Потерян и не найден

      У Фушигуро Мегуми никого нет, кроме сестры. Такая вот ирония.       Вечно пропадающий чёрт знает где папаша — Мегуми на него плевать. Он даже имя его слышать не хочет, не то что вспоминать.       Папаша похоронен в его голове под тяжестью грузных мыслей: в самой непроглядной тьме, куда не досягает и луч света. К чёрту его. Он с сестрой и так нормально живёт. Крыша над головой есть; еды хватает, тепла зимой — тоже. Почти.       Ну, бывает иногда холодно; ну, бывает они спят в обнимку, чтобы не замёрзнуть; ну, бывает приходится иногда сокращать приём пищи, чтобы растянуть её на несколько дней; ну, бывает порой не хватает денег. Всякое бывает, но Мегуми с сестрой держатся. Как будто есть иной выбор, когда жизнь выкидывает такие финты. Тут попробуй только не держаться — с ума сойдёшь только в путь.       А Мегуми всего лишь шесть, а он серьёзен не по годам. Лицо суровое, взгляд хмурый, брови сведены. Ни дать ни взять чем-то недоволен, а чем именно — поди его пойми. Или кем.       Он особо нелюдим: не любит коридоры, забитые людьми до убоя, переполненные классы и толкучку в столовой. Но пуще всего ненавидит быть в центре толпы, которая так и норовит задавить его, мелкого и едва видимого.       Приходится быть очень юрким. Вот он быстро ныряет из угла в угол, лавирует меж плотно идущих людей, выскальзывает из давки и при этом ничего себе не ломает. Ловкость ему от папаши досталась — тот тоже с мастерством ускальзывает от своих обязанностей.       Быть юрким, а местами даже хитрым в начальной школе не учат. Этому учит жизнь. Мегуми, точно губка, впитывает в себя каждый урок, преподнесённый ему на разбитом блюдечке. Жизнь словно говорит ему, чтобы он держал её аккуратно, а то поранится, истечёт кровью и всё. Конец кино. Впрочем, не важно.       Чёрный портфель за спиной тяжёлый, полон толстых учебников и тонких тетрадей с принтом собак. Мегуми любит собак. Каждую готов затискать, но стоически сдерживается. Шестилетка, но шило в причинном месте не играет. Не ребёнок, а мечта родителей, чьи дети успели всё в доме вверх дном перевернуть.       Мегуми не такой: истерики не устраивает и в диких конвульсиях не бьётся. Сестру слушается. Идеальный ребёнок. Почти.       В пенале — две ручки и два карандаша, ластик и замазка. В тетрадях — чернильные разводы и множество перечёркнутых иероглифов. Почерк кривоват, но всё же читаем. Холодный угол в классе и несколько ударов линейкой по нежным мальчишеским ладоням научили его писать разборчиво.       Мегуми — старательный ученик, но весьма тихий. Держится особняком, никого к себе не подпускает и не открывается никому. Сам себе на уме. Ни с кем не дружит, ни с кем не общается. На вопрос сестры «почему» смотрит хмуро, будто у него спросили глупую бессмыслицу, не имеющую даже шанса на существование. А потом пожимает плечами, дёргает уголком губ и говорит, мол, друзья ему не нужны. Он — одиночка.       Мегуми шесть, и он чувствует неодобряюще взгляды, летящие в его спину, точно острые кинжалы. Мегуми не больно, он понимает: это неизбежно. Таких, как он, всегда преследует незавидная судьба изгоев. Крепкие кулаки одноклассников так и чешутся. Он это чувствует, но бровью не ведёт. Всё в порядке, пока к нему не лезут и дают спокойно отсидеть день в школе, а после — быстро свалить домой. И поесть. Конечно же, дают спокойно поесть.       Во время обеда он частенько сидит один на шатком стуле в углу огромной столовой, пьёт апельсиновый сок и жуёт котлету. Она на вкус как резина, но это всё же лучше давних остатков рыбы, что приготовила сестра.       Мегуми шесть, и он сидит в самом конце класса и тянет руку, правильно отвечает, получает похвалу от учителя, выдерживает завистливые взгляды и смотрит всё так же бесстрастно. Учёба ему, несмотря на большие усилия, всё же нравится. Она обволакивает его маленький кипящий мозг и позволяет на время забыть о насущных проблемах.       А проблемы у него сложные, требующие терпения и силы воли. Дома сегодня без ужина. Он с сестрой замотались в школе, забыв купить продукты. Такое бывает, Мегуми всё понимает и ни в коем случае её не винит. Никогда не винит. Он за Цумики горой.       Сестра — единственный человек, который у него остался. Он не может её потерять. Её благополучие он ставит выше своего, хоть и не показывает этого. Даже с ней держится особняком, но в обиду не даёт. Против целой толпы пойдёт, но защитит. Мелкий ещё — сестра понимает, поэтому огораживает его от драк как может, а может она так себе, если честно. Они всё равно настигнут Мегуми. Правда не сейчас, а гораздо позже.       Мегуми всё ещё шесть, и он с недоверием смотрит на высокого худощавого мужчину с чересчур широкой улыбкой, взбудораженным взглядом; белоснежными волосами и длинными конечностями. Чудак, не иначе. Незнакомец говорит с ним так, словно они давно уже знакомы.       Вальяжность, приправленная лёгкой осоловелостью, заставляет застыть на месте и опасливо вперить взгляд. Мегуми знает: с пьяными лучше не шутить, они непредсказуемы, а кулаки у них тяжёлые. У незнакомца с его-то большими ладонями, наверное, даже смертельные. Хватит одного удара. Мегуми почти что съёживается. С сумасшедшими тоже шутки плохи.       Мегуми чувствует напряжение, окисляющее его мышцы, пока в голове проносятся разные мысли о побеге.       