Быть чьей-то опорой не так-то просто

Мероприятие удалось — на количество угощений, приготовленных родителями в честь окончания финального экзамена, без пяти минут выпускники таращились, раскрыв рты. Две недели стресса были компенсированы украшенным актовым залом и столами, ломящимися от всевозможных сендвичей, фруктов и пирожных с батареями разноцветной газировки. Пока еще не осознавая переход во взрослость, ребята принялись подпрыгивать, издавать победные кличи и неверяще похлопывать друг друга по плечам, донося до сознания, что это все не сон. Улыбки расползались на лицах по мере того, как спадало напряжение от всех пройденных мучений, от зубрежек и бессоных ночей, после тонн учебников и сотен исписанных тетрадей. Всеобщее ликование после ухода экзаменаторов и родительского комитета перешло в ошалелое действо: школьные пиджаки были раскиданы по лавкам, служившим местами для зрителей на время школьных спектаклей; одноразовые стаканчики встречали друг друга с брызгами пузырьков; те, кто взобрался на сцену, воплощал в жизнь все, что приходилось сдерживать во время учебы. Кто-то устраивал бои на картонных упаковках, как на джедаевских мечах, кто-то, завернувшись в занавес, декламировал свое сочинение по литературе, некоторые уже умудрились перепачкаться в креме и бегали по залу, «украшая» лица других одноклассников. Виктор, Карина и Марк обступили старосту и наперебой благодарили их активистку-энтузиастку. Ведь эту идею комитету подкинула она. А спонсировпла, как обычно, ее мать. София, в своей ослепительно белой блузке, застегнутой вверху изящной брошкой, очаровательно улыбалась, принимая восхищенные реплики, и чокалась таким не подходящим ее образу пластиковым стаканчиком. Кто-то добрался до аппаратуры и включил музыку. Затем принялся играться со светом. Актовый зал превратился в танц-пол, на который в первую очередь вытащили Софию, как звезду нынешнего радостного настроения. Задор вместе с мелодией распространился во все уголки комнаты и достиг Микеля, подпирающего на безопасном расстоянии от танцоров стену. Пару минут он мимолетно оглядывал друзей, улыбаясь. Но как только взгляд останавливался на Софии, которая даже в танце выделялась элитарными манерами, Микель становился угрюмым. Он не мог отделаться от ощущения ничтожности, от жалости в чужой показушной игре в благотворительность. Да, он сам выложился на всю на экзаменах, и имел полное право почувствовать праздник души, но… наблюдать за лицедейством было как-то паршиво. Микель немного подумал и решил, что и без его участия навеселяться на славу. Он отлип от камина и устало потянулся за своим костылем, в очередной раз сморщившись от неудобной одежды, напяленной на экзамен дабы «не выделяться» из-за своей особенности. Снисхождения он никогда не искал — гордость не позволяла. Хромой путь до двери был слишком небыстр, чтобы попытка скрыться от Софии увенчалась успехом. — Не любишь веселиться? — раздался в спину ее самодовольный, вызывающий неприязнь, голос. Микель мысленно простонал и обернулся наполовину, насколько позволяла маневренность металлического приспособления: — Не имею привычки оставаться дольше необходимого. Сдача закончена, теперь я хочу отдохнуть. Или тебе тут мало скачущих вокруг тебя? Надо еще калеку приплести? Давно не глумилась? Уже не знаешь как еще… — Что?! Какого черта, Микель! Как ты… смеешь мне такое говорить! Я так старалась для всех, помогала организовать праздник. Верчусь тут, как мышь в колесе развлечений, а ты элементарно не можешь быть благо… — Как мышь? Да ты как принцесса себя вела! И продолжаешь. Выскочка! За все шесть лет ни капли не изменилась! — Да куда уж мне! Понять таких… таких… угнетенных и зашуганных. — Ты просто… Просто оставь меня в покое! Иди развлекайся. — Микель махнул рукой, — Я многого прошу? Занимайся своим бахвальством. Без меня! — Да больно надо. Стараться для одного идиота. Который не только храмой и тупой, но оказывается еще и слепой! Он усмехнулся. Вот и вылез весь фарс. Вот оно, ее настоящее лицо. Если бы не храмота, он бы давно слетел по чертовой лестнице на улицу, на воздух, а не выслушивал истеричные вопли. Вокруг все замолкли, вслушиваясь через музыку в их разговор. Виктор и Марк подскочили