Ветер пахнет цветами

наш странный мир из шепотов и бликов дрейфующий в пространстве материк и как туда пробраться, как проникнуть никто не знает, кроме нас двоих

♫ Flёur — Летняя ночь, летящая в пустоте

      Прощаться с Хирако пришлось быстро, не целуясь даже в щеку. Солнце почти зашло за горизонт, сколько времени они сидели у берега, Момо не знала, но знала, что Лиза не стала бы оставлять ее одну, несмотря на требование обратного, и то, что сестра до сих пор ее не нашла, значило лишь одно — ищет не здесь, и не должна увидеть в объятиях сенсея. Отрываться от него было сложно, хотелось вечно качаться в его руках, и это тоже немного пугало — ее тяга к независимости притуплялась, еще немного — и не Лиза, а Момо наденет белый фартук с розовыми сердечками вместо мантии прокурора.       Едва вдали показался отель, Лиза ее нашла.       — Момо! Вот ты где! — сестра подбежала к ней, схватила за плечи, повернула к себе, сердитая, как стая ос. — Что с тобой творится? Куда ты убежала? Что с тобой не так?       — Ничего, — устало отмахнулась Хинамори. — Все уже хорошо. Это нервное, — повторять все прямо сейчас еще раз было выше ее сил. — Может, пойдем ужинать?

***

      На ужине в ресторане отеля все собрались за одним столиком. Нанао выглядела такой же грустной, как ее мать, Нему смотрела в телефон, Рангику наматывала рыжий локон на палец, отчего у ждущего заказа молодого официанта краснели щеки.       Кьёраку поднялся навстречу сестрам.       — А вот и моя прекрасная Лиза-чан! И ее милая сестренка! Как я мог не сразу тебя вспомнить, Момо-чан?       — Извините за путаницу, — она поклонилась, но Кьёраку рассмеялся, махнув рукой.       — Это лучшая путаница, какая только встречалась в моей жизни. Ну, девочки, что вы все такие кислые? Давайте покушаем, вам станет веселее!       Еда всегда успокаивала; на нервной почве Момо могла опустошить весь холодильник, и предложение было как нельзя кстати. Взяв меню, она просмотрела список предлагаемых блюд — в основном это была багамская кухня, как гласила отдельная сноска. Почти везде фигурировала рыба или морепродукты и овощи. Некоторые были особенно экзотическими.       — Суп с улиткой конк, — первой сделала заказ Нему. — Ракушки, запеченные на углях, и пудинг из гуавы.       Поколебавшись, Момо, вдохновившись подругой, выбрала черепаховый суп, запеченных крабов и банановый хлеб. Лиза попросила то же самое. Рангику выбрала более привычные на вид куриный суп с кукурузными лепешками, рис с горошком и фруктовый салат. Кьёраку сказал, что хочет только десерт, многозначительно взглянул на Лизу и заказал жареные бананы с ромом.       На вид черепаховый суп был обычным — никакой целой черепахи посреди тарелки, чего опасалась Хинамори. На вкус мясо оказалось приятным, чем-то похожим одновременно на свинину, курицу и телятину. Момо с удовольствием принялась за еду, понемногу забывая о пережитых волнениях — какая разница, что произошло, если это в прошлом, если это был не ее отец, чего она поначалу боялась?       — У вас же выпускной класс, девочки? — попытался завести разговор Кьёраку. — Куда планируете поступать?       — В Тодай, — Нему с невозмутимым видом съела ложку супа, зачерпнув кусочек улитки. — На факультет естественных наук. А потом получу второе высшее в инженерно-техническом и заодно буду участвовать в исследованиях в области микробиологии и клеточной биологии.       — Серьезные намерения, — поежился Кьёраку. — А вы, Рангику-чан?       — Я… — протянула она, подперев голову рукой. — Я, наверное, все-таки на медицинский.       — Медицинский? — вырвалось у Момо. — Ты же хотела на гуманитарный?       — А, — Мацумото махнула рукой. — Я все равно ради диплома, что туда, что туда… И я буду поступать не в Токийский, а в Киотский, — виновато добавила она.       — В Киотский? — удивилась Нанао. — Почему?       — Потому что, — взгляд Рангику стал мечтательным, — туда Гин поступает. Он родом из Киото, переехал в Токио из-за работы родителей, хочет обратно домой. А я с ним.       — С ним? То есть? — Момо приподняла бровь.       — Закончим учебу и поженимся, — сказала Рангику. — Если за это время друг друга не переубиваем.       — Это еще серьезнее микробиологии! — заулыбался Кьёраку. — Поздравляю, Рангику-чан!       — Сомневаюсь, что договор о браке может быть серьезнее клеточной биологии, — без тени улыбки сказала Нему. — Изучение клеток — то же самое, что изучение всего мироздания, ибо все состоит из клеток. Это наука о жизни и смерти, — в ее глазах отразился фанатичный блеск.       — А куда хотите поступать вы, Момо-чан? — ушел от скучной темы и вероятного девичьего спора Кьёраку       — Тоже в Тодай. На факультет права, — с гордостью ответила она. Шунсуй присвистнул.       — Поразительно. Впрочем, другого я от подруг Нанао-чан не ожидал. Дайте угадаю, Момо-чан, вы хотите защищать невиновных и спасать людей от петли?       — Скорее наоборот. Я хочу быть прокурором.       — Ого, — протянул Кьёраку. — Да вы опасная женщина.       — Не опаснее этой тихони, которая однажды создаст рецепт бессмертия, — Нанао кивнула на поедающую ракушек Нему. — Или вирус смертельной болезни, которая уничтожит человечество. Она выигрывает в Plague Inc. на кошмарном уровне.       Медленно разговор перешел к обсуждению увлечений. Кьёраку пытался задействовать в беседе всех, но госпожа Исе и Лиза отмалчивались, и Хинамори тоже предпочитала заниматься едой.

