Scars and stars

      — Ты когда-нибудь любил?       Златокрылый авиан оборачивается, смотря на своего спутника с хмурицей в глазах. Клонит голову — совсем как птичка; что-то неузнаваемое блестит в его взоре, холодном и напускно-равнодушном.       — Что-что, прости меня?       — Ты когда-нибудь любил? — снова спрашивает Джоэл, весело дергая волчьим ухом и скаля клыки в усмешке. — Или ты всегда груб, как гномий говор, и холоден, как вершины горных хребтов?       Гриан фыркает, отворачиваясь и смотря на представшее пред ними зрелище — эльфийский город, сияющий в своём пламенном великолепии. На водопады, разбивающиеся о скалы, как стекло; на белые башни, пронзающие своими вершинами небеса; на живой зелёный лес, впившийся корнями в землю королевства эльфов и ставший его сердцем и душой.       Птица молчит, притворяясь, что его взор поглощён видом, но пустой взгляд говорит о том, что его разум на самом деле где-то очень далеко, потерянный в спутанной паутине жизни, прожитой им…

ㅤᓭᓵᔑ∷ᓭ

      На его ладонях — слой песка, впитавшегося в кожу так естественно, что без него пробуждение казалось неправильным. В его спутанных волосах — чужая рука, шершавая и грубая, покрытая шрамами, но такая нежная в обращении с птицей, будто в ней был хрупкий цветок. На его спине — знакомая тяжесть; уютное грохотание груди от тёплого смеха и чужая обнажённая грудь, прожженная следами взрывов и рассеченная вихрем клинков, но такая приятная для прикосновения, изучения, поклонения ей.       Мозаика, которую Гриан хотел знать наизусть; коснуться пальцами каждого шрама, проследив дорожку следов, оставленных ему насилием сотни миров, в которых жил ранее его партнер. Он хотел целовать узоры, оставленные ему взрывом крипера, каждым прикосновением губ принося извинение, вбитое жаром на серую кожу; вина никогда не отпускала полностью его дрожащее птичье сердце.       Каждый из шрамов был идеальным и ужасающим одновременно; Гриан боялся боли, которая скрывалась за ними, но любил упрямство, способное держать своего хозяина на ногах даже после столь кошмарных травм. Он любил держать голову на груди, на шраме, напоминавшим солнце, и слушать глухой стук сердца, сбитый барабанный бой, неугасаемый огонь жизни. Любил слушать мурлыканье голоса, напевающего мелодию, и чувствовать, как гудит его грудная клетка от этого хриплого звука.       Гриан жаждал держать его в своих руках, защищая каждой клеточкой своего тела партнера, имени которого даже не мог вспомнить; но он все еще помнил, как трескался и дрожал его прекрасный голос, когда Гриан держал его голову на своих коленях, а он пел колыбельные и незвучно звучащие мелодии, не имевшие смысла, но такие поразительно правильные.       Потому что все в нём было правильным; все, кроме крови на разбитом лице и хрипа за решеткой изломанных рёбер; все, кроме того, что он умер в золотом море и венце кактусов, а Гриан остался жить с его кровью на своих руках. ㅤ       — Нет, — отрезает Гриан холодно, но чувствуется, как его голос дрожит, будто бы секунда — и его сердце взорвется в болящей груди. — Я не знаю слова любовь.

×××

      — Вы когда-нибудь любили, сияние?       Высокий темнокудрый эльф неоднозначно хмыкает, кажется, не сразу понимая вопроса. Его пальцы беззаботно танцуют со стеблями алых и пурпурных цветков в его руках, и он позволяет мелодии вырваться из сосредоточенно сжатых губ, когда цветочная корона восстаёт великолепным узором в его ладонях. Улыбаясь расслабленно, он надевает её на голову своего помощника, вырывая у того грохочущий краткий смешок и вторит младшему и своим мимолетным смехом.       — Что ты сказал, Бидабс? Я не думаю, что расслышал, немного увлекся, ты знаешь, как это бывает!       Мужчина в нелепо ярком зелёном плаще складывает руки на груди, наигранно обиженно хмурясь, и ворчит в ответ:       — Да уж заметил, как не увидеть! — и, смягчаясь, повторяет вновь свой вопрос:       — Вы когда-нибудь любили?       Правитель порывается поправить его вначале, напомнить, что к нему не нужно вежливых обращений, когда они наедине; но, услышав вопрос, он замирает, проглатывая слова.       Зелёные очи странно сверкают, когда он замирает в задумчивости, медля с ответом…

ㅤᓭℸ ̣ ᔑ∷ᓭ

      На его лице была галактика — это Скар помнил точно.       Иногда он поднимал глаза к небу, смотрел на звезды; там блистали далекие созвездия, холодные и безразличные к судьбам простых людей. Скар понимал, почему ими так восхищаются, но всегда чувствовал их чужими себе.       А потом он встретил свою вселенную — и звезды вдруг резко стали близкими, любящими и теплыми.       Потому что он был покрыт ими.       Он смеялся, когда Скар говорил это; считал, что не стоит придавать такого огромного значения его веснушкам, пятнышкам судьбы. Но Скар обожал их и мог бы узнать даже во сне, мог бы составить из крохотных звёзд настоящие созвездия и без запинки их все назвать. Он мог бы вычертить этот узор губами, касаясь поцелуем раскаленной от смущения кожи, вырывая у вселенной хриплый стон и сладкую дрожь; и благословлены были дни, когда его мир позволял Скару проникнуть глубже, увидеть, как Млечный Путь опутывает его спину, сверкает на лопатках, спиралью кружится на острых плечах.       Он любил узор на своём партнере; он знал его наизусть. Иногда ему казалось, что одна только мысль о звёздах на его бледной коже могла осветить его день, наполнить внутренней силой; и когда тяжелая истома и дрожащая ярость угрожали овладеть владыкой, он тянулся к этому воспоминанию, позволяя призраку грохочущего ураганного смеха в ухе успокоить его, а ощущению испепеляющего жара — проникнуть в его грудь, раскаляя уставшее сердце.       А иногда тоска по нему сжигала, оставляя от Скара только лишь угли; но он собирал себя заново, загораясь и полыхая ярче самого солнца от одной лишь мысли о нём. ㅤ       — Я любил, — шепчет правитель, касаясь невесомо горячих капель слез на своих щеках. — Я любил; и я никогда не переставал любить.