Стукач

По вытянутому лицу стекала вода, соединяя бледные веснушки прозрачными дорожками. Волосы облепили лоб и виски мокрыми завитками, похожими на водоросли. Кончики лезли в покрасневшие глаза, цепляли длинные ресницы. Худые плечи заметно вздрагивали под чёрной тканью толстовки, но, когда Рома поднял голову, в его взгляде не было страха — только ненависть. Острая, пронзительная, тяжёлая — но Влад не отступил под её напором. Только растянул тонкие губы в усмешке. — Ну чё, крысёныш, будешь ещё стучать? Голос звучал глухо, издалека, с трудом пробиваясь сквозь шум в голове. Глебу казалось, будто он сам только что вынырнул из воды. Сердце стучало в ушах, ладони вспотели, в груди было тесно, словно все органы разбухли и перестали помещаться в теле, но Глеб привычно игнорировал свою реакцию. Лучше так, чем трястись, цепляясь за грязный ободок унитаза, или пересчитывать синяки на рёбрах после стрелки за школой. — Ты чё, оглох? Влад ткнул Рому ботинком в бок. — Иди на хуй. Прозвучало жалко. Рома смотрел прямо, но тихий голос всё равно дрогнул. Влад довольно хохотнул: — Бля, ну ты сам напрашиваешься, — и кивнул Глебу. Глеб сжал в кулак сухие спутанные кудри на затылке, стиснул пальцами влажную от пота шею и жёстко надавил, снова засовывая голову Ромы в унитаз. Влад нажал на кнопку слива. Потом ещё раз. И ещё. Позади раздался утомлённый вздох. Глеб на секунду обернулся и увидел, как Вика демонстративно смотрит на часы. — Вы там долго ещё? — скучающе протянула она и пнула валяющуюся рядом порванную тетрадь. — Я на танцы опоздаю. Её прервало бурление воды, и Глеб почувствовал, как выросло сопротивление тела в его руках, как оно конвульсивно и отчаянно задёргалось. Шея под стиснутыми пальцами и торчащие из-за пшеничных кудрей уши покраснели так сильно, что на фоне белого фарфора казались бордовыми. Глеб с трудом втянул воздух, не желающий втискиваться в слипшиеся лёгкие, и отпустил Рому, не дожидаясь указания. Рома резко выпрямился и упал к ногам Влада, хватая ртом воздух. — Ну и ничтожество, — с презрением прокомментировала Вика. Влад пнул Рому в плечо, наступил ему на грудь, не позволяя встать, и подхватил с пола тонкую тетрадь, покрытую влажными грязными пятнами. — Чё, Ромчик, любишь свои тетрадки, да? — Отъебитесь, уроды, — задыхаясь, выплюнул Рома. Он попытался спихнуть с себя ногу в пыльном кроссовке, но Глеб опустился рядом, вжал колено в живот и схватил костлявые запястья. — На себя посмотри, чмо лопоухое, — откликнулся Влад и с треском выдрал из тетради сразу несколько страниц с расплывшимися чернилами. Формулы, превратившиеся в бессмысленные синие кляксы, смялись в его пальцах. — На, жри свою драгоценную домашку, еблан. Он запихал бумагу Роме в рот, растянув и без того широкие губы, и выпрямился. Глеб продолжал держать, стараясь не слушать беспомощное яростное мычание, не видеть застывшие слёзы в глазах, не смотреть на каплю крови в уголке рта. — Будь ты просто жмот, я бы хуй забил, — важно произнёс Влад. — Но стукачества мы не потерпим, понял? — Ой, что вспомнила! — вдруг воскликнула Вика и подошла ближе. — Когда классуха мою мать вызвала и сказала ей про нас с Глебом, я всё думала, как она просекла. Этот настучал! — она обвиняюще ткнула пальцем в сторону Ромы и посмотрела на Глеба. — Я его рожу в коридоре видела после того, как мы с тобой под лестницей обжимались. Больше некому сказать было. После того случая Вику наказали домашним арестом, и она столько истерик устроила, что в итоге они с Глебом страшно поссорились и разбежались. За это освобождение Рому хотелось поблагодарить, вот только никому не стоило знать, что Глеб радовался расставанию с девушкой. — И нахуя ты распиздел? — грубо выплюнул Глеб, продолжая держать чужие запястья, хотя Рома больше не вырывался. — Наверно, завидно стало. С таким-то ушлёпком, как