А потом чудак говорит о горе папаше, и тяжёлый ком застревает в мальчишеском горле, точно острая кость. Она царапает стенки гортани так сильно, что впору начать харкать кровью. Мегуми придётся привыкнуть к этому ощущению, оно не раз ещё будет сопровождать его.       Ему всё ещё шесть, и его горе папаша, со слов незнакомца, больше не вернётся. Не как в те разы, когда он видел того пару раз в год. Он никогда больше не вернётся.       Мегуми абсолютно ничего не чувствует, кроме глухой пустоты, зияющей там, где должна быть сыновья любовь. Впрочем, всё же немного больно. Такая ирония. Совсем чуть-чуть колет в сердце, будто иголкой. Терпимо. Он переживёт. Просто нужно перетерпеть, а потом станет полегче. Только вот ощущение гвоздей, забитых кувалдой в маковку, никак не отпускает его. И ощущение непроглатываемой кости в глотке заставляет понемногу задыхаться. Но и это пройдёт. Рано или поздно. Главное не думать об «отце», как об отце.       Нет никакого «отца». Есть просто горе папаша, который бросил его, а ему всего лишь шесть. Шесть, и он с сестрой остаётся один в огромном голодном мире, клацающем пенистой пастью с острыми клыками. Они легко прокусят тонкое мальчишеское горло. Нужно держаться.       Мегуми кажется, что с детством — с ясной порой рассвета искреннего веселья, сочащегося из всех щелей, как смола из деревьев, — тоже придётся попрощаться. Такая вот жизнь.       Она не спросит, сколько тебе, здоров ли ты, готов ли к проблемам. Она не предупредит о грядущих трудностях и опасностях. Она внезапно выкинет очередной финт и понесёт бешено на крутых поворотах, как на американских горках — только держись, а то голову снесёт. Мегуми очень старается держаться.       Он резко перебивает незнакомца, когда разговор вновь заходит о папаше. Полученной информации достаточно, чтобы сделать краткий вывод. Больше Мегуми думать о нём не хочет. Пусть шляется, где нравится; пусть живёт, где хочет; пусть волочит свою жизнь, как хочет. С матерью Цумики, которая, к слову, тоже исчезла вместе с папашей. Или пусть живёт с другой какой женщиной, не важно.       На задворках сознания Мегуми всё же желает папаше счастливого пути в горящий котёл. Билет в один конец без права покупки обратного.       А Мегуми, чёрт возьми, всё ещё шесть, и безотцовщина накрывает его с головой, как внезапно сошедшая с гор лавина. Жизнь больно бьёт его по мягким мальчишеским щекам, отнимая самое сокровенное, что может быть у мальчика в его возрасте — право быть ребёнком.       Хотя Фушигуро слишком серьёзный для обычной шестилетки. Подбородок задран, взгляд прямой, почти что пробирающий. Он вперивает в чудака свои большие синие глаза, но держать взгляд он не умеет, нет. Слишком мал ещё для этого. Слишком мал, чтобы переть против этого незнакомца. Слишком взрослый для своих шести лет, чтобы проживать беззаботную пору обычных шестилеток. Они бегают по детским площадкам, играют в игрушки. Энергия из них так и плещет. Энергии Мегуми хватает, пожалуй, лишь на школу.       Кажется, незнакомец это понимает, поэтому опускается рядом на корточки и приспускает на переносицу свои округлые очки, пробирая взглядом. Это — внезапная, незапланированная игра в гляделки. Кто кого.       Мегуми проигрывает.       Небесная голубизна и густые ресницы, похожие на белоснежные пышные хлопья, поражают и заставляет почти что оцепенеть. Он сглатывает и делает пару шагов назад. Чужие глаза словно обжигают его роговицу — настолько они яркие. Ярче и красивее этих глаз он никогда в жизни не видел.       Этого незнакомца Мегуми запомнит навсегда. Высокий, как шпала; белёсый, как выпавший зимой блестящий снег. Но дурной донельзя. Мегуми по его манере держать себя понимает — дурной. С ним проблем не оберёшься.       Но кто же знал, что без него вообще сдохнешь.       Незнакомец тянет губы в очередной широченной улыбке и только раскрывает рот, как его перебивает Цумики.       Она внезапно высовывается в длинное окно на балконе и ласково зовёт домой. Мегуми цепляется за её голос, как за спасательный круг: тут же поворачивается и заверяет, что вот-вот подойдёт. Он не хочет заставлять её нервничать, но почему-то домой не рвётся. Что-то в этом чудаке притягивает, поэтому он лишь придавливает песок подошвой потёртых кед и неожиданно для себя слушает дальше.       На Мегуми выливается слишком много информации: к пропавшему горе папаше присоединяется треклятый клан Зенин, хорошо так положивший на него глаз. Незнакомец тянет что-то про козырную карту, выгодную сделку, охоту. Какой-то перемешанный бред, который Мегуми едва ли понимает, хоть и успевает сделать вывод: сестре это всё не по нутру будет.       Сделка с кланом Зенин, где вишенкой на торте будет Мегуми, не сделают её счастливой. Это ему говорит незнакомец, и неожиданно для себя Мегуми ни чуть не сомневается в его словах. Слепо верит, хоть и хмурится так сильно, что наверняка на переносице останется след.       Мегуми не знает, на кой он с сестрой сдался этому чудаку, но почему-то этот вопрос он проглатывает. Почему-то молчит и позволяет взъерошить себе волосы, позволяет незнакомцу проявить напоследок непонятное ему тепло. Незнакомец уходит, перед этим бросив через плечо фразу, которую Мегуми будет тащить с собой всю дальнейшую жизнь.       Стать сильнее. Сильнее, чем кто-либо, когда-либо.       

