Философия Билла Сайфера

— Ну что, Пайнс, идешь на пересдачу? — едкие слова прилетают в спину. Да, Мэйсон Пайнс, мечта и надежда этого университета, идет на пересдачу. И чего бы вы думали? Философии!       Он блестящий студент. Преподаватели его любят, а одногруппники ненавидят, считая занудой и выскочкой. Какое же удовольствие им доставляет вид растерянности на лице шатена, что впервые за все время обучения не сдал с первого же раза. Многих Уильям завалил, в след унизив их достоинство, но самым прекрасным и смешным для всех стала весть о неудаче Пайнса. — Вы же понимаете, что допустили ошибку? Ужасное обращение с трудами Шеллинга! Природа и свобода не только едины! У вас в голове есть хоть что-то, кроме вихря? Соберитесь, Пайнс! Я услышу от вас сегодня достойный ответ? — Но они ведь едины! Его учение дает нам именно эту версию! — Вы были гораздо прилежнее в начале учебы. Сейчас совсем не стараетесь, не доучиваете материал. Я надеялся добиться от вас понимания, но не могу увидеть даже зубрежки. Неудовлетворительно. Это неудовлетворительно, Пайнс. Буду ждать вас на пересдаче в следующем семестре. Надеюсь, что хоть к этому времени смогу увидеть в вашей голове что-то кроме напыщенности. Вы свободны.       Чертов Сайфер! Он ведь учил, знает! Понимает! Это его профессор, видимо, не разбирается! А еще с докторской степенью! Да это бред!       Не хотелось верить, что в нем играет чувство превосходства, которое растоптал Сайфер. Что это просто недовольство плохой оценкой экзамена.       А ведь когда-то Мэйсон считал его лекции самыми лучшими. Он всегда был требователен к своему предмету, внимателен на лекциях. Никто не мог сидеть у него в кабинете, не слушая материал. Он всегда будто знал ответ. Даже на самые неудобные вопросы сразу давал решение. Хотя именно за это его считали беспощадным демоном всезнайкой. Он всегда был строг к ученикам, но парень получал от этого удовольствие. Ведь столько можно всего у него спросить! И он скажет! Даже не задумается! И казалось, что преподаватель отвечает ему взаимностью, видя огонь в глазах и юношеский азарт. Парень даже подумывал уже бросить языки и изучение других культур. Эмма Коул и ее китайский никогда не будут похожи на пары философии. Она часто сама путается в словах, не помнит, что должна дать студентам. Уильям Сайфер казался Пайнсу всезнающим божеством, который познал все тайны этого мира. И его детское любопытство стремилось к Биллу.       А теперь хочется ненавидеть этого садиста! Если он не закроет философию, то не видать ему стипендии, а значит и денег на жизнь в другом штате. А ехать домой… Дома ужасный университет! Там нет такого уровня знаний культуры, языков, математики, философии… Чертов желтый садюга!       Пайнс также староста своей группы. Поэтому у него есть личный номер этого демона. Раньше он всегда спрашивал даты пересдачи для ребят, а теперь… Сейчас он пишет о датах для самого себя в том числе. — Пересдача будет назначена 9 числа. Время я вам напишу позже, когда согласую с расписанием. Но вас, Пайнс, я со всеми принимать не буду. Ваша пересдача будет 8 вечером. Зайдите ко мне после пар. Если вы хотите соответствовать уровню выше ваших коллег, вам придется работать одному. — Хорошо, мистер Сайфер, я приду. — Подготовьтесь в этот раз лучше. Не хочу снова видеть эти жалкие попытки. — Обязательно.       Кажется, он не может общаться без унижений. Хоть кого-то он считает достойным? Хотелось бы быть таким единственным, добиться его уважения.

***

      Тихий, но настойчивый стук в дверь отвлек блондина от записей в журнале. — Проходите.       В двери стоял зануда-заучка Мэйсон. Взгляд его был уверенным, но ладони потели от переживания. Сдать! Он должен сдать! — А, это вы. Проходите, садитесь.       Пайнс сел на скамью перед доской, ожидая вопросов. Сайфер ходил перед ним из стороны в сторону, внимательно изучая и отстукивая ритм каблуками туфель. — Итак… Поговорим о религии. Возьмем христианство. Что вы можете сказать о любви творения к творцу? — Любовь эта должна идти из души, по собственному желанию. Она не должна быть безусловной. — А что вы скажете о платоновской пещере? — Олицетворяет видимый мир повседневного опыта, где люди как узники пещеры строят свои предположения на основе своих иллюзий. Лишь выйдя в мир они видят истину. — Сейчас я хочу развеить одну иллюзию. Пайнс, ответьте мне на вопрос прошлого экзамена. Вы действительно считаете свободу и природу едиными? — Да. Учение говорит о их противостоянии, но без их желания и воли они в итоге все равно приходят к единению. Это и говорит нам учение Шеллинга. — Тогда скажите мне, почему вы ведете себя так глупо? — Что? Вы о чем? — А разве вам не ясно? Этого нет ни в одной методической, ни в одном учебнике, ни в одном пособии! Везде указано единение и противостояние. Но вы правы в том, что они едины. И я согласен с вашим утверждением, что они в итоге противостояния приходят к единству. Именно это ведущая линия для искусства. — Тогда почему у меня нет зачета? — было приятно слышать похвалу от этого демона. Хотелось больше и больше! Сам Уильям признал его правоту и согласился с ним! Но все же стипендия волновала не меньше… — В прошлый раз вы не смогли мне объяснить свою точку зрения. Это было ужасно. Я бы мог прирять на балл ниже, но иначе бы вы ко мне не пришли сегодня. Вы сдали, Пайнс. — Тогда… Я могу идти? — Конечно.       Только когда Пайнс, подхватив сумку, оказался у двери, он услышал в след: — Да, вы сдали на удовлетворительно. Если хотите выше, то придется еще немного поработать нам с вами лично. Жду вечером у себя.       Ох уж эта дьявольская улыбка… Что ж, он добился расположения философа. Этому можно позавидовать. Только теперь придется точно связаться с философией всю свою жизнь. Другого варианта нет.