sick love

      Четыре, блять, утра. Йен снова напился, — или, может, накурился по примеру никудышной матери, Моники — и теперь Микки вынужден скитаться по всему Чикаго с призрачной надеждой найти его. Чёртов Галлагер!       Хотя, если задуматься: почему Микки вынужден искать Йена? Ему должно быть, откровенно говоря, поебать на то, где и с кем находится рыжеволосый придурок, пошедший по стопам своей не самой благоприятной семьи. Так по какой причине Милкович вместо того, чтобы отоспаться после очередного дня, проведённого в компании нескольких бутылок самого дешёвого пива, что смог найти, бегает по городу сломя голову в поисках веснушчатого внебрачного Галлагера, чтобы…       Чтобы что?       Ответы на вопросы до смешного просты, и они, несомненно, есть у самого Микки, пусть тот и не собирается признаваться в этом: ни себе, ни Йену, ни тем более Мэнди, впрочем, уже давно понявшей всё.       «Ты — тряпка!» — фраза сестры эхом раздаётся в голове Микки с самого отъезда Йена. После его возвращения из армии прошло уже порядка несколько недель, но Милкович никак не может забыть о своей слабости, проявленной в собственном доме.       Слёзы? Какие нахер слёзы? «Микки» и «демонстрировать чувства» — буквально антонимы, которым не место в одном предложении. Но как же так вышло, что Галлагер смог так просто пошатнуть его самоуверенность и ненависть ко всему живому и неживому, пробив на столь запретные эмоции?       Любовь ли это? «Да ни хуя» — ответил бы Микки. «Она, блять, самая» — отрицал бы Йен.       Милкович гневно закуривает последнюю оставшуюся сигарету, желая со всей силы бросить в кирпичную стену бесполезный телефон так, чтобы тот разлетелся на десятки осколков и навсегда стёр из памяти шестьдесят три звонка Галлагеру. Шестьдесят три — и все без единого ответа.       Шестьдесят четыре.       — Сука! — кричит Микки, когда в очередной раз слышит в трубке короткие гудки и порядком надоевший голос автоответчика, и больно ударяет в стену разбитым кулаком, проявив на костяшках очередные кровяные раны.       Последняя надежда остаётся лишь на неприметный клуб во всё том же гетто районе, откуда так давно желает уехать, наверное, каждый проживающий здесь. И ни Микки, ни Йен не являются исключениями.       Милкович тушит тлеющую сигарету подошвой старого ободранного ботинка и, сложив руки в карманы, заходит в здание такой уверенной походкой, что даже у охранника, стоящего на входе, похоже, чисто для вида, не остаётся сомнений в том, что задерживать его бессмысленно. К чему лишние проблемы?       Искать долго не приходится — не так уж и много рыжих парней ошивается в этом заведении, но тридцатилетний мужчина, нагло сидящий на Йене верхом, заставляет Микки яростно сжать кулаки и настойчиво направиться прямиком к ним.       — Съебал, — грубо бросает Милкович незнакомцу, оттаскивая его за шиворот от, по всей видимости, ничего не соображающего Йена, и тот, к собственному счастью, не сопротивляется — просто теряется среди толпы, похоже, в поисках очередного парня помоложе. — Какого хера, Галлагер? — всё с той же интонацией спрашивает Микки, кажется, готовый в этот момент взорваться от злости.       — Ревнуешь, Милкович? — весело спрашивает Йен, которого вся эта ситуация только забавляет.— Ну, иди же сюда, не-педик, — он хлопает по дивану, указывая на место рядом с собой, и коверкает последние слова, сказанные когда-то Микки в ответ на признание Йена. — Только вот «не педики» в жопу не ебутся.       — Да завали, — отмахивается Микки, недоверчиво сощурив глаза. — Я тебя, блять, по всему городу искал! — он всё не прекращает выказывать недовольства, но всё же принимает приглашение Йена и садится рядом.       — Искал? — удивлённо спрашивает Галлагер, приподняв брови. — Волновался, что ли?       Он прекрасно знает, что получит отрицательный ответ. Прекрасно знает, что, даже если и так, Микки не скажет об этом прямо. Не признается в том, что неравнодушен к Йену, даже если на кону будет чья-то жизнь. И Йен настолько привык к этому, что больше не пытается что-то доказать Микки, и теперь Галлагеру больше не будет больно, если Милковичу снова взбредёт в голову хорошенько избить его за его поганый язык и слова о глупых чувствах.       