***

«прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко»

      От объявления, приклеенного на высокий столб, несёт резким запахом вязкого клея. Мегуми морщит нос, но напечатанный текст перечитывает в десятый раз и пристально смотрит на детализированную фотографию.       Нет, этого мальчика он не знает. Потерялся где-то пару дней назад: не вернулся домой в должное время, перестал отвечать на эсэмэски и брать трубки. Всё по классике.       Мегуми смотрит на фотографию, мокрую от чрезмерного намазанного клея, и понимает: вместо этого мальчика мог бы быть он. Не вернуться домой, выбросить телефон, купить билет в один конец и уехать навсегда. Куда глаза глядят. Вот просто взять и сбежать, бросить всё и всех. Ну, бывает такое настроение, когда хочется всё оборвать — и будь что будет.       Только Мегуми всё бросить не может. И в закат свалить — тоже. Не той породы он. Не из тех, кто готов с места в карьер сорваться, разочаровав близких. Сестра будет переживать; да и спрятаться ему негде. Незнакомец его везде найдёт, даже если он в гроб ляжет и под землю зароется. Да даже если он на необитаемый остров внезапно рванёт — его и там найдут, вернут и… всё.       Цумики будет очень сильно ругаться, но на этом — всё. Незнакомец только понимающе хмыкнет, взъерошит волосы и проговорит будничным тоном «не делай так больше». И это вовсе не угроза, даже не предостережение. Сквозь слова читается сухая констатация факта — «я найду тебя везде». И так до бесконечности. Мегуми потенциально пропадает — его находят, возвращают. Сестра ругает. Конец кино.       Поэтому он не сбегает: смысла в этом нет. А хочется. Уж очень сильно хочется, но не для того, чтобы пощекотать себе нервы или огорчить Цумики, а для того чтобы незнакомец за шкирку вернул его домой, как нашкодившего щенка. Чтобы встряхнул его, надавал подзатыльников.       Его на негативные эмоции вообще не вывести. Никак, абсолютно. Он словно валун на горе, который и десятибалльным землетрясением не скинешь. Тайфуном не сдвинешь и цунами не накроешь.       И это вовсе не дисциплина, хотя казалось бы… Железная выдержка; на резкие выпады даже бровью не ведёт, лицо не вытягивает, губы не поджимает. Даже не хмурится. Порой даже не отвечает, словно не слышит. А порой улыбается так широко, что тошно становится.       Мегуми до трясучки хочется узнать, как много терпения у незнакомца, насколько его ещё хватит. Покладистое поведение Мегуми, о котором мечтают многие родители, постепенно даёт трещину. На смену ему приходит бунтарство — оно кипит в венах, пенит кровь, свистит в голове.       Мегуми десять лет — и, со слов незнакомца, всё только начинается.       Высокого чудаковатого незнакомца зовут Годжо Сатору — имя звучит красиво, с уст слетает складно. Мегуми, конечно же, эмоций не выражает, лишь утвердительно кивает. Комплимент он быстро проглатывает. Как и тот факт, что сам Годжо красив до одури. И не надо быть взрослым, чтобы это понимать. Это поймёт любой, у кого есть глаза и хотя бы капелька вкуса.       Высокий чудаковатый незнакомец по имени Годжо Сатору слов на ветер не бросает. Отвечает за них, как настоящий пацан. Или мужчина. Мегуми не знает, сколько тому лет, но судя по поведению, он из детской поры недавно вылез.       Приходит в дом несколько раз в месяц: приносит продукты, оплачивает счета, даёт деньги, которые Цумики уже без стеснения берёт. Благодарит его, сгибаясь в поклоне. Годжо в ответ лишь машет рукой и широко улыбается. По его беззаботно кинутому «да ладно тебе» Мегуми понимает: денег у того достаточно, чтобы купить частный самолёт или остров.       Мегуми гордо заявляет, что в подачках не нуждается, но как тут возразишь сестре, причитающей, что деньги, продукты и оплаченные счета им очень нужны. Это всё без преувеличения наладило им жизнь. И если горе папаша действительно бросил их на произвол судьбы, то пусть хотя бы Годжо позаботится о них.       Мегуми на секунду думает о Годжо в роли «отца», но быстро отсекает эти мысли. Ни к чему хорошему они не приведут. Нельзя так думать лишь потому, что человек является частым гостем их дома вот уже как четыре года. Вот уже как четыре года он помогает налаживать жизнь, ослабляя её острую хватку на горле.       И тем не менее Годжо даже близко не отец. Вот так. И пускай он быстро нашёл подход к сестре, пускай спелся с ней.       То ли внешность помогла, то ли подвешенный язык, способный уболтать последнего суицидника, то ли всё сразу, но с Цумики он действительно спелся. Расположил к себе, заставил верить ему, не сомневаться в нём.       Всего лишь пара разговоров — и всё. Цумики не такая гордая, как Мегуми. Он косо посмотрит, фыркнет, а после демонстративно закроет дверь с листком, приклеенным к двери, где жирными красными буквами выведено «не входить». Раньше листок не висел. Цумики никогда не нарушала его личное пространство, а вот Годжо…       Годжо даже не стучит: заходит вальяжно, падает на бедно скрипнувшую кровать, раскидывает свои длинные конечности и вздыхает в потолок. Ведёт себя так, точно вагоны всю ночь разгружал, а сейчас только вернулся. И смотрит так довольно, и давит лыбу, и приветливо хмыкает.       — Как делишки, Мегуми?       — Мог бы и постучать, — тянет тот, поджимая губы и отворачиваясь к портфелю.       — Ты бы сразу же закрылся на замок, — пожимает плечами Годжо, рассматривая белые стены, на гладкой поверхности которых блестит россыпь наклеенных звёзд.       Комната у Мегуми красивая: вся в разных наклейках с космической тематикой; возле окна висят постеры породистых собак. Овчарки, доберманы, алабаи. Собаки серьёзные, с ними шутки плохи. Но по ним легко считываешь характер Мегуми.       — Тебе здесь не рады, — отрезает он и тут же поникает, чувствуя на себе чужой пристальный взгляд. Слишком грубо? Пускай. Пусть оскорбится, пусть даст подзатыльник, пусть сделает хоть что-то, отличающееся от мягкой улыбки и слишком понимающего взора.       Пускай поверит в это враньё, потому что Мегуми никого не ждёт так сильно, как Годжо. И не потому, что тот приносит всё необходимое для жизни, а потому что… Потому что, чёрт возьми, скучает. Вот так. Но себе, конечно же — конечно же — не признаётся, нет, ни за что. Это всё побочка его возраста. Скоро должно пройти.       — Обидно вообще-то, — Годжо демонстративно кривит губы, вырывая Мегуми из вязких мыслей. — Я всё сестре твоей расскажу.       Мимо. Всё мимо. Мегуми так мрачно хмурится, что Годжо пробивает на смех. Ну просто маленький морской ёж. Или маленький волчий щенок, который решил показать прорезавшиеся клыки. Да, он точно волчонок. Это наследственное, потому что его папаша тот ещё волчара.       — Да ладно, расслабься, — Годжо машет рукой, а затем тянет очередную довольную лыбу. — Пошутил я. Про Цумики. Наши разговоры только между нами.       Последняя фраза заставляет напряжённые плечи понемногу расслабиться, а хмурое лицо разгладиться. Мегуми молчит, взвешивает слова и, не найдя в них подвоха, кивает. Значит, останется лишь между ними. Прекрасно.       Он вдруг вспоминает, что на днях получил замечание в дневник за кривой почерк. Чем старше школа, тем труднее задания и тем сложнее концентрироваться. Мегуми слишком много думает о ерунде и слишком мало об учёбе.       — Мне нужна подпись в дневнике, — говорит он и тянется к портфелю.       — Зачем?       — Просто нужна подпись взрослого, — Мегуми открывает нужную страницу. — Учителя должны знать, что дневник просмотрен.       — А я тут при чём? — искренне недоумевает. Мегуми кажется, что он просто подкалывает его, но по удивлению, округлившему тому глаза, понимает: ни черта он не шутит.       — Ты взрослый, — безэмоционально ответ иронично отрезвляет. — И ты записан в список экстренных контактов.       — А-а, чёрт, — чешет затылок и поджимает губы. Мегуми старается скрыть очередное явное недовольство. Как он может быть таким беспечным и до ужаса простым. — Точно. Ладно, давай сюда свою книжку.       — Дневник.       — Не важно.       Годжо быстро берёт протянутую ручку, ставит нелепую подпись и снова широко улыбается. Мегуми снова понимает: ни черта тот не серьёзен.       — Мне сделали выговор, — между делом сообщает он, пожимая плечами.       — За что?       — Криво пишу. Путаю слова.       Годжо бросает на него вопросительный взгляд, а затем проговаривает очередным будничным тоном:       — Я тебя понял.       Неужели? И что теперь? Угол или линейкой по ладоням? Или причитания с нравоучениями? Всё хорошо, лишь бы не очередное невозмутимое спокойствие, приевшееся Мегуми прямо в печёнки. Беспечнее человека он ещё не встречал.       У Мегуми на секунду загораются глаза, но лишь на секунду, потому что Годжо, громко потягиваясь, встаёт с кровати и, подмигнув, тут же выходит из комнаты.       След на переносице точно-точно останется.       В этот же вечер Мегуми узнаёт от сестры, что Годжо оставил ещё денег и попросил купить прописи.       Мегуми десять, и он не удивляется, вот ни чуточки. К его сожалению, скребущемуся где-то на задворках подсознания, он начинает привыкать.       

