вскрикнул, когда Намджун, раскрыв его половинки, стал жадно лизать там, а потом всосался ему почти в нутро! У него в ушах зашумело, и внезапно сквозь него прорвался грозный рык: — Молчать! Я получу его так, как хочу! Ммм… Омега… Мой омега… У Хосока закатились глаза, когда он почувствовал, как Намджун стал почти лакать его, жадно захлёбываясь его обильными соками: омежье тело отзывалось на умелые ласки острыми струнами наслаждения — истинного, неведомого доселе и оттого пугающе острого — и отвечало на него со всей возможной страстью. — Прости! — прозвучало совершенно неожиданно — и в него, прямо туда, где только что было так хорошо, стало входить что-то… просто невероятно большое, твёрдое и горячее. Альфа брал его! Прямо вот так — просто брал, входил, крепко держась за его бёдра, упорно, медленно. Хосок жалобно заскулил от страха за себя и своё нутро, а после, содрогнувшись насаженной на булавку бабочкой, высоко и жалко застонал от болезненно-незнакомого ощущения: слишком, слишком много! Но это Намджуна не остановило, он вошёл до конца, и Хосок, упав лицом в покрывало, томно ахнул, ощутив, как бёдра альфы прижались к его половинкам. А потом он услышал, как над всеми ними разнёсся жаркий, полный гордой ярости крик: — Мой! Ты… м-мой, Хо… Сок! — И на каждый выдох в этом крике Намджун толкался в него, а потом надавил рукой ему на спину, заставляя прижаться грудью теснее к покрывалу, ухватил за бедро — и стал биться в него чёткими, жёстким ударами, утверждая свою власть над выгибающимся от страха и удовольствия телом. Позабыв себя, позабыв всё на свете, Намджун трахал Хосока грубо, торопливо, словно спешил насладиться им, словно воровал его у кого-то, а Хосок мог лишь подвывать на каждый его толчок, потому что и сам потерялся в этом сумасшествии — обрушившейся на него смеси из страха, томной боли и отдающего в пах и кончики пальцев наслаждения. Когда альфа вдруг дёрнул его на себя, ставя на колени и прижимая спиной к своей груди, Хосока прошило болезненно-приятной судорогой от того, что так альфа оказался ещё глубже. Намджун обхватил его через живот и через плечи, вжался грудью в его лопатки — и снова забился в нём. Его драконье дыхание палило Хосока, заставляло выгибаться и задыхаться, а потом он услышал рваный шёпот: — Сейчас, сей… час… Пого… ди, оме… жка. Сейчас я… пого… ди… А… А-а… Аргх-ха-а-а! Намджун повалил его на живот, обхватил за челюсть, закрывая ему рот — и стал долбить ещё быстрее, а потом приподнялся, выгибаясь в спине, и вдруг глухо и протяжно застонал: — Да-а-а-а… Да! Да! Да-аа! Он рухнул на Хосока, тяжело дыша, обхватил его плотнее, всё так же зажимая ему рот, а потом стал покрывать страстными, беспорядочными, словно пьяными поцелуями его шею. — Чш-чш-чш… — шептал он. — Ммм, сейчас, сейчас… Ммм… И Хосок почувствовал, что внутри у него что-то набухает, растягивая его сильнее, он было завозился, жалобно заскулив, но дыхание альфы обожгло ему ухо, и он снова услышал его шёпот: — Это узел… Мой узел, омега… Потерпи… Сейчас будет… хорошо… Хосок было зажмурился, так как ощущения были тревожно-болезненными, но неожиданно боль стала рассасываться, хотя всё внутри, наоборот, становилось лишь больше. Чем-то томным и сладким стало отдавать от этого растянутого нутра в живот, в член, который снова стал крепнуть, и вдруг Хосока прошило молнией — что-то задел в нём чёртов альфа такое, от чего искрами из глаз посыпало и наслаждение затопило всё его тело. Он низко и глухо замычал, и тут же Намджун убрал руку с его рта, продолжая тесно прижимать к себе… Хосока гнуло от того, что он хотел быть ещё ближе к альфе, аромат Намджуна опьянял его, он чуть двинул задницей, и снова его прошило острым до крика удовольствием. — Ты согласен на Печать, омега? Кажется, ему причудилось это, но отчего-то захотелось крикнуть так громко, чтобы все-все-все услышали, как ему хорошо: — Да, да, да! И тут же тело его содрогнулось от спазма дикой боли: клыки Намджуна вошли