он, ни одна девка обжиматься не станет. Да ему бы даже Лера не дала, хотя вот уж кому выбирать не приходится, — с каждым словом в голосе Вики становилось всё больше яда. Она выглядела довольной, что одной короткой речью опустила и Рому, и ненавистную одноклассницу. Влад одобрительно хмыкнул и перевёл взгляд обратно на Рому. — Ещё раз стуканёшь на кого-то из нас, так легко не отделаешься, понял? Глеб тебе почки нахуй отобьёт, неделю кровью ссать будешь. Он развернулся и вышел из туалета. Вика бросила взгляд вниз и плюнула в Рому, но не попала и досадливо поморщилась. — Уёбище. — Она посмотрела на Глеба. — Идёшь? — Ща, поссать надо. Не жди. Вика кивнула, достала телефон и ушла, яростно печатая на ходу. Стало тихо. Глеб не двинулся с места. Рома вырвался из ослабшей хватки, вытащил изо рта скомканные листы и вскинул голову. Секунду они смотрели друг на друга, и Глеб впитывал ненависть, которой его окатывали отталкивающие бледно-голубые глаза. Рома весь был светлый, блёклый, почти бесцветный, и только алые губы выделялись ярким пятном. — Отвали, — выплюнул Рома и скинул с живота чужое колено. Глеб отшатнулся, запрещая себе запоминать, как щекочут ладонь сухие кудри, как упирается в палец острая косточка на запястье, как чужое тепло греет ногу через одежду. Отвращение к себе, Роме и всему происходящему затопило с головой, внутренности сжались в тугой ком и словно повисли в невесомости между рёбрами. Глеба замутило, хотелось как можно скорее выйти на улицу и продышаться, но он всё не двигался. Мысли толпились в голове, всплывая обрывками фраз, ни одну из которых он не мог сказать вслух. Я знаю, что ты чувствуешь. Глеб помнил синяки по всему телу и вкус крови, смешанной со слезами, но никто в новой школе не должен был об этом знать. Я не хочу отбивать тебе почки. Он хорошо выучил, что есть только два пути: быть на стороне сильных или прятать ссадины на голове за длинными волосами, чтобы отец не увидел и не добавил за то, что сын оказался таким слабаком. Глеб провёл ладонью по бритому затылку. Он решил любой ценой оставаться на стороне сильных. Прости. Ничто в этом мире не заставило бы Глеба простить тех, кто унижал его в старой школе. И во взгляде Ромы он видел ту же ненависть, которую чувствовал сам. — Если не прекратишь стучать, он тебе стрелку забьёт. — А ты за него драться будешь? Как верная псина, — Рома оскалился, злобно щуря светлые глаза. — Телохранитель ебаный. Он тебе приплачивает или тебе достаточно одного благосклонного взгляда? — Завали, — Глеб толкнул Рому в плечо. — А то что? Ты без его указки даже пёрнуть не смеешь. В глазах потемнело, пальцы закололо от желания врезать как можно сильнее. Глеб схватил толстовку на груди и встряхнул худое тело. — Закрой свой поганый рот, или я тебя с лестницы спущу. Рома вдруг подался навстречу вместо того, чтобы вырваться, и его бледные глаза с дикими расширенными зрачками оказались совсем рядом. Глеба окатило унитазной вонью, но он не мог отстраниться, пойманный в ловушку неожиданной близостью веснушек и алого рта. — И сам полетишь с неё прямо в колонию для несовершеннолетних, — яростно выпалил Рома. Кожи Глеба коснулось тёплое дыхание, и он вскочил на ватные ноги. Сердце стучало в горле, заставив запнуться посреди фразы: — Я тебя предупредил. Он злобно пнул валяющуюся у раковины сумку и вылетел из туалета. Cбежал вниз по лестнице, выскочил на улицу и судорожно достал сигареты, едва завернув за угол школы. — Пиздец, — вырвалось у него, когда прикурить получилось только с четвёртой попытки. — Пиздец, пиздец, пиздец, — выдохнул вместе с дымом. Его ладонь помнила прикосновение пшеничных завитков, пальцы — очертания острой косточки на запястье, а колено — тепло живота. Уголок рта по-прежнему горел, тронутый чужим жарким дыханием. И Глеб знал, что долго всё это не забудет.