***

«прекрасное далёко, напрасно и далёко бессмысленно жестоко»

      Если тебя бьют — бей в ответ, да так чтобы зубы вылетели. Бей в ответ, чтобы тебя потом боялись бить. Бей так, чтобы колени подкашивались и рёбра ломались. Этому в школах не учат. Там такое строго запрещают, а за провинность — так же строго наказывают.       Этому учит жизнь. Это — её школа.       Чем старше становишься, тем больше проблем. В средних классах — особенно. В них разговоры короткие. Белая ворона — значит отменная груша для битья. Такая ирония. Тебя не трогают, а потом понеслась вода по трубам. И самое гадкое в этом — внезапность.       На задний двор школы мало кто ходит, поэтому в угол зажать там удобнее всего. Мегуми сам не понимает, как так получилось. Просто его позвали, соврали, мол, учитель физкультуры зовёт, а Мегуми поверил, как сопливый мальчишка. Он и есть сопливый мальчишка, которому только-только стукнуло тринадцать, а он уже возомнил себя несгибаемым.       За ошибки дорого платишь. За слепую веру в себя, не подкреплённую ничем весомым — платишь вдвойне.       Одной веры в себя в драке против четверых мало. Тут нужны такие же жёсткие кулаки. А кулаки у тех четверых крепкие, тяжёлые. И бьют они ими очень больно. Прямо в желудок. Мегуми лопатками чувствует холодную поверхность шершавой стены и давит противную тошноту. Тело долго будет помнить боль. Память — возможно, всю жизнь.       В кулаках задир свербит злость и непонятная Мегуми зависть. Они что-то говорят про пижона, порой забирающего того на шикарной тачке. Сирота, у которого из близких лишь сестра. Откуда у него такие крутые связи?       Из всего гвалта Мегуми мало что разбирает, за исключением тачки и пижона. И почему-то за «покровительство» он получает сполна.       Вот его бьют ногой в живот, а вот его прикладывают щекой к мокрому, грязному асфальту. Вот ему разбивают лоб, губу и нос. Вот кровь хлещет, как из фонтана. Вот он съёживается и кряхтит, но в голос не воет. Терпит, гордый.       Терпит не потому, что терпила, а потому, что хрен он покажет свою слабость.       А слёзы всё равно текут из покрасневших глаз, как их ни сдерживай. Мегуми всё-таки рвёт — полощет так, что он едва держится в сознании. И только когда он начинает постепенно отключаться, его, вконец избитого, оставляют одного на промёрзлой земле.       Он лежит там минут пять, десять, двадцать. Полчаса — и не может никак встать. Не может даже пальцем пошевелить — слишком больно. И пока он пытается тщетным образом хоть как-то прийти в себя, погода добавляет вишенку на кровавый торт.       Начинает моросить. Прохлада, ощущаемая собачьим холодом, липко покрывает взмокшее от дрожи тело, заставляя колотиться от студёного воздуха.       На дворе давно уже осень. Дети в резиновых сапогах плескаются в луже, топают ногами, разбрызгивая капли. Ветер поднимает подол осенних платьев, треплет волосы, задувает под края футболок.       Жизнь густится в воздухе, пахнущем озоном только что прошедшего дождя. Плотные тучи затягивают небо, не давая солнцу и шанса высушить мокрые улицы. Всё идёт своим чередом, в своём привычном темпе.       А у Мегуми идёт уже тринадцатая осень. И тринадцатая осень приходится ему очень тяжкой.       Спустя час, собрав всю волю в дрожащий кулак, он всё же встаёт, подбирает портфель и едва перебирает кипящими от боли ногами. Домой он возвращается поздно вечером, когда на улицах начинает дотемна смеркаться. Осторожно заходит в дом, скидывает ботинки и шипит от резких движений.       — Где ты был? — звонкий голос Цумики режет уши. Мегуми неприятно морщится и отмахивается от вертящейся вокруг него сестры. — Я с ума сходила! Думала, с тобой что случилось, а ты… — она, наконец, окидывает его должным взглядом. «Думала, что что-то с ним случилось», а с ним и случилось, чёрт возьми. Мегуми сжимает челюсти и спазматически сглатывает. Сегодня сестра раздражает.       — Ничего, — резко отрезает, заставляя ту потупить взгляд. — Просто ушибы.       — Что произошло? Кто это сделал? — не унимается Цумики, как будто Мегуми и без того мало проблем.       — Не важно, — снова отсекает. — Я хочу спать. Пожалуйста, дай мне пройти.       Мегуми не дослушивает причитания сестры: плетётся в душ, скидывает мокрую одежду и залезает под горячие струи воды, смывает кровь, осторожно ведя мягкой мочалкой по разодранной коже. Утром тело будет ещё пуще разрываться. Мегуми, скрипя зубами, придётся заверить Цумики, что с ним всё хорошо. А после — пойти в чёртову школу и просто не попадаться на глаза тем ублюдкам.       План, конечно, надёжный, как швейцарские часы. Сто баллов из десяти. Жаль выполнение будет хромать на обе ноги, потому что терпеть острую боль Мегуми едва ли может. Сгибается в ванной пополам и горько плачет.       Эмоции накатывают внезапно, накрывают его с головой. Не поддаваться им сложно, они душат его сухой удавкой на шее. Мегуми плачет, выплёскивая всю горечь и обиду наружу.       Ему тринадцать; он избит, ему невыносимо больно. Слёзы смешиваются с водой и текут вниз по щекам. Он впервые так горько плачет. Ни одной слезинки не проронил, когда папаша свалил, а тут прямо водопад из глаз — того и гляди из слёз ванную наберёт.       Впрочем, долго Мегуми так не рассиживается. Показывает характер, даже едва держась на ногах. Соскребает остатки сил и всё же берёт себя в руки: выключает воду, надевает стиранную, тёплую одежду и выходит из душа.       