ему в шею. Однако он даже завопить не успел: вслед за болью пришло такой же силы удовольствие! Оно расплавило Хосока, он совершенно потерялся, забился в конвульсиях в руках альфы, который не отпускал его, продолжая сосать ему шею — ставя то, что у них, в Солнечном Круге, называлось меткой. Её ставили те, кто навсегда перед богами решил остаться вместе. Это было незыблемо. Это было — навсегда. Это связывало почище обрядов, обещаний, клятв на крови. Метка! Ким Намджун ставил ему метку! Альфа урчал, удавом обвивая трясущегося у него в руках Хосока, и жадно лизал ему то место, которое теперь саднило и отзывалось удовольствием на каждое касание. — Печать поставлена! Сопряжение завершено! Боги, благословите этих двоих! Кажется, ему это снилось. И пусть! Всё было неважно. Он уже давно сорвал с себя ткань, закрывавшую его лицо, но всё равно не видел ничего, кроме звонко взрывающихся звёзд перед глазами. А слышал только одно — и это было самым прекрасным, что он мог слышать, что он хотел слышать: — Омега… Мой золотой омега… Солнце… моего… Севера… Наконец-то… ты… мой…

***

Он долго приходил в себя. Ему казалось, что его куда-то несут — а потом он будто плыл куда-то в тёплой, приятно пахнущей воде. И словно играли ему лютня и виола — что-то светлое, чистое… — Ах, он так слаб… — Измордовал его Король. — Дорвался… — Ну, ещё бы: столько со стороны глазеть — и ни разу не… — Но не порвал, хотя, говорят, опять в Золотой спальне — и опять один… — Он глаз не может открыть, бедняжка… — А шею видел? Истинно королевская печ… — Молчать! Все вон! Хосок жалобно замычал, не в силах произнести ни слова: резкий, сердитый голос, словно игла, вонзился ему в висок и напугал его. — Чш-чш-чш… Всё хорошо, мой Принц, это предтечка… не бойся, с тобой всё будет хорошо. Эй, там… а ну-ка снова в воду его… в чашу с лавандой и пеной… И снова блаженное тепло сделало его тело лёгким, а голову задурманило розовым туманом. Но сквозь этот туман он вдруг стал ощущать что-то неприятное: у него ныл низ живота… Странно. Он попробовал потрогать там, рука плеснулась в воде — и её тут же подхватили чьи-то пальцы, начиная осторожно разминать. Это было приятно, но боль не отступила. Он задышал быстрее и попробовал открыть глаза. Это получилось с трудом — и он тут же понял, что находится в купальне, в чаше с водой, а рядом с ним кто-то есть. — Нам… джун… — Кажется, это выговорилось само собой? — А-а-альфа-аа… — Хосоку стало дурно, подкатило к горлу тугим клубком — и он схватился за живот: там, всё сильнее наливаясь алым, нарастала боль. — А-альфа-а!.. — Чш-чш, Ваше Величество, не надо… Нельзя Вам его сейчас звать, никак нельзя: услышит, почует — живого места на вас не оставит… Несите… Свежее бельё должно облегчить… Чш-чш-чш… Сейчас мы отварчику, да? К его губам поднесли прохладное питьё, приятно свежее, ароматное, и он, захлёбываясь, жадно начал глотать его. Это немного умирило разгорающийся в животе пожар, однако неожиданно он почувствовал, как томно и сладко засвербело у него в паху. А перед закрытыми глазами вдруг из лёгкой дымки возникло и призывно заблестело потом и маслами сильное тело… мускулистые руки, которые могут так крепко сжимать… длинные умелые пальцы, которые должны быть… должны ласкать, выглаживать. Хосок невольно выгнулся и нащупал пальцами член — налитой и мокрый от соков… — Ах, ты, боги мои, боги… Первая, что ли, у тебя — чего так быстро-то? Ах, батюшки… Мой Принц, что же мне делать-то с Вами… Этот голос был визгливым и неприятным, Хосок поморщился и заскулил… Голос, который ему нужен, был вовсе не таким — он рычал густо и низко, он шептал так сладко и опаливал уши и душу жаром драконьего сердца! И так захотелось Хосоку снова услышать этот голос, что он завозился — и только тогда понял, что всё это время продолжал ласкать себя — бесстыдно и жадно двигая рукой на члене. И снова, словно наяву, он услышал тот самый шёпот: — Хороший мой!.. Солнце моего… сердца… И он выгнулся, кончая