***

      Утром пришла смс-ка от Ренджи — история семьи Айзенов, оперативно собранная Аконом в формат рассказа.       Айзен Юкитака, как выяснялось, был врачом-терапевтом. Он рано осиротел и рано женился; его жена, Айзен Юко, урожденная Ханагава Юко, не могла иметь детей и у нее постоянно были выкидыши, из-за чего она несколько раз попадала в больницу с нервными срывами. Очевидно, поэтому Юкитака и Юко решили усыновить ребенка, взяв из детского дома маленького Кадзутаку — маленького, но не новорожденного, а пятилетнего. Через год после этого Юко забеременела, беспроблемно выносила и родила здорового мальчика, получившего имя Соуске.       Вся информация основывалась только на фактах, но Акон позволил себе допущение, что братья не любили друг друга и между ними существовало соперничество, потому что с помещением Кадзутаки в психлечебницу все было не так просто. Диагноз ему поставили, словно наспех, вдобавок, так как усыновленный Кадзутака был официально признан наследником, у Соуске был мотив хотеть убрать его с дороги. Он стал опекуном брата после смерти родителей (тоже странной: одновременное отравление угарным газом), и был последним, с кем виделся Кадзутака перед самоубийством — или убийством, поскольку умер тот от передозировки таблетками, которые было бы затруднительно самостоятельно скопить в таких количествах. И, также предполагал Акон, Соуске мог либо иметь свои виды на мать Момо, либо желать зла всем, кто как-либо был близок брату. Возможно, одними изнасилованиями дело бы не кончилось и однажды математик убил бы названную племянницу. Возможно, нет, и все смерти — просто череда совпадений, но лично Акон в такие совпадения не верил.       К сообщению прилагались фотографии. Момо всмотрелась в лица дедушки, бабушки и отца — про последнего в их семье не говорили, избегая даже имени, все фото матери в доме были либо одиночные, либо с бабушкой или подругами, либо с господином Ядомару.       Дедушка выглядел интеллигентным человеком. Он носил очки в прямоугольной оправе и коротко стриг черные волосы. Бабушка, нежная и утонченная, на фото заплела косу; цвет ее волос был немного светлее, чем у мужа. Кадзутака… Момо искала хоть одну общую с ним черту и не нашла — она была копией матери, и это вызывало облегчение.       Удалив сообщение, чтобы не иметь при себе улик (она всегда могла попросить у Ренджи копию текста на бумаге и распечатанные фото, если бы захотела), Момо представила, что удалила не только это, но и всю семью Айзенов, стерев отцовскую линию из своей жизни.