Легче ни черта не становится.       И не потому, что сестра грозно на него смотрит, сложив руки на груди, а потому что рядом с ней стоит Годжо и оценивающим взглядом обводит Мегуми с ног до головы.       — Я позвонила Годжо-сану, — Цумики опережает его вопрос. — Поговори хотя бы с ним, если не хочешь со мной.       Мегуми так сильно рдеет в щеках, что они вот-вот загорятся. Он слишком сильно устал от всего этого цирка, поэтому не пререкается, даже слово не говорит. Просто идёт в свою комнату и хлопает дверью, тем самым выражая своё недовольство. Садится на кровать, скидывая тапочки, и ни чуть не удивляется, когда слышит скрип двери. Её он, конечно же, не закрывает. Толку-то? Ломиться будут, как в занятой туалет на заправке.       Либо сестра, либо Годжо.       — Выглядишь паршиво, — потрясающая констатация очевиднейшего факта. — Двинься.       Ну конечно же, Годжо.       Мегуми не сопротивляется: осторожно, сдерживая шипение, отползает в сторону, позволяя тому плюхнуться рядом. Места становится очень мало — Годжо занимает собой практически всё пространство, но у Мегуми просто нет сил пересесть.       — Рассказывай.       — Что тебе рассказать?       — Кто, за что и почему.       — Никто, — отрезает Мегуми, отвернувшись к окну. Смотреть на Годжо у него тоже нет сил. Ни моральных, ни физических. Да и духу не хватит сейчас, а для переглядок с Годжо боевой дух должен быть на сотке.       — Ты сам себя избил? Белочку словил, что ли?       Мегуми болезненно хмурится, сжимает челюсти — они того и гляди треснут. На вопрос не отвечает. Может, если молчать — Годжо уйдёт.       Хотя, признаться, в душе Мегуми радуется такой реакции. Уже не беспечность, а вовлечённость. Голос твёрдый, не отчётливый. Теплом не веет. Мегуми хочется посмотреть, как далеко можно зайти.       — Тебе-то что?       — Мне — ничего. Тебя же избили, а не меня.       Мегуми насупливается, складывает руки на груди.       — Интересный вид из окна, да? На грязную стену-то прям обсмотреться можно.       — Чего ты хочешь? — резко спрашивает, повернувшись. Долго его запала не хватает — чужой взгляд обжигает огнём. Годжо смотрит словно в душу заглядывает, переворачивает там всё вверх дном. Рукой тянется к сердцу, сжимает его, горячее, пылко бьющееся в руке. Мегуми у него весь как на ладони. Чересчур открытый, даже когда закрывается от него на тысячу замков.       — Узнать причину.       — Ты.       — Я?       — Ты — причина, — он поджимает губы и отзеркаливает пристальный взгляд. Боевой дух он подбирает из крохотных остатков. Их хватает, чтобы вгрызться в радужку, в зрачок, в зрительный нерв. — Ты забираешь меня из школы, когда тебе угодно. Ты приезжаешь на крутой машине с личным водителем. Ты носишь мой портфель. Ты…       У Мегуми спирает дыханием. Он на секунду прерывает длинную речь, заправленную душащими эмоциями, но в следующее мгновение продолжает:       — Ты ошиваешься в доме. Мчишься сюда по первому звонку сестры. Что тебе надо? Подумаешь избили, — Мегуми сквозь боль садится на кровати и тычет пальцем в чужую грудь. — Избили и избили. Какое тебе дело? Что, пойдёшь в школу и изобьёшь их? Или, может, с учителем поговоришь? Или… Или ты меня…       — Или я тебя что? — Годжо вскидывает одну бровь, наклонив голову.       «Или ты встряхнёшь меня за шкирку и прочитаешь длиннющую лекцию о том, как плохо драться. Или ты разочаруешься во мне, что я позволил себя избить таким паскудным образом. Или ты смеришь меня презренным взглядом, встанешь и уйдёшь», — лихорадочно думает Мегуми.       Он хочет сказать что-то из трёх, но он вовремя затыкается. Боевой настрой постепенно отпускает его разгорячённое тело. Боль вновь напоминает о себе — Мегуми шипит и качает головой.       — Ничего.       — Всё сказал?       Молчит, скосив взгляд в пол. Далеко не всё, но важные на сегодня пункты всё же озвучил.       — А теперь послушай меня, — тянет Годжо и встаёт с прогнувшейся под его весом кровати. Он подходит к шкафу, достаёт оттуда аптечку и возвращается обратно, опускаясь рядом на корточки.       — Я…       — Послушай, — чуть громче отсекает он, заставляя Мегуми замолчать и действительно послушать. И пускай недовольно супится, пускай раздражается. Годжо это не волнует. Мегуми это по его лицу видит. — Тебя избили лишь по двум причинам, — он льёт остро пахнущий спирт на ватный диск и осторожно прикладывает его к ссадинам. В чужом ясном взгляде читается хлёсткое «терпи». — Первая причина, как ты и сказал, во мне. Что уж поделать, я не могу остаться незамеченным, я слишком привлекателен.       Мегуми закатывает глаза и едва сдерживает громкое фырканье. Оно выливается в жалобный свист, когда Годжо приподнимает футболку и обмазывает гематомы дурно пахнущей мазью.       — Вторая причина — в тебе.       — И что я сделал не так?       — Дело не в том, что ты сделал, а в том, чего не сделал, — он осторожно перебинтовывает талию Мегуми, промывает раны на руках и клеит пластырь на каждую царапину. — Ты не дал отпор.       — Я… — судорожно сглатывает, — не умею.       — Знаю, — снисходительно говорит Годжо, убирая лекарства в аптечку и поднимаясь.       Мегуми кажется, что Годжо может вытянуть руку и легко дотронуться ею до потолка.       — Я это исправлю, — заверяет тот. — Начнём со следующей субботы.       — Что начнём? — удивлённо спрашивает Мегуми.       — Учиться давать сдачи.       