себе на руку и расплываясь лужей на ложе, заливая собой со всех сторон свою боль. — О, Мой Принц, как много… Первая течечка, верно? Первая? «Течка… — плыло в сознании Хосока, тихо стонущего от того, что всё пусто было в нём — и это давило тоской. — Течка нескоро… Не было… Папа сказал, что поздний… что только когда альфу встречу… того самого… наверно… наверно… Я встретил? Кого… Кого мне хочется…» — На-ам… Джу-у-ун!.. Он услышал себя словно со стороны — и содрогнулся от того, как много было в этом крике жажды и страдания. Это вопило его нутро, это его внутренний зверь выл и отчаянно тёрся задницей о чью-то сильную руку — и не получал удовлетворения, потому что руки не было, он мог только представить её — цепко держащую его за бедро, зажимающую ему рот, трепетно оглаживающей ему губы. Но сейчас у него не было этой руки — и это была такая тоска! И что, что это, ради всех богов мира, за шум?! Ему так плохо — так кто смеет так возиться и шуметь рядом?.. — Пусти! Прочь с дороги! Хосок встрепенулся и жалко и призывно выстонал: да, да, да! Это был тот самый голос, это был тот самый аромат — горячий костёр, в котором ему хотелось — нет, надо было сгореть! — Про-о-очь! Раз-зор-рву-у! — Ваше… Ваше Величество, умоляю! У мальчика первая течка, нельзя Вам сейчас, в таком состоянии! Вы же сами приказали. Ваше… — Мой! Ты хочешь укр-расть! Прочь! Какой-то смутный удар, звуки борьбы и снова — рычание зверя, которого так жаждал Хосок, перекрывается чьим-то умоляющим голосом: — Вы ведь казните меня, Вы… Вы же сами приказали! Ваше Величество, прошу вас! Я позову вам любого, они не все ещё уехали, я найду, я… — И снова звуки борьбы. Хосок же, чуя запах и истаивая под ощущением, что желанное лакомство рядом, стонал всё громче, его боль капризным поветрием вернулась — и он извивался на постели, мокрый и горячий, пытаясь дотянуться туда, откуда слышалось рычание, от которого дрожали стёкла: — Хосок! Омега! Мой! Пустите… Пустите меня к нему! Он… Он умрёт без меня! — Ум… ру-у-у… — выстонал Хосок и снова — высоко и жалобно: — Джу-у-уун! Что-то грохнуло, с треском распахнулась дверь, за которой прятали Хосока, — и пожар, разгоревшийся в наполненном цветами блаженника лесу, вспыхнул до небес. Жаркое сильное тело накрыло Хосока, руки — желанные, драгоценные, такие заботливые — обхватили его и прижали к самому центру пожара — сладким и горячим губам. — Сока-а… Омега мой… Не бойся… Я не сделаю… — Возьми меня! — Хосок выстонал это, вжимаясь пахом в сильное бедро и чувствуя, что если сейчас не получит член этого альфы, то просто умрёт. — Прошу, альфа, прошу, я твой! Алое огненное безумие подхватило его — и вынесло в небо, где не было воздуха, где не было звёзд и пространства! Оно всё состояло из мокрого горячего языка — везде, где он мог достать; из твёрдых настырных губ; из длинных, касающихся так правильно, мнущих так сладко, до крикливой дрожи во всём теле пальцев; из рук, которые обнимали и силой вжимали в постель, чуть сдавливали горло — и отпускали, когда всё вспыхивало северным сиянием перед глазами. И, конечно, могучего альфьего члена внутри, безжалостного, долбящего безудержно, толкающегося глубоко и размеренно, выбивающего дух и силы — прекрасного, желанного, такого необходимого! А ещё был шёпот — тот самый, сладкий, берущий так же яростно, заставляющий течь и плавиться: — Хорошо… Хорошо-хорошо-хорошо-о-о! Ещё… прогнись ещё, омега… Мм, сладкий мой… Мм… такой горячий для альфы, такой открытый… Сочный мой… Вкусный мой… Омега… Омега мой… любимый мой омега!.. И сколько он так выдержит — Хосок не знал. И что от него останется после — тоже. И ему было всё равно, о, боги, как же ему было всё равно! Он был всесилен, он был всевластен и счастлив жарким и поглощающим его всего счастьем, пока чувствовал, как вздымается под его головой голая сильная грудь и бьётся в одном с ним ритме огромное и только для него стучащее, тревожное сердце его альфы — Короля Севера Ким Намджуна!