мгновенно. За их спинами осторожно приблизилась и Карина со страдальческим лицом. Микель хотел было поубавить свой тон, извиниться и уйти, но ребята принялись отрезвлять своего лучшего друга в попытке унять его категоричность. Хотя бы в благодарность за то, как староста пыталась угодить всем. Им не хотелось проводить праздник без него, ведь все приложили ради такого момента очень много усилий. Но Микеля их наставления только распалили. Он развернулся к ним на здоровой ноге, едва не потеряв равновесие: — Да посмотрите на нее! Она по-прежнему считает вас грязью и не более. Помочь хотела? Да не смешите! Само понятие делать что-то для других ей не знакомо! С каждым словом уши старосты краснели. Но к ужасу Микеля, вовсе не от злости. Страдание залило лицо Софии, переходя на дрожь в приоткрывшихся губах и ниже на подбородок. Ее дар красноречия, когда она бывало унижала простачков, словно низшее сословие, улетучился. Глаза заблестели слишком поздно, Микель не успел осознать, куда заносит его обида. Уже не мог остановиться. Его разогнало каким-то несущимся с гор колесом, он уже не разбирал ни слов, ни дороги: — Да ты даже для собственных родителей заноза. Я вполне понимаю, почему они отселили тебя в отдельную квартиру. Я бы тоже не смог с тобой ужиться. С тобой невыносимо даже рядом находиться! Этой лавиной накрыло девушку так, что она захлебнулась. Сколько сил ей потребовалось, чтобы отвернуть всегда гордо поднятое лицо, на котором теперь, вместо слез, под изумленными изумрудными зрачками потекли нестройные, ветвящиеся по щекам и скулам, потоки разочарования. Осколок разлетевшейся вдребезги катастрофы настиг Микеля в тот момент, когда он увидел потерянные плечи, погребенные под тем, что он только что наговорил. Укол совести достиг его сердца и впился, пронзив настолько глубоко, что Микель позабыл о своей ноге, о зрителях, обо всем осязаемом мире разом. Сквозь пелену сожаления за собственную глупость, он протянул руку к рубашке Софии. Словно чужую руку. Он вскинул ее не чувствуя пальцев. По крайней мере не так остро, как нуждался Софию остановить. Шаг. Очень громкий, в наполненной неправильными смутными звуками комнате. Грохнулся о паркет костыль, и весь пол накренился. От встречи носа с твердой поверхностью защитили две пары рук. Вот только они не успели перехватить попытку бегства Софии. А рука Микеля каким-то образом смогла. Когда он поднял глаза, то увидел, что дотянулся. И сжимал сейчас в пальцах красивую дорогую шелковую ткань. — Не… уходи… — выстонал он, моля свою же дрожащую руку обессиленно не разжаться. «А ты не отпускай,» — увидел он ответ из промокших глаз Софии, после того, как она испуганно обернулась. София подалась назад, за его ослабевающей кистью, перехватывая за предплечье. Она помогла Виктору и Марку поставить Микеля на обе ноги. «Что ты вытворяешь» — с укором смотрели на него парни, но не спешили обкладывать ругательствами за опрометчивый скачок на больной ноге и за то, что портил всем веселье. — Простите… Я не знаю, что на меня нашло. И ты прости, София… Не знаю, что сказать. Эти экзамены, стресс… На меня все давит, даже эта одежда… А сорвался на тебя, хотя ты в этом не виновата. Как мне все исправить? София молчала некоторое время. Микелю хотелось только одного, взять и испариться. Исчезнуть. — Эй, что там происходит? — донеслось с другого конца зала от тех, кто только что заметил столпотворение у выхода. — Ничего, — вдруг крикнула им в ответ София. — Здесь просто кое-кто не умеет веселиться! Девушка быстро стерла с лица следы своего расстройства и сменила выражение лица на такое, будто что-то задумала. — А ну-ка парни, тащите нашего штрафника к столам. Он еще не получил свой пирог в лицо. Но ничего, сейчас мы научим кое-кого «отрываться»! Микель даже не подумал сопротивлятся, когда его крепкими дружескими руками подхватили под мышки и втащили в самый оживленный круг. Его тут же измазали пирожным, затем начали учить пить газировку без рук, держа стаканчик одними зубами. Все время подкалывая и подбадривая. Празднество, казалось, получило второе дыхание. Будущие абитуриенты врубили веселье на всю катушку. А костыль так и остался лежать у двери. До конца вечеринки он Микелю больше не понадобился.