***

      У Хирако никак не получалось уложить все в голове. Что тогда случилось с Момо, он понял поверхностно, перепугался, увидев ее такой, и, хотя немного ответов получил, вопросы оставались. Например, кто такой Ренджи, которого она просила «пробить по базе» Айзена, и почему тот так быстро и легко все выяснил.       Весь следующий день Шинджи продрых в номере — они с Момо договорились видеться через сутки, а делать ему было нечего, кроме как есть и спать. Утром разбудило сообщение:       «Я собираюсь заняться дайвингом на Рифе Победы; можешь случайно оказаться там же?»       «Можешь». Все чаще она называла его на «ты», и каждый раз это согревало изнутри. Они сближались не только телами, но и душами, Хинамори доверялась, подпускала его ближе, и тем ценнее было это доверие на фоне пережитого ею.       Значит, дайвинг… Шинджи не был фанатом плавания и в целом спорта, ходил в фитнес-зал, только чтобы не выглядеть совсем тощим, но даже по телику смотрел только чемпионат мира по футболу и периодически Олимпийские игры, и то под бутылку пива с Кенсеем. Плавать умел, умел драться, но акваланги мало его привлекали — зато привлекала Хинамори, и очень скоро Хирако был в назначенном месте.       Риф Победы, как говорилось в интернете, подходил как опытным дайверам, так и новичкам. Глубина не более двадцати пяти метров, видимость — в сорок метров, особенно в хороший день. Сегодня был хороший, ясный, жаркий, но сухой. Относительно сухой; на улице Шинджи почувствовал себя, как в бане, но дождь не шел и не намечался.       — Привет, — немного смущенно сказала Момо.       — Привет, — Хирако внимательно-цепко осмотрел ее лицо, ища следы слез или прежнего пылающего отчаяния, но не увидел ничего. Спокойная улыбка, привычное тепло в глазах — она горела, но ровно и согревающе. Успокоилась. Так быстро успокоилась; что за выдержка у этой девочки?       — Как ты? — спросил Шинджи.       — Хорошо, — просияла Момо. Добавила шепотом, — Лучше. Подумала, что в море можно нырнуть иначе.       — Тебя что, сестра одну отпустила?       — Она мне доверяет, — Хинамори заправила прядь волос за ухо. Чтобы избежать подозрений, она попросила Рангику пойти с ней, попутно отстав. — И я не одна.              — Да, ты со мной, — он довольно оскалился.       — Нет, для сестры я с ним, — Хинамори указала глазами на идущего к ним молодого темнокожего багамца. Ревновал Хирако всего пару секунд; белозубо улыбнувшись, парень сказал на чистом английском:       — Здравствуйте, меня зовут Кен, я ваш инструктор по дайвингу.       У него был золотой сертификат и множество положительных отзывов клиентов, несмотря на молодость; Кьёраку не зря нанял именно его, они с Лизой уже один раз ныряли вместе с ним и остались довольны. Кен помог Момо облачиться в гидрокостюм и ласты, ловко избегая лишних прикосновений, которые могли бы считаться харрасментом, а Шинджи надел экипировку сам, и Кен только проверил, хорошо ли тот все закрепил.       Вода охватила тело прохладными объятиями. Момо ощутила себя невесомой, будто летела; в детстве ей снились сны о полетах, и это было похожее чувство. Замерла, впитывая в себя всю красоту коралловых рифов, лазурной воды и пронизывающих воду лучей солнца: это был отдельный мир, другой мир, и, наверное, примерно так выглядели чертоги морского бога-дракона Рюдзина…       Мимо проскользили три морские черепахи, слева кружила стайка ярких разноцветных рыбок. Момо подняла голову — и ее накрыла тень; акула, взмахивая мощными плавниками, проплыла над ними, не замечая людей, которые могли бы стать ее добычей.       После они с Хирако отправились поесть в местном кафе. На черепаховый суп он скривился, а Момо, немного подумав, заказала улиток — стало интересно попробовать, в прошлый раз Нему ела их с аппетитом.       — А теперь можешь сказать мне честно? — попросил Шинджи. — Совсем честно. Ты как?       — Странно, — призналась Хинамори. Пересказала ему всю историю — Хирако не перебивал, только хмурился. — И я еще не знаю, что с этим делать. Нужно ли знать Лизе. Хотя, — Момо усмехнулась, — не нужно.       — Будешь тащить этот груз в одиночку?       — Нет, почему же? Я тебе рассказала. Хотя мне и неловко, что ты видел, как я плачу, — Хинамори сжала губы. — Терпеть не могу, когда меня видят плачущей. И терпеть не могу плакать.       — Ты была красивой, — помолчав, сказал Шинджи. — Хотя и плакала.       — Я не про то, как выгляжу.       — А я про то. Ты была… страшная. В смысле, пугающая. И хотя ты хотела броситься в воду, я уверен, что если бы там оказался этот… — Хирако скривился, не желая произносить имя, — ты бы бросилась не в воду, а на него, и убила бы его сама.       Момо посмотрела на свои руки — белые чистые нежные ладони, без единого следа алых пятен, что грезились ей поначалу.       — А я его на самом деле убила, — на грани слышимости произнесла она.       — Что? — опешил Хирако, переспросив свистящим шепотом.       — Ренджи… это мой друг детства. Мы выросли вместе, — заговорила Хинамори так же тихо. — Нас никогда не дразнили парочкой; он был старше и был слишком очевидно влюблен в другую девушку, а я воспринимала его только другом. Может, даже не другом, а братом, которого у меня никогда не было… и до сих пор так думаю, и он, по-моему, считает так же. Хотя у него теперь другая семья. Он присоединился к якудза, когда закончил школу. Поэтому после того, как со мной… случилось это, я позвонила ему. Позвонила, все рассказала, и, — в ее глазах полыхнуло адское пламя, — сказала: убей его. И… дальше ты знаешь. Авария. Несчастный случай. Это официальная версия для полиции.       — Ого, — выговорил Хирако.       — Если ты теперь считаешь, что я плохой человек… я пойму, — Момо отвернулась, глядя на горизонт, где море и небо сливались воедино. Вкус улиток загорчил на языке. Что, если сейчас Хирако скажет, что понимает все, но якудза — уже слишком? Она не сказала вслух, но между строк и так читалось: она намерена и впредь с ними сотрудничать, став прокурором, лишь ради этого отказываясь от своего желания во всем придерживаться идеала.       — Нет, — протянул Шинджи. — Я считаю, что ты удивительный человек.       — А? — Хинамори наконец взглянула на него.       — Сама посуди, какая обычная девушка бы так реагировала? Обычная девушка бы ушла в депрессию, перестала бы доверять людям, стала бы тихой и забитой жертвой мучителя, а что сделала ты? Ты позвонила якудза и быстро решила проблему. И сделала правильно. Конечно, тебе повезло иметь такого друга, но, наверное, даже если бы ты его не имела, ты не стала бы молчать?       — Может, и стала бы, — подумав, сказала Момо. — Чтобы не тратить время, пока учусь. Я бы терпела, но, — она весело улыбнулась, — потом я обязательно притащила бы его в зал суда и отправила на виселицу.       — На виселицу?       — Не так уж сложно сфабриковать показания… теперь ты точно думаешь, что я плохая, — печально добавила Хинамори.       — Да Боже мой, — Шинджи закатил глаза. — Ничего я такого не думаю. Прекращай рефлексировать и ешь своих улиток.       — Зря ты не заказал. Они вкусные.       — Да? Дай попробовать, — Хирако открыл рот. На языке блеснула сережка, и Момо покраснела, вспоминая, как совсем недавно эта сережка касалась ее изнутри.       — Вкусно? — спросила она, скормив Шинджи улитку.              — Ну-у, — он скорчил рожу. — Не вкуснее персиков, если ты понимаешь, о чем я.       Хинамори снова покраснела.       — Ночью, — сказала она, ковыряясь в тарелке. — Ночью на нашем месте. Придешь?       — Ты еще спрашиваешь? — шутливо возмутился Хирако.