***

Он проснулся от странного ощущения: рядом с ним никого нет. Он один в постели. И постель вовсе не та — смятая, влажная, пахнущая семенем его альфы и его соками — постель чистая и свежая… чужая… Он было уже собирался всхлипнуть по этому поводу, но вдруг раздался скрип двери и он затаился. Однако предательски быстрый ветерок, который овеивал его голое тело, сразу донёс ему, что это был не его альфа. — Ваше Величество? Хосок замер. Что? — Ваше Величество? Вы проснулись? Его Величество Король Намджун ждёт вас на первую трапезу Сопряжённых. Пора, пора, вы и так заставили всех поволноваться из-за ваших тревожных дней, которые так поразительно, просто невероятно удачно совпали! Вставайте, Ваше Величество! Хосок открыл глаза — и уставился на подошедшего к нему Мадо поражённым взглядом. — Погоди… Почему ты… — начал было он, но голос предательски сорвался, так что вышло хрипло: — Почему ты меня так назвал? — Потому что Вы теперь законный супруг короля, Сопряжённый с ним на небесах и отданный ему на земле. Он король — вы Первый Принц. Но обращений теперь к вам принято два: или Мой Принц или Ваше величество. — Хосок продолжал смотреть на него, стараясь осознать его слова, а Мадо нетерпеливо покачал головой. — Итак? Мы ведь встаём, Мой Принц? Хосок неуверенно кивнул. И тут же бета обернулся и щёлкнул пальцами. Вошли ещё двое омег, неся на бархатных подушках и вешалках пышные светло-сиреневые с розовым и белым одеяния — красивые настолько, что Хосок смог лишь громко выдохнуть восхищённое «Ах!», рассматривая тонкую работу. На отдельной подушечке в руках у слуги лежало оплечье — и Хосок покраснел, вспоминая, как Намджун, рыча от нетерпения, стаскивал его и как оно со стуком упало, когда он отшвырнул его, словно оно ничего не стоило. Сейчас же оно снова величественно сияло самой большой королевской ценностью на подушке из вышитого бархата. «Я так никогда не смогу, — думал Хосок, пока слуги ловко помогали ему одеваться. — Я растерял весь свой блеск, когда меня швырнули в грязь, наверно… И вот так — холодно и спокойно блистать после того, как побывал в пыльном углу — разве я так смогу?» Мысли были глупыми и ненужными, Хосок это понимал, но остановить их не мог, и они лениво царапали ему душу, пока он рассматривал себя в зеркале, услужливо подвинутом ему. Нет, выглядел он неплохо. Единственное, что наряд был очень закрытым: и шея, и руки были прикрыты полностью. Но Хосок был очень благодарен за это, так как воспоминание о зубах Намджуна, о его несдержанности, когда дело доходило до места, где он поставил свою печать на присвоенного той ночью омегу — это воспоминание было ещё слишком живо в нём. Рассмотреть поближе свою несчастную шею и рану, которая отдавала томной болью, Хосок, кстати, так и не решился. — Король ждёт Вас, — снова почтительно, но настойчиво напомнил Мадо, и он стыдливо вздрогнул, поняв, что просто застыл, всматриваясь в своё отражение. — Да, да… Пойдём. Они едва успели выйти из покоев, в которых до этого Хосок ни разу не бывал, так что шёл, удивлённо оглядываясь — настолько всё красиво и изысканно было в них сделано! — как из очередного коридора, ведущего в широкую галерею, на них вышел Король Намджун в сопровождении двух альф, одетых как придворные — богато и чуть вычурно. Хосок остановился как вкопанный и залился краской от того, что из-за остаточного альфьего аромата у него тут же напряглось в паху, а глаза Намджуна загорелись знакомым ему теперь огнём. Но лицо альфы осталось спокойным, он лишь чуть прищурился и мягко улыбнулся. — А я думал, что Мадо не справится, — тихо сказал он, делая шаг к Хосоку, который в ответ лишь затрепетал ресницами. — Иду помочь разбудить