Вне времени

–Все так просто- удрученно произносит Достоевский, сам не понимая вопрос это или утверждение. –Все никогда не было просто- тихо усмехается Осаму, хриплым голосом, все сильнее вжимаясь спиной в стену. В комнате висит нерушимая тишина. Она давит на уши и клещами вырывает остатки здравого смысла, не оставляя ни шанса на спасение. Полумрак ее дурманит, лживо окутывая и маня прохладой, заставляя головокружение медленно отступать. Сознание будоражит лишь собственное дыхание, не позволяющее кануть в небытие. Тонкая ткань кофты прилипла к телу, пот пропитал все насквозь. Он сидит на полу, среди лужи крови и трупов. Голова пульсирует, не давая сосредоточиться на чем-то, о чем он уже и не помнит и Осаму кажется, что мир вот вот рухнет. Он заторможено оглядывается, но перед глазами пелена. Ничего не видно, лишь пятна, пятна, пятна крови. Пятна крови и смоляные волосы, обрамляющие худое изнеможенное лицо напротив. Демон прищуривается и ведет головой, жадно оглядывая мучения оппонента и не улавливая в воздухе требуемого удовлетворения. –Ты чертовски прав- наконец говорит он, ощущая как былое превосходство утекает сквозь пальцы. Опускается на колени и смотрит прямо в карие глаза. Дазай жадно ловит каждое его движение, пока Федор аккуратно усаживает его в более удобную позу и замирает, поддаваясь и предвкушая, возможно, самый необходимый момент в своей жизни. Последняя, еле догорающая лампочка мигает и наконец гаснет. Федору кажется, что в темноте кровь на одежде Осаму видна лишь отчетливее. От этого становится слишком неуютно, но он не подает виду. Слишком долго они шли к этому моменту, слишком много жизней положили на кон. – Я..– Осаму осекается, подбирая нужные слова, но не долго, медлить нельзя, действие яда подкрадывается все ближе – мне действительно жаль, все могло быть иначе. –Не могло– улыбается Федор –Не могло- соглашается Дазай, выдавливая кривую ухмылку, но заместо нее вырывается лишь сдавленное оханье. – Жаль что я не узнаю какого действия яд, Николай так старался – где-то за стенами гремит выстрел. – Я обязательно расскажу тебе об этом, позже – шутит дьявол, поправляя мешающую Осаму, прядь волос. Умирать больно, и больно не от того, что это преждевременно, нет, лишь от того, что это неизбежно. Гадко от кровоточащих ран, мерзко от саднящих царапин, отвратительно от слишком равномерно затухающих мыслей и нестерпимо от худого лица напротив. А тишина растекается по всем углам, ведь слова излишни. Все нужное сказано, все необходимое сделано, все мысли обдуманы, а чувства пережиты. Время – все, что осталось, но оно невозвратимо уходит. Тик так, тик так, тик так. Секунды рассыпаются, унося моменты, но этот им неподвластен. Демон вне времени, а время Осаму уже утекло. Холодное сердце саднит и Федор знает – у него секунды еще есть. Но это поправимо, он будет ждать. «А потом? Что потом?» – спросит кто-то. Потом придется долго объяснять действие яда. Достоевский смеется сам над собой, над своей верой, потому, что видит в ней лишь ложь. Песчинки секунд летят в море веков, а запястья сковывает холод. Время есть бог, а бог есть время. Моменты дарованы лишь тем, кому в них нет никакой необходимости, тем, кто тратит их впустую, но стоит это осознать – они будут безвозвратно утеряны. –Люди не любят задумываться. –Жаль, ведь они так много теряют..