***

«мои шипы стали моим оружием»

      Холодный пол паркета прошивает позвоночник острой болью. Колени подгибаются, дыхание перехватывает. Мегуми весь выжатый; в мокрой от пота футболке, с взъерошенными волосами, с ссадинами на лице, заклеенными пластырями.       У Мегуми окисляются мышцы и двигать ими становится больно. Но не так, как в прошлый раз. Всё же терпимо. Годжо щадит его: бьёт не в полную силу, но её всё же достаточно, чтобы сбить с ног и впечатать лицом в грязный пол.       — Я снова победил, — безэмоционально говорит он, подходя ближе. Он даже не вспотел за все эти семь раундов, а вот из Мегуми можно выжать целое ведро. — Вставай.       — Мне тебя никогда не победить, — очевидный факт, не требующий констатации, но Мегуми отчего-то его произносит и пробивает Годжо на ухмылку.       — Верно. Но…       — Я должен превзойти не тебя, а их, — отсекает и сглатывает вязкую слюну. — Я это понял.       — У тебя слабое тело, — фраза летит прямо в лоб, как холодная пуля. — Сначала надо укрепить его. Давай-ка пробежку десять километров и пятьдесят отжиманий.       — Сколько? — Мегуми чуть ли не роняет челюсть, понимая, что осилит из этого максимум половину. — Я…       — Не справишься? — Годжо приподнимает бровь и кривит губы. — Может, мне стоит пожалеть тебя?       — Нет, — почти что рявкает Мегуми. Режет яростным взглядом и встаёт с пола. Мышцы гудят, в голове звенит, со лба течёт пот. — Я сделаю это.       И ведь делает. Валится с ног, но делает. Мегуми всего лишь тринадцать, а он вот уже как два месяца тренируется с Годжо. Прогресс маленький, но он есть. Тело приобретает форму, постепенно нарастает мышечная масса. Мегуми медленно, но верно идёт к своей цели.       Годжо гоняет его до изнеможения, заставляет тягать штангу, бить по боксёрской груше. Спарринговаться с ним. И каждый раз валит Мегуми на лопатки.       Но он снова и снова лезет в бой. И так до бесконечности, до последнего вздоха, пока просто не отключается на руках Годжо от бессилия.       А тот ловит его, мокрого и выжатого досуха, и без иронии шепчет, что доволен им. Или это Мегуми кажется, или это слуховые галлюцинации. Или это правда, в которую он едва ли может поверить. Едва ли, потому что в следующее мгновение он всё же отключается, повисая на чужих крепких руках.       

***

      — Держи взгляд, — цедит Годжо, крепко держа Мегуми за подбородок. — Держи, не отворачивайся от меня.       Они сидят на полу. Годжо в личном пространстве Мегуми, держит его за затылок, а сам соприкасается с его лбом и смотрит. Вгрызается в него взглядом, как голодный зверь в свежее мясо. Гасит только в путь. Мегуми пытается не отвернуться. Сидит красный как рак, того и гляди вспыхнет.       В первую настоящую переглядку Мегуми отвёл глаза через пару секунд, а сейчас держится. Вперивает свои синие глаза, хмурится, сводит зубы, практически дрожит всем телом от гадкого смущения, но взгляд держит.       Если отвернётся — проиграет в который раз. Он слишком долго был слабым, слишком часто отводил глаза, зарывая себя в стеснение, как в пески. Пора вылезать из панциря, пора учиться выносить давление.       — Хорошо, — Годжо кивает головой, а затем отпускает Мегуми в свободное плаванье. — Держи взгляд, — он отпускает его подбородок, перестаёт держать за затылок и переходит в режим берсерка.       Его глаза загораются так ярко, что у Мегуми сводит желудок в рвотном спазме. Он старается изо всех сил. Так старается, что плакать хочется. Чужой взор режет, прожигает. Того и гляди зрительный нерв испепелит.       У Мегуми кипят мозги, беснуются мысли в голове. Он вспоминает ту четвёрку, оставившую в его памяти несводимый след. Ненависть кипит в его венах, вспенивает кровь, горит в сердце адским пожаром.       Ненависти так много, что он сводит зубы до громкого трения и сжимает челюсти до судорог. Держит взгляд уже почти без труда. В голове всплывает образы: довольные рожи, увесистые кулаки, грудной смех, плевки в лицо.       — Вот так, — подначивает Годжо. — Вот так, молодец. Загаси меня.       Загасить Годжо — миссия невыполнимая, но вот выдержать его взгляд у Мегуми и правда получается. Ярость кипит в нём; внутренние демоны орут, захлёбываются в слюне, ликуют, клацают зубастой пастью. У Мегуми дрожат плечи от напряжения, лопаются сосуды в глазах. Он практически не моргает.       Как же сильно он жаждет мести. Пусть те сгорят, пусть захлебнуться в собственной крови, пусть почувствует то же самое, что и он.       Мегуми кривит губы и понимает: он на грани. Он хочет драть горло от громкого крика, хочет разносить и разбивать, хочет душить, кусать и рвать плоть, как бешеный дикий зверь. Хочет загнать в угол и заставить проглотить зубы, хочет переломать позвоночник.       Придёт день — и Фушигуро Мегуми рассчитается сполна.       