тебя. — Спасибо, — так же тихо, смущённо опуская глаза, ответил Хосок. — Я в… встал у… уже… Намджун мягко хмыкнул, сделал ещё два шага и осторожно взял его за руку. — Как ты? Не… — Он замялся, а потом его улыбка стала виноватой. — Не болит?.. Хосок тут же ещё ниже опустил голову и… неожиданно для себя сердито цокнул. Как может этот альфа!.. Как он вообще додумался спросить о таком!.. При людях!.. Намджун снова хмыкнул и прижал его руку к своей груди. Хосок замер: он тут же понял, что не в первый раз почувствовал, как бьётся сердце Короля Севера. «Не ледяное, — вдруг подумал он. — Уже не ледяное… если и было таким, то сейчас оно бьётся…» — Только для тебя, — тихо сказал Намджун. — Слышишь? Ты слушал… помнишь? Там… ты слушал. Всё так же — для тебя. Хосок не помнил, но поднял глаза на альфу и медленно кивнул. Да. Да, он слушал, он уже слышал это сердце — только для него бьющееся сердце. И он уже было раскрыл рот, чтобы сказать Намджуну об этом, но неожиданно из ближайшего коридора в котором послышался шум, к ним торопливо выбежал человек. Намджун тут же дёрнул Хосока за себя, альфы-придворные, вскрикнув, встали по бокам от своего короля — и все они оказались лицом к Минсу. Омега словно убегал от кого-то — был встрёпан, а одежда явно была дорожной, даже запылённой. И на поясе у него были фляга и нож, словно он только что прибыл откуда-то. Он замер перед тремя альфами, но потом его рассредоточенный, словно залитый мутью взгляд остановился на Хосоке, который выглядывал из-за плеча Намджуна. Минсу несколько раз торопливо втянул воздух, его ноздри расширились, а глаз — наоборот — сузились до злобно горящих щёлочек. — Так это правда! — крикнул он, снова переводя взгляд на Намджуна. — Ты не просто отпустил меня, мой Король! Ты вышвырнул нас всех из-за него! Из-за этого заморыша! Из-за поганого южанина, которого драл до тебя… — Заткнись, мерзавец! — яростно зарычал Намджун и топнул ногой. — Закрой свой грязный рот! Меня забавляла твоя злоба, но не сейчас! Ты говоришь не просто об омеге — ты говоришь о моём супруге! Глаза Минсу выкатились из орбит, и он вдруг яростно и высоко взвизгнул, а потом затопал ногами, стискивая руки у груди: — Нет! Нет, нет, нет! Ложь! Ты променял меня — на него?! И ты тоже! Твари, какие же вы твари! — Взять его! — неожиданно громко приказал из-за спины Хосока Мадо, и тут же позади Минсу появилась стража, но подойти к нему они не успели. — Моя просьба, Король! — крикнул Минсу. И рука Намджуна взметнулась вверх, останавливая стражу. — Моя просьба! Ты же помнишь, мой Король, что дал мне право попросить, а я… — Помню! — резко ответил Намджун. — Проси и убирайся! — Убей своего супруга, мой Король! — с торжествующей усмешкой на злобно изогнутых губах выкрикнул Минсу. Хосок вздрогнул и широко распахнул глаза, неверяще глядя ему в лицо, а Минсу, найдя его глаза своими, медленно и раздельно повторил: — Убей своего демонова супруга! Сейчас, при мне и остальных, кто здесь сможет подтвердить, что Король Севера — хозяин своему монаршему слову! Над галереей повисла мёртвая тишина, и только дыхание, хриплое, со всхлипами — дыхание Минсу было слышно в этом ставшем сразу таким душным воздухе. И ещё Хосок коротко выдохнул, когда Намджун сжал его руку, которую, оказывается, всё ещё держал в своей ладони. — Хорошо, — прозвучало холодно и отстранённо. — Моё слово — закон прежде всего для меня, так было всегда. Хосок, у которого сердце трусливо сжалось где-то в горле, внезапно осознал, что он всё это время смотрит прямо в глаза Минсу. И сейчас, после слов Намджуна, в этих красивых глазах загорелось торжество — которое медленно стало гаснуть, когда Намджун продолжил: — И поэтому я даю слово, что если