В те времена нас звали иначе

      У Екомизо Масаси кудрявые волосы и нездоровый цвет лица, и про него поговаривают, что он давно болеет туберкулезом. Он дружелюбен и улыбчив, но с ним мало кто общается — из-за слухов о его болезни некоторые предпочитают даже не приближаться к нему лишний раз. А может, дело в том, что он постоянно погружен в чтение и мало на что реагирует вокруг себя, когда читает. Даже во время большой перемены, когда рядом особенно громко и оживленно общаются его одноклассники, он почти не обращает на них внимания — обособленно сидит за своей партой, склонившись над очередной книгой, и от увлеченности не замечает, что грызет карандаш. Он читает детективы и тут же, не отрываясь, рисует на полях страниц запутанные схемы, ставит вопросительные и восклицательные знаки возле некоторых абзацев и жирно подчеркивает наиболее важные предложения. В какой-то момент он может вдруг радостно вскрикнуть и рассмеяться без видимой причины — это всегда означает, что он вычислил преступника, и тогда окружающие смотрят на него с недоумением.        У Эйджиро Огури всегда до блеска начищены ботинки и до скрипа отутюжена одежда, а на его портфеле нет ни единой пылинки. Он безукоризненно вежлив со всеми и при желании способен поддержать разговор практически на любую тему — но еще он очень нервный, а во взгляде его сквозит то ли надменность, то ли очень убедительная ее иллюзия. Возможно, поэтому он всегда один. Его лицо похоже на застывшую маску, и одноклассникам он кажется неискренним; он, впрочем, о них тоже не особо высокого мнения, так что они квиты. На большой перемене он обычно выходит из школы и садится на одинокую скамейку возле спортивной площадки, достает из портфеля книгу и принимается за чтение. Все его книги в идеальном состоянии, и он старается не помять листы даже нечаянно. Что-то написать на странице он может только в том случае, если замечает в тексте опечатку или откровенную (как он считает) неточность — такие вещи ему непременно нужно сразу исправить. Ему нравится концепция «тайного знания», и книги его в основном посвящены различным формам оккультизма. На спортивной площадке все время шумно, но ему это как будто почти не мешает — он вздрагивает и взлетает со своего места лишь тогда, когда неосторожно пущенный кем-то баскетбольный мяч почти пробивает ему череп.        Екомизо и Эйджиро учатся в параллельных классах и видят друг друга хоть и регулярно, но, как правило, издалека, — и дальше дежурных «привет» и «пока» их коммуникация обычно не продвигается.        Первый полноценный их диалог происходит в тот день, когда они оба приходят на первое заседание вновь открывшегося школьного литературного клуба: Екомизо вваливается в кабинет за несколько минут до начала собрания, и оказывается, что единственное свободное место осталось рядом с Огури.  — Привет! Здесь не занято? — Привет. Нет, садись.  — Я что-нибудь пропустил? — Нет. Староста еще не пришел.       Екомизо практически падает на свободный стул и долго пытается перевести дух, держа портфель на коленях. Он явно торопился сюда — и теперь расплачивается за свою спешку: ему всегда становится тяжело дышать даже после короткой пробежки или иной небольшой физической нагрузки. По этой причине он медленнее всех поднимается утром по школьной лестнице и долго не может отдышаться после, например, сильного смеха.        Эйджиро знает все это потому, что чрезвычайно наблюдателен — во всяком случае, так он про себя думает.        Когда грудная клетка Екомизо перестает так вздыматься, он приглаживает свои растрепавшиеся волосы и наконец улыбается: — Не ожидал, что ты придешь на это собрание, Эйджиро-кун.  — Почему же? — Огури спрашивает это больше для проформы, для поддержания беседы, чем из реального любопытства.  — Мне казалось, что ты не очень… интересуешься такими мероприятиями, — Масаси обводит рукой помещение, в котором собралось еще десятка два других старшеклассников со всей параллели. — После уроков ты обычно сразу уходишь домой и редко задерживаешься в школе. А еще, по-моему, ты не слишком часто читаешь художественную литературу, а здесь только о ней и будут говорить.        