***

      Если тебя бьют — бей в ответ. Терпи, сжимай кулаки, держи стойку, взгляд и удар. Во что бы то ни стало — держи удар. Заглуши противников, пока они не заглушили тебя. Мегуми знает: надо выжидать, следить за плечами, ногами.       Мегуми целится в ноги. Колени гнутся у всех. Годжо уж точно знает. Удар в нос, под подбородок. Мегуми оттачивает эти удары; заучивает лекции Годжо, как мантру. Разбуди во сне — всё по полочкам разложит, по фактам раскидает.       Адреналин в организме делает его сильнее, но в первую очередь сильнее его делает Годжо. Он занимается с ним чуть ли не каждую неделю. Возится с ним, как будто других дел нет. Мегуми это ценит. Правда ценит, но вслух ничего не говорит. Обойдётся. И так тот считает себя дохрена важной персоной. Вот ещё Мегуми будет потакать и без того раздутому самомнению. Но Годжо сам всё понимает без слов. Мегуми ведь очень-очень старается.       И старается так, что искры из глаз летят. Так не гремели небеса, не ревели тайфуны, не сотрясалась земля — как старается Мегуми. Просто наизнос. Он идёт в бой до последнего вздоха. На тренировках и в жизни.       Мегуми отчаянный, пылкий, как разгорающееся пламя на залитом бензином асфальте. Мегуми против четверых. Тех самых. О, тех самых.       Позади стена, впереди — чересчур довольные рожи. Кулаки зудят у всех. Мегуми стирает эти улыбки с лица, как нехрен делать. Бьёт. Больно бьёт, жёстко бьёт. От всей души мутузит. Выворачивает ногу, нанося удар прямо в голову. Бьёт тяжёлым кулаком в солнечное сплетение. Тела ложатся штабелями. Мегуми ликует. Чувство победы оглушает его. Оно закладывает в носу, кружит голову, подкашивает колени.       Четверо просят пощады, четверо получают сполна. Четверо разносят по школе не-слухи о том, что Мегуми опасен. С ним шутки плохи, к нему не подходи, его не трогай — хребет переломает. Одному палец во время драки откусил, другому пробил черепушку, третьему нос отгрыз — так про него говорят.       Мегуми держит задир в страхе: не даёт обижать слабых, косвенно защищая их. Одноклассники, что не могут дать сдачи, надеются на Мегуми, ищут в нём поддержку.       Больше всего он ненавидит несправедливость. И, будучи противоречивым, решая насилие насилием, он всё равно остаётся верен своим принципам.       Мегуми четырнадцать, и ему кажется, что весь мир у него на его ладони. Он один против всех — да легко, да раз плюнуть. Он и сестра. Вдвоём. И Годжо. Иногда.       Мир так быстро течёт, точно песок сквозь пальцы. Мегуми чувствует этот бешеный ритм, но ему нравится. Ему комфортно, ему хорошо. Он ощущает себя самым-самым. И это чувство окрыляет, как самый настоящий наркотик.       Всё идёт в своем темпе, своим чередом.       Он и сестра.       Он и Годжо.       Мегуми знает: всё будет хорошо.       Мегуми не догадывается, что совсем скоро у него не будет никого, кроме Годжо.       