ты сейчас изменишь свою просьбу, то я исполню её. А прежде чем сказать снова глупость, — оборвал он открывшего было рот Минсу, — подумай: я приказал тебе уезжать и не возвращаться в столицу ни при каких условиях не просто так. Лекарь наложника Тэуна, прежде чем сдох в пыточной, сказал, кто именно отдал ему яд землянницы, которую он подмешал в питьё, чтобы отнести в темницу моему будущему супругу. Хосок увидел, как мгновенно побледнел Минсу, он отступил на шаг, но потом снова гордо вздёрнул подбородок. — Меня всего лишь спросили о яде, — сказал он сквозь стиснутые зубы, — я не знал, для чего… — Ложь Королю карается смертью, — прервал его холодно Намджун. — И ты это знаешь. Как и измена. Но разве только это числится среди твоих грехов, омега? Или ты думаешь, что перед смертью наложник Ёнгё не рассказал о том, что ты изменял мне с ним? Минсу раздул ноздри и зло процедил: — Не верю, что он такое сказал! Он поклялся мне… — Он запнулся, и на его лице появилось изумлённо-обиженное выражение, когда он понял, что именно только что сказал. — Что может быть летучей ветра, омега? — В голосе Намджуна появилась откровенная издёвка. — Лишь лесть изменника и клятва восточника. И это снова — повод, чтобы подумать, а точно ли ты хочешь, чтобы твоя просьба мне звучала так, как ты… — Я не изменю ни слова в ней! — больным, рваным голосом выкрикнул снова Минсу. — Убей! Ты своими руками убьёшь того, из-за кого погиб мой Даджин! Та же рука, которая лишила меня возлюбленного, сделает это и с тобой, проклятый Король! И слова его ещё не успели отзвучать эхом под потолком, как Намджун, ловко развернув, прижал Хосока спиной к своей груди, а у своего горла едва не задохнувшийся от ужаса омега почувствовал острие ножа. Хосок застыл изваянием, сдерживая крик ужаса, и весьма нечётко услышал слова Намджуна: — Как только тело его упадёт к моим ногам, тебя схватят, Ё Минсу. Схватят и отволокут в пыточную, где ты сдохнешь, выхаркивая из себя с кровью и частями своих гнилых внутренностей имена всех своих родных, которые заплатят мне за твою измену. Я изведу весь твой род, Минсу, я уничтожу каждого, кто был с тобой связан кровью или словом. И каждому, заглядывая в стекленеющие их глаза, я буду называть твоё имя, чтобы они знали, кого проклинать, — чтобы и на том конце Звёздного пути не было тебе покоя, изменник! — Так я буду тебя ждать там, мой Король! — зло сверкнув глазами, ответил Минсу. Он чуть помедлил, а глаза его забегали, но он продолжил, тише и безнадёжнее: — Я и все, кого ты убил! Чтобы и там, когда твоё чёрное сердце остановится, сказать тебе, что ты отвратителен мне! И всегда был отвратителен! И я мечтал убить тебя — так мечтал! — Так что же тебе мешало? — холодно отозвался Намджун, прижимая к себе Хосока и чуть отводя от его горла нож. — Ну, скажи мне! Я был перед тобой не раз голым и беззащитным — и что же ты? Кроме как подставлять мне свою задницу, текущую от одного взгляда моего, кроме как стонать моё имя и клеветать на моих наложников и слуг — что ты делал ещё мне, которого так ненавидел?! — Убей свою суку! — яростно прорычал Минсу. — Убей, иначе весь дворец, весь Север, весь мир узнает, что ты лишь болтать умеешь, а слово своё не ценишь! Убей… убей… — Последние слова звучали странно — то ли мольба, то ли воплощённое отчаяние. — Ненавижу его… Я так ненавижу вас обоих!.. — Я сделаю это, омега. — Голос Намджуна стал отстранённым. И вдруг он чуть склонился к обмершему от предсмертной тоски Хосоку и шепнул ему: — Смотри, почему именно ты. — И снова обратился в полный голос к омеге, который смотрел на них с искажённым ненавистью лицом: — Значит, ты уверен? — Он резко отвёл в сторону руку с ножом. — Так тому и