Влюблен по собственному желанию

      Матвеев сидит на одной из скамеек, ожидая в бесконечном потоке метрополитена свой рейс и ощущает, как на плечи давит усталость. Время переваливает за девять часов вечера и пресловутый график «до семи стопроцентно» издевательски хохочет над планами библиотекаря. Хотя, если разобрать по полочкам, у Димы никаких планов, кроме рабочих, не наблюдается уже на протяжении нескольких лет. В его жизни все стабильно и также глухо: дома в коммуналке его ждет короткий марафон с задачей «пробежать соседей и закрыть дверь на щеколду», приветственно кивнуть брату, который вечером горбится над ненавистной стопкой учебников и домашним заданием, приобнять за плечи маму, что ежедневно крутит самодельные цветы из ткани и бумаги. Их, конечно, никто не покупает и изредка в месяц найдутся два-три клиента, не окупающие траты от слова, совсем. Дима улыбнется лучезарно и скроется в своем куске комнаты, которую хоть как-то отгородили для личного пространства. Скроется за хлипкой стеной гипсокартона и почувствует, как внутри что-то гулко ухает, едва ли эхом не раздается от того, как под ребрами пусто. Матвеев смотрит на остановившийся вагон, который идет по нужному маршруту. Смотрит, сквозь музыку в наушниках улавливая звуки торопящихся людей, смотрит и с места себя сдвинуть не может. Домой не хочется и глаза непроизвольно щипать начинает. Вспоминается шумная подруга, убежавшая за ручку с дочкой под конец рабочего дня в машину. Диме только и оставалось, что тоскливо помахать рукой, погружаясь в свое одиночество. Лина — коллега из взрослого абонемента, первый живой человек за долгое время, с которым Дима начал общаться достаточно близко. Лина старше Матвеева чуть больше, чем на десять лет. У нее прекрасная дочь и любящий муж. У Джебисашвили всегда глаза искрятся, когда речь заходит о ее семье или когда Луна приходит в библиотеку к маме. Дима тогда становится временной няней для девочки, будучи ответственным за читальный зал и игровую зону, в которую девочка постоянно тянет парня проводить с ней время, со всей своей детской прытью и неисчерпаемым азартом. И когда его руки касается маленькая ладошка Луны, Матвееву взвыть от боли хочется. Дима больше всего в жизни хотел обрести семью и по иронии судьбы, именно это у него отнимали с самых ранних лет: сначала друг за другом уходили в мир иной бабушки и дедушки, потом их примеру последовал отец и от семейства Матвеевых осталось ровное «ничего», а роль главы семейства легла на маленького Диму, который был самый старший, самый смелый и самый умный. Потом Матвеев вырос и сердце его просило любви. И просило так навязчиво, так рьяно и остервенело, что судьба на наивные просьбы юного Димы вместо стрел Купидона пуляла в самое сердце мечи, заставляя Матвеева захлебнуться собственной кровью. Развод дался тяжело. У Матвеева все планы стерлись, все цели. А три года жизни словно навсегда пропали из памяти. Он не помнит, как пережил этот кошмар и как вообще удалось прийти в себя: только в зеркале Дима стал взрослее, скулы острее, а блеск из глаз пропал вместе с эмоциями. Дима так теряется в собственных мыслях, что не замечает приземлившегося рядом на сидение человека. И только когда этот человек начинает на Матвеева наваливаться, а Дима рефлекторно дергается от испуга, то вмиг сталкивается с реальностью. Нос мгновенно улавливает стойкий запах перегара, которым разит от новоиспеченного соседа, кажется за километр. Дима морщится и съеживаеся. Диме неприятно, когда мужчина находит в нем альтернативу подушки, все сильнее и сильнее укладываясь Матвееву на плечо, поэтому ничего лучше, чем быстро встать со скамейки, парень не находит. Но каково удивление библиотекаря, когда вместе с ним скамейку покидает и незваный гость. Мужчина, больше похожий на безжизненное тело, с отсутствием теплого и, видимо, удобного Матвеева со скамьи сползает быстро и за секунды уже лежит распластанный на грязном полу. — Эй, — Дима наклоняется, пытается лицо спутника рассмотреть на предмет пригодности к существованию. — Вы живы? В ответ Матвеев получает нечленораздельное бурчание и шевеление. Живой, получается. В носу стоит стойкий запах перегара и такой сильный, что непьющему Матвееву нужно минут десять прочихаться, чтобы этот шлейф со слизистой выскрести целиком и полностью. Мужчина этот на сорокалетнего не тянет, но и двадцатилетним его назвать крайне сложно. У него густые волосы спутаны, торчат в разные стороны и грязь с ботинок уличную в себя впитывают. Одежда какая-то зачуханная