За кулисами

— Господи, ну кто делает мюзикл на выпуск? — я наконец расстегнула туфли и устало откинулась на спинку дивана. — Нет бы классику поставить, чтобы можно было в спокойствии отыграть, без покрасневших лиц и сбивающегося дыхания от песен и танцев! Я не хочу, чтобы на финальном, — это слово я выделила голосом и подняла в воздух указательный палец, — спектакле я запомнилась всему универу с разлохмаченными волосами и потекшим макияжем. — Мне, похоже, сразу решили карьеру оборвать, — вздохнула Оля, моя подруга, которую поставили в ансамбль. — Капец, зачем я поступала сюда? Чтобы в массовке прыгать? — Ансамбль создает шоу, — цитируя режиссера, я прикрыла глаза и наугад протянула руку к подлокотнику, где стоял бокальчик с Аперолем. — Ага-ага, я верю в это, но обидно почти всегда на задворках плясать, знаешь ли. Меня вроде и вокалистка хвалит, и хореограф на парах в первую линию ставит, а все равно ничем таким это все не заканчивается. — Я слышала, что Кигирев рассматривает тебя в качестве своей пары, может, наш господин наставник увидит ваши искры и поставит тебя к нему в партнерши в «Блондинках»? — О, — Оля довольно улыбнулась и мечтательно подняла глаза, — Против Кигирева ничего не имею, он симпатичный и милашка такой. Я бы с ним замутила. — Серьезно? Молодой человек актер? Ну, такое себе. Ненадежно. — Зато как романтично! Да и я помню, как к тебе год назад Новицкий клинья подбивал. — Фу, не напоминай! — я скривилась. — Как его вообще сюда взяли? Клоун, а не актер. Он, кстати, до сих пор слова плохо знает. — Вот именно! Пусть его в ансамбль на моё место поставят! Ночные сплетни вперемешку с алкоголем, естественно, не пошли нам на пользу. Особенно я прочувствовала это в гримерке, когда поганые мешки под глазами не замазывались, и даже легкий макияж невероятно старил лицо. Вот тебе и генрепа, просто превосходно! Ладно, я играла многодетную мать, поэтому такой вид даже мне на руку. Зато голова неприятно ныла, и вот это совсем не помогало: я даже распеться нормально не смогла. — Так, Полина, дорогая моя, — в коридоре я наткнулась на режиссера и его мотивационную речь, — давай, соберись. Устрой мне шоу, будь активнее! Хорошо? — Будет сделано, шеф, — выпалила я, натягивая улыбку. Активнее, говорите… До прогона оставалось десять минут, я легла на обеденные стулья, выставленные на сцене и собралась вздремнуть, но не тут-то было. — Мама, — послышалось где-то справа сверху, — мы тут подумали… а почему ты нам никогда не рассказывала, кто наш папа? Мои «дети», то есть первокурсники, играющие детей моих детей, столпились около стульев и пристально смотрели на меня. Вопрос неожиданный, но вполне закономерный: по сюжету я — мать-одиночка, и от кого же мне досталась обуза в качестве неугомонных деток — непонятно. Хотя на самом деле первокурсники попались толковые, мы с ними сразу сдружились. Они стали называть меня мамой с первой совместной репетиции, что почему-то очень умилило. Я медленно поднялась со стульев. — Любопытный вопрос. Вы знаете, дело в том, что я не помню. Увидев мои делано печально-растерянные глазки, «дети» рассмеялись. В этот момент подошла еще одна первокурсница только из другого лагеря — «ребенок» одного из главных героев и, глядя на меня очень хитрым взглядом, сказала: — Полина, я тут спросила у папы, кто наша мама, и он сказал: «Иди к Дженни», — Дженни — имя моей героини. Мои «дети» вытаращились на девочку, потом — на меня и радостно загалдели, одобряя её завуалированную теорию. Я тоже невольно улыбнулась, но так и не нашлась, что ответить. Против Казанцева, который играл отца-одиночку, я ничего не имела: достаточно симпатичный, с чувством юмора, из параллельной группы. Но ходили слухи, что у него есть девушка, да и с другими одногруппницами он общался намного ближе, чем со мной. А еще он же актер… Поэтому нет. — По местам, товарищи! — по громкоговорителям прогремел голос наставника. — Начинаем через две минуты. Репетиция шла на удивление неплохо: режиссер, конечно, ругался, но не так сильно, как мог бы. Свой номер я постаралась отплясать максимально энергично, насколько это было возможно в моем положении, и присела отдохнуть за декорации в ожидании своего следующего выхода. Из-за картонного забора мне было хорошо видно правую сторону сцены, где сидели мои «дети», «дети» Казанцева и сам отец-одиночка. Я зависла, наблюдая, как он говорит какую-то реплику. И вспомнила, что несколько репетиций назад его друг, тоже один из солистов, во время совместной сцены сообщил нам: «Если что, у Юры есть девушка». Тогда я лишь усмехнулась в ответ: «Ну и к чему ты это сказал? И кому?». В тот же день случайно услышала, как моя одногруппница с иронией говорила другой: «Походу, вся женская часть спектакля уже влюбилась в Казанцева». Вот именно, за неимением более смазливых экземпляров девушки решили строить глазки Юре. Ну и зачем мне это надо? Репетиция медленно подходила к концу, оставалось три номера. Солисты в виде песни утешают отца-одиночку, который