быть. Он умрёт быстро, а ты — клянусь! — ты сдохнешь в страшных муках! — И он сделал замах. Стремительно и безжалостно сверкнул его нож, Хосок зажмурился, вжимаясь в его грудь в тщетном поиске защиты, и неожиданно вздрогнул вовсе не от удара, которого ожидал — а от вопля: — Нет! Нет, нет! Стой… стой… — Минсу задыхался в рыдании. — Нет, нет… Отпусти меня, меня! Отпусти… пощади меня! Просьба, Государь! Моя просьба — отпусти… отпусти и забудь обо мне! Намджун отбросил нож уже на первом его вопле, развернул Хосока и прижал к своей груди его — тяжело дышащего и всё ещё жмурящего глаза. — Убрать его, — кинул он куда-то в сторону, послышалась возня и всхлипы несчастного неудачливого убийцы — и через несколько мгновений всё стихло вокруг них. Хосок стоял, уткнувшись Намджуну в плечо, и медленно осознавал, как у него ломит пальцы. Он еле разжал их, отпуская пояс Намджунова одеяния. — Сока… — тихо прозвучало у него над ухом. — Солнце моё… — Ты бы убил? — сквозь зубы и медленно охватывающую его дрожь выдавил из себя Хосок. — Нет, конечно. — Это было сказано уверенно и печально. Хосок выдохнул и обнял Намджуна за пояс, уложил голову ему на плечо и закрыл глаза. А Намджун стал медленно перебирать его волосы, заплетённые в высокий хвост. — Ты так красив с этой причёской, Сока… Я знал, что ни пучок в золотой закрепе, ни коса — всё это не твоё. Так, и ещё распущенными… Там, на балконе, в замке предателя, солнце осветило твои волосы, они чуть приподнялись под ветром — и я пропал… я совсем пропал, когда заглянул в твои глаза… А потом ты улыбнулся. Так беззащитно и тихо… Твоя улыбка — моя слабость, Мой Принц. — И всё же ты ведь убил бы меня? — тихо спросил Хосок. — Скажи мне правду, Намджун. Я должен знать. — Ты ничего не понял, Солнце моё. — Намджун вздохнул. — А ведь я сказал: смотри и увидишь, почему я выбрал именно тебя. — Почему? — Хосок прижался теснее к альфе, и тот бережно обнял его, поддерживая за пояс и через спину. — Если бы там, на месте Минсу стоял бы ты, мне пришлось бы убить того, о чьей смерти ты попросил. Потому что я Король. Я первый альфа Севера. Моё слово — закон. А ты бы ни за что не отступил из-за страха за свою шкуру. Если бы ты, мой драгоценный, решился на такое страшное дело, ты бы пошёл до конца — я уверен в этом! Ты принял бы пытки и страшную смерть — но добился бы своего. Я знаю это. Но этот слизняк… Он криклив, зол и высокомерен. Все признаки слабодушия на лицо. Он ни за что не пошёл бы под топор палача ради достижения цели. И это я точно знал. Так что ты был в полной безопасности, Звезда моя высокая. Но если однажды ты решишь вот так же уничтожить меня своей просьбой — прошу, лучше просто убей меня. Потому что если мы с тобой столкнёмся — мы погибнем оба. Погибнем — но не отступим. Поэтому… уж лучше я. Без тебя всё равно мне не жить. Понимаешь, Мой Принц? Слёзы лились у Хосока по щекам, однако он не плакал… Вот как-то так. Это были слёзы светлые и прекрасные — слёзы смущения, слёзы облегчения… слёзы чего-то, что внутри него закручивало белоснежную вьюгу из странных трепещущих бабочек — и они окружали его сердце и дарили ему свой трепет, обнадёживая, занеживая, лаская его своими крыльями. — У тебя есть тонкая золотая цепочка, Мой Король? — тихо спросил он. — Есть. Я выбрал её ещё в тот вечер, когда ты отказался танцевать для меня… — Это неправда! — возмутился Хосок, отпрянув от альфы. Но, заглянув в его глаза и увидев в них лёгкую любовную насмешку, лишь цокнул. — Я танцевал, но кто же виноват, что тебе не нравятся мои танцы?! — Ты меня понимаешь, — прошептал Намджун, снова прижимая его к себе и легко касаясь губами его виска и щеки. — Понимаешь же? Хосок тихо вздохнул и