совершенно и у внезапного человека вид типичного алкоголика — хоть сейчас портрет бери пиши. Вот только Дима не художник, а этот парень буквально к ногам его привалился, еще больше проблем в жизни Матвеева прибавляя. Оставить его на полу — не позволяет совесть, а тащить его на себе у Димы не хватит сил: ни моральных, ни физических. Матвеев щенячьими глазами по сторонам смотрит, то на тело пьяное взгляд бросая, то на проходящих мимо людей, мол: «ну вы разве не видите, что человеку плохо?» и с губ непроизвольно срывается: — Ну помогите кто-нибудь. На зов страдальческий парень рослый оборачивается и с усмешкой обоих оглядывает. Диме очень хочется переложить на героя-спасителя всю ответственность и благополучно уехать домой. Но его планы стабильно разрушаются в который раз за жизнь. Парень за грудки поднимает горе-алкоголика так грубо и резко, что Матвеев даже охает от таких движений. Дима не привык, что к чужим людям можно относиться как мешку с картошкой, без какого-либо сочувствия и этики. Он никогда так к людям не мог относиться. К нему — да, но он сам никогда не мог посметь унижать людей. — Этот твой что ли? Поднимай. Герой на одно плечо взгромождает алкогольное и возмущенно бурчащее тело, а Матвеев вовсе теряется в действиях. Только глазами хлопает и лямку рюкзака сильнее сжимает. — Что? Нет, он тут просто… — Поднимай его, говорю, что встал-то как вкопанный? — парень смотрит грозно, словно Дима виноват во всех бедах и будто он этого пьяного человека на пол уложил. Поэтому Матвеев почти инстинктивно на грозный рык реагирует и под вторую руку хватает. Дима боковым зрением видит затуманенный взгляд серебристых глаз и точеные черты лица. Разве алкаши бывают такими красивыми? Герой доводит, кажется, их обоих до эскалатора, ведущего на выход из метро и оставляет тело на Матвеева, который соображать перестает совершенно. — За дружком своим следи, торчки гребаные, — парень сплевывает себе под ноги, устремляясь дальше по своим делам, а Матвееву кажется, что прямо сейчас ему харкнули прямо в душу. Неужели он выглядит так плохо? Дима прижимает к себе парня, что выше его на целую голову, но слава всем богам, держится на ногах. Прижимает, чтобы не свалился и чувствует обиду, которая встает комом в горле. Что он такого сделал, что его так ненавидит судьба? — Вот надо было тебе именно ко мне свалиться, — Дима изо всех сил пытается быть злым и у него почти получается, но как только взгляд карих глаз сталкивается с мутными серыми омутами, вся злоба сходит на «нет». — Мы с тобой где познакомились? — формулирует что-то вразумительное даже, удивляет. — Ты Тоха, да? — Ого, ты умеешь разговаривать. Матвеев выводит шатающегося парня к стоянке такси все еще надеясь, что удастся передать человека в добрые руки. Высматривает свободную машину и когда со стороны «тела» чувствует сопротивление, то удивляется в который раз за вечер. — Не, я на тачке не поеду. Матвееву хочется взвыть. Он тянет парня за рукав к машине, пытаясь всеми силами, правдами и неправдами усадить спутника в такси и успокоить свою душу. — Пойдем, — тянет еще раз, пока тот упорно пытается обнять дорожный знак. — Садись, пожалуйста. — Если честно, я сегодня пустой. У парня язык заплетается, он самостоятельно на ногах балансирует только за счет столба и Матвеев, вздохнув, тянется к застежке рюкзака: — Сколько до Вашего дома? — Три сотки. Матвеев выуживает из кармана купюры и сначала договаривается с таксистом, а потом возвращается к парню, стабильно за одежду его подтягивая к себе. У парня взгляд исподлобья туманный, тяжелый и голос такой хриплый, вязкой патокой пространство окутывает. Он же, вроде, на наркомана не похож и молодой совсем. Дима искренне недоумевает, как при таких внешних данных можно валяться на полу в метро пьяным в стельку. Дима кое-как усаживает парня и уже хочет захлопнуть дверь, как тот находится с очередной мыслью: — Телефончик, — смотрит на Матвеева, но при этом куда-то совсем сквозь. — Я обязательно верну. — Не надо возвращать. — Не-не-не, тогда я не поеду, — парень рукой касается плеча водителя, приваливаясь к нему из-за отсутствия равновесия и намеревается вывалиться из машины. Вывалиться, судя по всему, снова на излюбленный асфальт. — Шеф, прости. Пошли, я провожу. Матвееву хочется взвыть. — Сидите. Дима усаживает парня и выуживает из кармана листочек с ручкой наскоро чиркая номер библиотеки с мыслью «господи, лишь бы отвязался». Протягивает листок и под вальяжное «поехали» от сероглазого алкоголика, смотрит в след удаляющейся машине.