Только вот всё меняется. Как день сменяет ночь, как хорошее настроение затмевает собой плохое, так и ненависть Микки к Йену стала чем-то иным.       И Микки злится сам на себя за это «что-то иное». Милкович буквально никогда и ни с кем не испытывал того, что испытывает с Йеном — ему и мысль в голову не приходила о том, что парни могут быть не только грушей для битья, но и…       Кем?       Как же так выходит, что Микки, ярый гомофоб от макушки до кончиков пальцев, засаживающий грудастым шлюхам до основания, покорно подставляет себя под мужской член и стыдливо краснеет, развернувшись к нему упругой задницей? Мало того, Милкович не только подставляет себя под Галлагерский член — он позволяет целовать себя так, как никому другому. И, стоит уточнить, ему это чертовски нравится.       «Ебучая любовь» — мимолётная мысль-признание заставляет Микки интенсивно затрясти головой, однако это оказывается бесполезно.       — Тебя ебёт? — отвечать на вопрос совсем не хочется, но надо, однако дружелюбности в нём нисколько не прибавляется. — Волновался, и чё с того?       Микки до боли сжимает челюсти и спешно отводит взгляд, чтобы не видеть довольную усмешку Йена, для которого одна лишь фраза значит куда больше, чем может показаться на первый взгляд. Оказывается, Галлагер может доводить не только до сотрясающего оргазма, но и до дрожащих коленок.       Одно предложение заставляет разнервничаться не только Микки; сам Йен, до этого сидящий в полном спокойствии и принятии того, что не доживёт до момента, когда Милкович, наконец, сможет озвучить свои спрятанные в глубине души мысли, неосознанно округляет глаза, зрачки которых заполняют собой теперь почти всё пространство, демонстрируя искреннее удивление. Наверняка, пей Галлагер какой-то очередной алкогольный напиток, подавился бы и, не смущаясь, ненароком заплевал всё вокруг.       Микки больше не говорит ни слова — его раздражает затянувшееся неловкое молчание Йена. Какое, блять, неловкое? Милковичу должно быть чуждо значение этого слова, но не в этом случае. Он, закатив глаза от собственных чувств и эмоций, притягивает Галлагера за красный шёлковый галстук — почему-то единственное, что присутствует на нём из одежды выше пояса — и вопреки всем сомнениям накрывает его губы своими.       Накрывает так нежно и чувственно, что и сам Микки, и Йен вместе млеют от неожиданного порыва, вместе ближутся навстречу друг другу, хотя расстояние и без того не то чтобы большое. Галлагер не знает, сколько ещё продлится нежность Милковича, так что берёт от момента всё: кладёт широкие ладони на талию Микки, прижимая его к себе всё сильнее, пока тот, в свою очередь, хватает Йена за шею и нагло толкается языком внутрь, выбивая из него томный вздох неожиданности и в некотором роде облегчения.       Им абсолютно похуй на многочисленных людей вокруг, на громкую музыку и даже на риск быть замеченными отцом Микки. Единственное, что сейчас имеет значение, — они сами. Йен не ожидает услышать слова о взаимной любви в ближайшем будущем, не надеется даже на то, что Милкович повторит этот момент хотя бы на этой неделе, а потому совсем не желает отстраняться.       Никому из них сейчас не хочется по обыкновению трахнуться в кабинке грязного туалета, дрожа от возбуждения. Обоим сейчас важно лишь одно: быть рядом друг с другом и показывать, пусть Микки всё ещё боится признаваться в этом, любовь.       Вряд ли кто-то когда-то сможет понять, что они нашли друг в друге, и как вообще могли сойтись после неоднократных драк, но Микки и Йен знают наверняка: даже если их отношения не соответствуют общественным нормам и стандартам, они сделают всё возможное, чтобы быть счастливыми. Да, без громких слов о любви, да, без всего того, что положено делать традиционным — насколько это слово применимо в их случае — парочкам, но будут пытаться, несмотря на то, какой конец предназначен им судьбой.