снова спросил: — Если я подарю тебе кое-что… Обещаешь хранить и никому не показывать? — Я мечтал об этом подарке слишком давно, чтобы позволить хоть кому-то кинуть на него взгляд. — Хосок приподнял брови, а Намджун мягко поцеловал его в чуть надутые губы. — Я так надеялся, что ты подаришь мне это на обряде перед жрецом, но… — О, нет! — возмутился Хосок. — Это дарят один на один! Это… Это только моё и… Он быстро снял с пальца кольцо, сжал его в кулаке и отступил от тут же отпустившего его альфы на шаг. Медленно окинув взглядом лицо Намджуна, он снова поразился тому, каким хищным и прекрасным оно было. Альфа смотрел на него пристально, немного недоверчиво — и ждал. Покорно ждал. Хосок мягко улыбнулся ему, и тут же альфа вдохнул глубоко и выдохнул, восхищённый. — Вот она… — выговорил он. — Вот так… Прошу… Улыбайся мне вот так, мой омега… Хосок протянул ему зажатое в кулаке кольцо, и Намджун подставил свою раскрытую ладонь. Кольцо упало на неё и блеснуло тонким лучиком отразившегося в нём света. — Могу я… Могу я посмотреть?.. — всё ещё глядя в лицо Хосоку, спросил Намджун. Тот кивнул, и альфа осторожно взял кольцо и заглянул на внутреннюю сторону ободка. — Хоби, — тихо прочитал он и поднял глаза на тут же заулыбавшегося Хосока. Это имя… Да, папа тогда сказал, что оно будет всегда с ним и тем, кто узнает его. — Хоби? То есть… Надежда? Хосок кивнул и, стеснительно опустив глаза, тихо попросил: — Когда найдёшь подходящую цепочку, можешь надеть на неё и… Он остановился и широко раскрыл глаза, увидев, как Намджун снимает одну из цепочек, что украшали его шею, продевает её в кольцо и надевает обратно. На несколько мгновений альфа задержал кольцо в широкой ладони — а потом бережно спрятал его под одежду. — Иди ко мне, Хоби, — тихо позвал он, и Хосок снова нырнул в его объятия, обнимая крепко-крепко за шею. — Я клянусь беречь и защищать тебя, Хоби. Я клянусь никогда не разжимать рук, не отпускать тебя. Я клянусь, что перестану быть монстром и стану для тебя настоящим принцем из той самой… — Ты никогда не был монстром! — прервал его Хосок. — Никогда! Ты и был тем Принцем с ледяным сердцем. Понимаешь? — Намджун молчал, и Хосок нетерпеливо мотнул головой. — Понимаешь, у Принца было ледяное сердце, но оно было живым, потому и смогло оттаять. У монстра никогда и не было сердца! Понимаешь? У него не было возможности стать добрым и полюбить, как полюбил Принц! Он умолк, внезапно поняв, что именно только что сказал, а Намджун прижал его крепче и прошептал тихо-тихо: — Ты прав… Ты так прав, мой Хоби. Я люблю тебя. Полюбил за твоё отчаяние и способность идти до конца. За то, что не отдал себя на поругание, спасая свою шкуру, и почти прыгнул с того балкона. За то, что не сломался, выполняя грязную работу, ни разу не попробовал облегчить себя — прийти ко мне с мольбой, убежать или покончить со всем окончательно — когда думал, что искупаешь грехи отца. За то, что не танцуешь в клетке, что улыбаешься, как солнце, только тем, кому хочешь улыбаться! За наивность и искренность твою, каких не встречал больше ни у кого! За слабость твою — такую пленительно нежную и такую недоступную! Ты заворожил меня! Ты укротил зверя моего — и он не посмел навредить тебе, даже когда вырвался наружу. Ты — моё Солнце, Хоби. Ты — моё счастье. Я безумно тебя люблю. Ответил ли ему Хосок? Что-то он точно шептал, но этот шёпот заглушал отчаянно счастливый и немного испуганный стук его собственного сердца. А в окна галереи светило солнце… Оно садилось, забирая с собой отсветы розового и золотого и оставляя на небе сумрачную мглу. А может, не мглу? Может — сияние той самой звезды, откуда прилетел к Хосоку его Принц? Кто знает. Кто знает…