***

      Ночной пляж совсем не походил на дневной, ночной пляж был намного волшебнее и сказочнее: звезды прямо над головой, купол черного неба, загадочный сумрак, колдовской лунный свет. Отдельный мир, дрейфующий в пространстве, мир только для них двоих.       Хирако замер перед морем, глядя, как прибой ласкает берег, залюбовался картиной, и не услышал шагов. Со спины обхватили нежные руки, ладошки легли на грудь, губы провели по плечу.       — Давай искупаемся? — предложил он.       — Ты умеешь плавать?       — Умею, но мы не будем плавать.       Взяв Момо за руку, он подвел ее к морю, заводя на глубину по пояс. Она послушно ступала следом; подумала — если он повел бы ее дальше, ко дну, она бы пошла, и сама испугалась своих мыслей. Следовать за ним было будто бы самым естественным на свете, и так же естественно было превращаться в часть одного целого… а убегать не хотелось. Ни убегать, ни возвращать прежнюю полноценную постоянную свободу.       Отпустив ее руку, Шинджи немного отстранился; Момо была уверена — поцелует, подхватит под бедра уже таким привычным движением, возьмет ее прямо здесь — но он широко заулыбался и плеснул в нее водой.       — Ах так? — мгновенно загорелась Хинамори, в ответ зачерпывая пригоршню воды и брызгая в довольную учительскую физиономию. От ответного плеска увернулась, шагнула в сторону — вскоре они брызгались, как дети, догоняли друг друга, смеялись, и Момо забыла, о чем переживала. Рядом с Хирако сложно было о чем-то переживать. Помимо невероятно притягательной сексуальности, он излучал надежную уверенность, безо всяких обещаний защиты и поддержки это было ясно.       Поэтому Момо даже не испугалась, когда случайно поскользнулась — ее тут же поймали.       — Какая ты… — хрипло проговорил Хирако, облизывая губы. — Какая ты…       Рывком он подхватил ее, но в воде ничего делать не стал, только поцеловал, унося на берег к пляжному одеялу. Уложил на спину, развел ее ноги… Хинамори приподнялась на локте.       — Я хочу иначе.       В манге Лизы так делали очень часто, и в последнее время мысль засела в голове, не покидая: как можно себя чувствовать, когда… произнести это вслух Момо бы не решилась, но коснуться каменно-твердого члена через ткань — решилась.       — О, — коротко выдохнул Хирако. — Господи. Девочка моя, ты удивляешь меня все больше.       — Нет? — она провела ладонью сверху вниз.       — Не совсем.       Отведя ее руку, он улегся на спину. Звезды мерцали алмазами, будто смеялись, как звезды Экзюпери, совсем особенные звезды, которые умеют смеяться.       — Теперь… — озвучить это оказалось неожиданно трудно, но Момо сама догадалась — пунцово покраснела, медленно поднимаясь на ноги. Так же медленно опустилась снова, ложась на чужое тело. Лица Хирако она не видела, только чувствовала руки на своих бедрах и язык, скользнувший в разгоряченное лоно.       — Ты же не знаешь, как, да? — он говорил прямо внутрь нее, от чего по всему телу проходили чувственные волны.       — Теоретически, — поддев ткань плавок, Момо стянула их ниже, обнажая член. — Скажешь мне, как… Шинджи?       — Ох, снова запрещенный прием, — он вздрогнул. — Скоро я начну возбуждаться от того, как меня называют по имени.       — Неужели кто-то еще зовет тебя так же? — она дохнула теплом на головку.              — Нет, так — никто… Черт, как же я тебя хочу, — пробормотал он, впиваясь поцелуем в ее лоно. Хинамори, решившись, медленно заглотила его член, действуя интуитивно — глухой стон удовольствия обжег изнутри. Значит, правильно.       — Говори мне, как, — повторила Момо.       — Ох-х… — прохрипели сзади. — Обведи вокруг… Да-а… Глубже… — говоря это, он не прекращал проникать в нее языком и пальцами, пока их тела не содрогнулись одновременно.       Момо видела в свете луны, как ее соки блестят на губах Хирако. Повернув ее на спину, он снова оказался сверху, долго целуя и лаская ее грудь.       — Девочка моя, — сказал, обхватив ладонями ее лицо. — Девочка моя…       — Это запрещенный прием, — выговорила Момо.       — Да? Отлично…       Он вошел в нее, заполняя жаркую пустоту, толкнулся, еще раз, еще — Хинамори вскрикнула, цепляясь за его плечи. Закрыла глаза, растаяла, растворилась — не было больше ее отдельной, были она и он.       Он, она и смеющиеся с неба звезды.