Это так. Эйджиро действительно считает, что художественная литература в большинстве своем довольно посредственна и вторична — по сути, просто одни и те же архетипы, тропы и прочие шаблоны, перетаскиваемые из истории в историю еще с тех пор, как человечество мало-мальски научилось абстрактно мыслить и внятно излагать свои мысли; когда он это читает, ему зачастую кажется, что он ест пищу, уже много раз пережеванную кем-то до него. Добавки просить не хочется, хочется лишь спросить: «Почему это у меня в тарелке?» — Ты, насколько я помню, больше любишь всякие трактаты про астрологию, алхимию и прочее… паранормальное, — завершает Екомизо, и на словах «прочее паранормальное» его улыбка становится слегка неловкой — видимо, он опасается, что такое определение прозвучит для Огури как-то уничижительно. — Извини, я забыл, как это правильно называется.  — Оккультизм. Это называется оккультизм. — Эйджиро кидает на него быстрый взгляд — уже с чуть большей заинтересованностью, чем прежде. — Ну, или эзотерика. Это, правда, немного разные вещи, но для обывателей между ними все равно обычно разницы нет. В любом случае, мне нравится и то и другое.  — Да, точно! И я еще помню, что раньше про тебя... — Масаси осекается, и его улыбка из неловкой становится уже прямо-таки почти виноватой. — Ладно, это уже неважно.       Огури негромко саркастично смеется — и сам не замечает, как переходит на менее формальный стиль общения: — Ну уж нет, договаривай. Дай угадаю: про меня до сих пор шутят, что я поклоняюсь рептилоидам? И про то, что у меня нет друзей из-за того, что я их всех принес в жертву темным силам? — Ну, если вкратце, то да… Но на самом деле я просто хотел сказать, что помню, как раньше ты ходил по школе с этими книгами прямо в руках, и тогда я часто мог увидеть, что там на обложке. Но потом, видимо, тебя достали все эти шутки, и теперь ты носишь их только в портфеле и читаешь только на улице. Я все время вижу в окно, как ты сидишь там на скамейке на большой перемене.        Оказывается, Екомизо тоже весьма наблюдателен. Эйджиро отдает ему должное.  — Меня не волнуют шутки. Просто… на улице читать приятнее. Никто не мешает, можно подышать свежим воздухом... и так далее.  — Ну да, разумеется, — с серьезным видом кивает Масаси, но в голосе его звучит ирония. — Только на этой неделе я уже шесть раз видел, как тебя там чуть не убило мячом.  — Ты просто слишком много смотришь на меня в окно. — Огури раздраженно дергает ногой в начищенном ботинке и посматривает на настенные часы — когда там уже заседание начнется? — Почему, кстати? Я думал, ты мало интересуешься окружающими.  — Ох. Неужели я и правда выгляжу как человек, который «мало интересуется окружающими»? — Ну, вообще-то да.  — Забавно, — Екомизо задумчиво трет подбородок. — Про тебя ведь тоже можно так сказать, Эйджиро-кун. Может, поэтому я и смотрю на тебя? Кажется, мы с тобой оба мало интересуемся окружающими, зато очень интересуемся книгами.        От этой внезапной прямоты Огури даже теряется немного.       Несколько секунд он раздумывает над тем, что бы ему ответить, и в итоге решает сменить тему на какую-нибудь более нейтральную — но тут в кабинете наконец появляется староста клуба и, прерывая ход его мысли, с почти забавным оттенком торжественности объявляет о начале Первого Заседания.       Масаси устраивается поудобнее и, вскинув голову, принимается вместе со всеми внимательно слушать несколько занудное и затянутое перечисление всевозможных организационных моментов.       Эйджиро слушает вполуха. В голове его, будто в сломанном (сломавшемся?) магнитофоне, раз за разом воспроизводится весь только что произошедший разговор, со всеми интонациями и паузами, от первой реплики до последней... да, до самой последней фразы, сказанной этим кудрявым-туберкулезником-фанатом-детективов-как-выяснилось-тоже-весьма-проницательным.       Огури точно не знает, зачем, в самом деле, сегодня сюда пришел.       Огури не уверен в том, что будет ходить сюда впредь.       Но отчего-то ему смутно, неясно чувствуется, что, если бы его жизнь была художественной книгой, сегодняшний диалог с Екомизо определенно был бы... отправной точкой для развития всего дальнейшего сюжета. И это расплывчатое осознание со странной, неизвестно откуда вдруг взявшейся тяжестью некой роковой неизбежности внезапно камнем придавливает его разум изнутри. — Рад был поболтать с тобой, Эйджиро-кун. Мне было интересно узнать тебя лучше, — произносит Екомизо позже, на прощание, когда они уже расходятся после собрания.       И в его искренней, открытой улыбке, начисто лишенной какой-либо сухой формальности, есть нечто такое, что на короткое мгновение заставляет Огури забыть об ощущении тяжести — и в каком-то нелепом иррациональном порыве неожиданно для самого себя подумать о том, что он, возможно, даже не очень против был бы оказаться в этой художественной книге.       Возможно. — Да. Мне тоже... было интересно с тобой. До встречи, Екомизо-кун.       Знать бы только, что это за сюжет.