Выдох

— Ссссссука!       Очередной стакан разбился о стену и разлетелся сотнями мелких остроконечных камушков, засыпавших уже весь пол в бесконечной клубящейся тьме комнаты. Неопределенно ткни пальцем в эту густоту и, кажется, останешься без руки.       Кроули… Нельзя сказать, чтобы ему не нравилась драма. В последние (когда это вообще началось) столетия он уже не так много ворчал на обсуждение — все такое же одностороннее, но кивал демон настолько искренне, насколько был способен, пропуская большую часть охов и ахов мимо ушей — новинок книг и без того обширной коллекции невозможного ангела. Не то, чтобы он когда-то в этом себе (и не дай кто-нибудь — кому-нибудь еще) признавался, что в редких походах в театры и прослушивании случайно попавшей в оковы внимания змия мелодии, что-то было. И не первый век уже он наблюдал за человечеством: если задуматься, люди всегда любили страдать. Ни одна история со «счастливым финалом» не оставалась без толики такого же разбитого, поблескивающего в свете включенного экрана телефона, стекла. «Привет, мой друг, куда держишь путь? Не выдохнуть, уст не разомкнуть»       Кроули даже как-то… проникся всей этой сутью-мутью, будь все неладно. Он пытался сделать как люди — сначала посчитать до десяти и совершить уже пресловутую глупость. И совершил. Оступился как человек, на ровном месте. Как демон. В конце-то концов! «Повеет от сердца бесчувственным хладом Накроет грустью, теплее лишь рядом» — Ну что я сделал не так?       Надтреснутый голос звучал все чаще, выдавая местоположение его хозяина. Пошевелившись, чтобы взять, кажется, из ниоткуда еще один стакан, мужчина взвыл от оглушительного грохота стеклянных темных бутылочек, давно уже опустошенных и чинно развалившихся на некогда чисто-сером постельном белье, а теперь покоящихся неровной горкой на полу.       Поморщившись, Кроули отопнул от себя последнюю, задумчивым взглядом провожая ее полет на груду и слыша новый звон и стук о пол, скатывающихся друг с друга. «Вальс со смертью Раз, два, три, вертит Тобой беспечно. Никто не вечен. Постой, куда ты? Намечены даты. Никто не вечен, Но пока что не вечер»       Он сделал все по-человечески. То есть буквально. И, признаться честно, не такого ожидал после своих действий. Чего угодно, но не этого.       Во всех историях, с которыми они были переплетены в тот час, случился (пусть и по его мнению) «счастливый конец». А ему — пожинать плоды своих импульсивности и любопытства. Что-то в этом мире не меняется. И проще от этого не становится. «Привет, мой друг, куда держишь путь От тебя не зависит, продолжай слать мне письма»       Ожидание ответа продлилось пару тысячелетий, но почему-то уместилось в пару секунд. И снова. И… снова.       И не было звона в ушах, оглушающего набата сердца, как любят писать в слезливых романах, которые так обожал некто. Обожал и оставил. И еду. Это было бы забавно, укладывайся это в голове.       Стройный ряд мыслей — понятных и логичных, как и образ некогда знакомого на все сто процентов существа, разрушился, сложился башней Дженги. Хотя Кроули был аккуратен, доставая брусок за бруском и складывая из них слова. «Когда в огне пробуждается память Ты сразу поймёшь, для чего нужно падать»       Он сам не понял, как рывком потянулся вперед, сумбурно заглушая собственный крик непонимания и непринятия. Рай снова у него все отобрал. Стабильность утекала решительным взглядом голубых, как отражение неба, глаз. Глаз чел… Ангела, который все решил за них.       Этот поцелуй стал точкой, которой не должен был быть. Все не так! «Я тебя прощаю…»       И приговор прощания оглашен. Такое уже было единожды, но так — впервые. Сдерживать эмоции, чувствуя вкус кофе на губах. Миндаль, овсяное молоко. Белая гадость. «Не смей прощаться, свидимся в вальсе Среди светлых пятен, страждущих без объятий Чуть ниже ключицы, взаперти в грудных спицах Взволнованно бьётся, в ожидании солнца»       Стоять и смотреть в спину без возможности сбежать. Обманчивое спокойствие нахлынуло само, сковав оцепенением похолодевшие пальцы. Они же друзья.       Запомнить образ, запечатлеть эти моменты в памяти, выжечь адским огнем на роговице глаза, если придётся.       Нина. «Я еще не готова, может, позже, когда пройдет время» — полное спокойствие. Чертовы пути, связывающие и так же легко разводящие души в стороны, те самые, которые неисповедимы. И знает ли Бог о том, куда они ведут в своем конце? «Вальс со смертью Раз, два, три, вертит Тобой беспечно Никто не вечен Постой, куда ты? Намечены даты Никто не вечен Но пока что не вечер»       Он гулял по Лондону и не мог найти места ни в одном из шумных закоулков, ставших теперь непривычно чужими и тихими. Мир будто попал в вакуум, подбрасывая опустошенному демону вопросы, ответы на которые были там, куда дорога была заказана. Ничего четче и логичней этих мыслей, рождающихся одна за одной в голове, не существовало сейчас.       Не мог уснуть, забыться чудесным или хоть каким-нибудь сном, чтобы не чувствовать щемящее чувство в груди, пришедшее на смену четко выстроенным мыслям, приведя их в копошащийся, жужжащий рой пчел, заполнившим все сознание до отказа. Чувств не было, а противное ощущение ноющей черной дыры чуть выше середины существа — было. И он мог бы его игнорировать, смотря в потолок хоть сотни лет, пока тот не обрушится ему на голову и не перекроет обзор. Но, но, но. Всегда есть чертово «но»!       Скрипнув зубами, Кроули впервые вспылил, разнеся почти всю недавно отвоеванную квартиру. То, что не было тронуто Шакс за ненадобностью, теперь валялось обломками, торчало из стен, пола и потолка острыми пиками. Лишь кровать под взбешённым змеем чудом уцелела. «Вальс со смертью Раз, два, три, вертит Тобой беспечно Никто не вечен Постой, куда ты? Намечены даты Никто не вечен Но пока что не вечер»       Он уже и не помнил, как перешел на опиум, прокручивая в голове сотни и тысячи раз признание, непонимание, отказ-отказ-отказ, поцелуй (вместивший в себя все естество, рвущееся к любимому созданию даже сейчас) и прощение. Прощение, которое хлестало по черному сердцу больнее, чем хлыст дрессировщика. И не смотря на все, он знал, что представься возможность переписать судьбу, сделал бы то же самое еще раз, даже зная последствия.       Пора было прекращать это добровольное затворничество. Учиться вновь дышать полной грудью, пусть там и не хватало, будто бы, добротного куска плоти. Или души. Непонимание собственных настоящих поступков пришло с развеявшимся в голове дымом, будто с головы сняли полиэтиленовый плотный мусорный пакет. Змей понимал все и ничего, и даже хваленый пережитый опыт вкупе с наблюдениями за грешниками не помогал. — Одного падения было куда как достаточно, — пришлось прочистить горло, возвращая голос из неразборчивого шипения в четкую речь. Предстояло пройтись по знакомым местам, — в момент эфемерная мысль сформировалась в четкую обоснованную цель: Мюриэль могла там все книги уже продать, а то и учинить пожар, с нее станется. Да и Нину с Мэгги можно было проверить, наверное, мимоходом.       В конце концов, Земля осталась на него в эту смену.