полностью разочаровался в себе. Так, режиссер молчит, значит, делаем все правильно. Солисты непроизвольно выстраиваются в одну линию на финальном куплете и ободряюще смотрят то на Казанцева, то на ансамбль. В последней строчке ноты самые длинные, поэтому фраза затягивается. Я поворачиваю голову в сторону Юры, он одновременно со мной — в мою, и взгляд внезапно становится долгим, до конца песни. Мягкий свет софитов направлен на солистов, поэтому он очень выгодно подчеркивает черты лица Юры. Я пою и смотрю в его глаза. Такие красивые, светло-голубые, как у меня почти. И улыбается с надеждой, что сейчас мы, главные герои, приведём его в порядок, и все будет хорошо. В голове проносится томное «ё-моё». Песня из мюзикла заканчивается, а в мыслях начинает играть «Я в глаза твои смотрю, я в глаза твои смотрюсь» из «Приключений Петрова и Васечкина». Вот и я вступила в ряды этих влюбленных девочек. Ладно, не влюбилась, но определенно посмотрела на Казанцева по-другому. И как-то это чувство меня расстроило: у нас завтра выпускной спектакль, после которого будет банкет и все, больше не будет ни совместных пар, ни репетиций, ни подготовки этюдов. М-да, так невовремя и совсем не с тем, с кем модно. Вот он вроде и посматривает на меня, и смеется от моих шуток, и «детей» своих посылает ко мне, когда речь заходит о его «жене», но что-то тут не то. В течение мюзикла мы переглядываемся, взаимодействуем, но я знаю, что все это, потому что так надо. На следующий день на обеде перед спектаклем я слышала веселые голоса первокурсников, прикидывающих, какие парочки есть среди солистов. Самым популярным вариантом был дуэт Полина и Юра. То есть я и Казанцев. На каждый такой возглас снисходительно качала головой, но в душе признавалась, что отнюдь не против развития отношений этой пары. Оставалось надеяться, что на самом спектакле у нас будет как обычно достаточно взаимодействий, чтобы потом, когда курсу скинут видеозапись, пересматривать и умиляться. С каждой сценой моё сердце трескалось: он на меня не смотрел. Даже в нужных моментах. На той сцене, где солисты его подбадривают, он дал пять своему другу, а меня удостоил лишь мимолетным взглядом. Да что ж такое… Аплодисменты не смолкали больше десяти минут. Я широко улыбалась, а на душе скребли кошки. Ну и дура, сама, значит, и страдай от своих симпатий. Занавес закрылся. Вот и всё, больше не будет ничего, кроме финального банкета и вручения дипломов. Я с любовью и слезами на глазах оглядывала каждый уголок уже родной сцены, с умилением смотрела на обнимающихся одногруппников и радостно вопящего наставника. Окончательно расплакалась, когда и мои, и казанцевские «дети» подбежали ко мне и обняли меня, поздравляя с завершением учебы. Я сквозь слезы и улыбку желала им успехов и говорила, какие они замечательные. Протирая глаза, заметила, как к нашей компании подошел улыбающийся Юра. Дети, проследив за моим взглядом, начали хитро поглядывать то на меня, то на него и расступились. — Полина, — он протянул мне руку, и я протиснулась сквозь толпу к нему. — Пойдем поговорим. Ты чего ревешь-то? — С универом расставаться не хочу. Да ещё так отыграли здорово, — наверное, у меня смылась подводка и немного потекла тушь, но я точно знала, что мои заплаканные глаза очень красивые, поэтому не сводила взгляда с Казанцева. Пусть смотрит на беззащитную девушку и думает, как ее утешить и защитить. Он улыбнулся, по-товарищески приобнял меня за плечо и повел в коридор с другой стороны сцены. — Полин, ты же будешь в престижных театрах служить, как же там со спектаклями расставаться будешь? — Тогда я буду взрослее, а пока дай мне насладиться последними часами беззаботной студенческой жизни, — слезы медленно высыхали, а душа была просто в восторге. — Ты чего хотел-то? Мы остановились в тихом закутке, и он развернул меня к себе. — Дженни, ты зажгла зал, премия «Лучший номер» точно вручается тебе. — Дженни? Я думала, ты меня воспринимаешь как личность, а не как многодетную мать, — о, даже ехидничать получается, что в моем положении слишком удивительно. — Да ладно тебе. Так, ближе к делу, — он отвел взгляд и вздохнул. Потом опять посмотрел на меня и продолжил: — Полин, ты знаешь… я за время репетиций на тебя как-то по-новому взглянул. — Юр, у тебя же девушка есть, — я невольно попятилась назад. Он лишь рассмеялся: — Да это легенда у меня такая, чтобы не приставали. Все нормально, я не такой дегенерат, чтобы говорить подобное, находясь в отношениях. Короче, Полин… ты мне нравишься. — Казанцев, — губы расплылись в улыбке, — ты мне тоже. Наверное, увидев как Юра Казанцев целует Полину Солнцеву, больше всех, кроме них самих, радовались первокурсники. Хотя только они это и видели, остальные уже убежали на банкет. — Я же говорила, что они мутят, — заговорщицки шептала та самая «дочка» Казанцева. — Пожалуйста! Мне было все равно, что я иду против своих принципов, что мы, вероятно, и не начнём встречаться, что это просто мимолетная симпатия. Но момент был красивый.