***

      У Фушигуро Мегуми не остаётся никого, кроме Годжо Сатору. Такая вот ирония.       Впавшая в кому сестра — Мегуми хочет выть от боли. Он один. Почти. От Годжо не легче. Он не такой, как Цумики. И пускай он подарил Мегуми множество прекрасных, насыщенных развлечениями дней. Пускай он многому его научил. Пускай он облегчил жизнь.       От Годжо не дождёшься должного внимания, которое ему давала сестра. Та причитала, когда тот дрался. А Годжо это поощряет, приговаривает, мол, так держать, всё правильно, так надо. А на оценки даже не смотрит. Тройки, двойки — да какая разница. Школа создана чтобы учить жизни, а не математике и прочей ерунде. Так он считает.       Только жизни учит он. И учит строго, сурово. Единственное место, где Годжо не игривый, хоть порой широко улыбается и смотрит так тепло. Чересчур понимающе.       Годжо себе не изменяет, а Мегуми уже тошнит от всего этого. Ему больно смотреть на бледную сестру. Ему невыносимо. И самое гадкое — он ничего не может сделать. Годжо тоже не может, как бы Мегуми ни умолял его, тот только качал головой и разводил руки.       Кома Цумики огорчает Годжо не так, как Мегуми. Он держится так, словно ничего не случилось.       Зато теперь он практически всегда ночует в доме. Мегуми внезапно не против. Мегуми пытается заткнуть зияющую пустоту тем, кого когда-то давно терпеть не мог. А сейчас едва ли представляет жизнь без него. Такая ирония.       Ты бесишься, бесишься, бесишься, а потом бац — и прикипаешь.       Прикипаешь к поведению, к повадкам, к взгляду и голосу. Прикипаешь к человеку, без которого бы помер. Прикипаешь, потому что жить без этого человека не можешь. Он становится твоим наркотиком, твоей дозой, твоей ломкой, от которой хочется сдохнуть. Просто потому, что вот так оно бывает.       Просто Годжо оказывается рядом в самый нужный момент. Такой, какой есть — игривый, понимающий, верный своим убеждениям. Он в доме и он, чёрт возьми, рядом.       А Мегуми отчего-то чувствует его так далеко… По ту сторону берега. Они смотрят друг на друга и никак не могут приблизиться. Слишком много воды. Она глубокая — как мысли Годжо. В них не разберёшься. В них захлебнёшься и утонешь.       — Мне так её не хватает, — вдруг говорит Мегуми за ужином, не сдерживаясь в слезах. Он впервые искренне плачет при Годжо. Плачет от горя, от досады, от дикой усталости. Складывает ладони на лице и хнычет в них. Годжо кладёт ладонь на острое, мальчишеское плечо и тихо проговаривает:       — Мне жаль.       Мегуми ничего не отвечает. Он дико тоскует по Цумики, поэтому не сдерживается. Просто не может. Вскакивает и тут же бросается к Годжо. Обнимает крепко-крепко, утыкается лицом в грудь и жарко шепчет:       — Не бросай меня.       Больно. Он перед ним беззащитный, как щенок, что ищет тепла. В груди будто дыру проделали, вынули сердце и сожгли его в одно мгновение. Огонь опалил все внутренности, сжёг душу, превратил всё в чёрный пепел. Это отчаяние сокровенное, явственное, пылкое, как он сам.       Годжо обнимает его, притягивает к себе, опускает голову и целует в маковку.       — Я рядом, — шепчет он.       — Всегда?       Вопрос звучит как просьба.       Годжо молчит. Молчит минуту, две, три. Молчит. А потом тяжко, на выдохе:       — Я постараюсь.       Мегуми хочется выть.       

***

«если бы шанс мне выпал тогда, я бы тебя никогда не любил»

      Мегуми понятия не имеет, что такое ломка из-за наркотиков, зато прекрасно знает, что такое ломка из-за человека.       Ждать его звонка, ждать его дома, проверять каждую минуту часы и радоваться, когда он всё-таки приходит. Когда звенит ключами, закрывает скрипящую дверь и улыбается.       — Прости, я опоздал. Много дел.       Дел у Годжо по глотку. Он уже не такой частый гость в доме. Не так часто тренируется с Мегуми, не так часто видится с ним. Он занимается делами колледжа шаманов. Говорит что-то про грядущее опекунство: покровительство колледжа, директор которого согласился принять Мегуми в «свои ряды».       Теперь он забота другой крыши. Мегуми чувствует жгучее предательство.       Он теперь не забота Годжо. Точнее, он его забота, но не как прежде. Мегуми теперь разделён на два фронта — на подготовку к колледжу и на Годжо, который приходит в дом дай бог два раза в месяц и приносит всё необходимое. Перекидывается с Мегуми парочкой фраз, убеждается, что он в порядке и уходит.       Мегуми уже не маленький ребёнок, чтобы жить с кем-то. Пора понять, что такое взрослая жизнь.       А в пустом доме до ужаса одиноко. Не хватает звучного голоса любимой сестры. Не хватает Годжо. Мегуми упускает момент, когда тот стал так важен ему. Когда из фазы «тебе здесь не рады» перешёл в фазу «я хочу тебя видеть каждый божий день».       И не только видеть. Слышать голос, наблюдать за распаковкой продуктов, за широкой улыбкой, за ясным взглядом, полным небесной голубизны. Видеть его красоту и понимать: в мире нет человека красивее. Нет и никогда не будет.       Мегуми упускает момент, когда эти мысли стали проскальзывать в его голове. В какой момент Годжо стал так дорог ему. Когда его сердце стало болеть по нему.       Годжо часто нет рядом — настолько часто, что Мегуми буквально ощущает холод болезненного одиночества.       Да, во всём виновато одиночество. Ему просто не хватает человека подле себя. Не хватает внимания. Это нормально: нуждаться во всём этом. Так он себе говорит и засматривается на Годжо. Следит за каждым его движением и смущённо отводит взгляд, когда сталкивается с его.       — Всё в порядке? — спрашивает Годжо.       — Да, — врёт как дышит. — Просто задумался.       Заливает ему с три короба. Только голос предательски дрожит, выдавая его с головой. Годжо делает вид, что не замечает этого. Мегуми делает вид, что всё в порядке.       Хотя всё ни черта не в порядке. Он чувствует что-то к Годжо, и это пугает его до чёртиков. Нельзя прикипеть настолько сильно. Нельзя так бесстыдно пялиться, нельзя представлять, как было бы хорошо, будь Годжо рядом. По-настоящему рядом. Не раз-другой в месяц, а хотя бы пару раз в неделю.       Но у Годжо огромный список дел, и Мегуми в этом списке самый последний. Наверное, вспоминает о нём, когда ему напоминают. Хлопает себя по лбу, мол, да, точно, есть же ещё Мегуми. И едет к нему только чтобы поставить галочку в пункте «он здоров».       А Мегуми уже не гонится за негативными эмоциями Годжо. Он просто гонится за ним. Дерётся в школе, а потом сидит вместе с Годжо за партой, выслушивая нравоучения учителя. Мегуми смотрит на того и понимает: он даже не слушает. Только кивает, соглашается, а после отвозит Мегуми домой, взъерошивает волосы и говорит:       — В следующий раз дерись не так сильно.       — Почему?       — Ну, будет плохо, если ты убьёшь их…       — Что будет? — спрашивает искренне и хмурится в привычной себе манере.       — Мне придётся попотеть, чтобы замести следы.       Вот оно как. Замести следы, значит. Годжо допускает убийство задир. Он всё допускает, всё понимает, всё позволяет. Раньше это бесило Мегуми, но теперь ему этого остро не хватает.       Годжо нет рядом, когда Мегуми плачет по ночам от дикой тоски. Годжо нет рядом, когда он готовит вкусный ужин просто чтобы порадовать себя. Годжо нет рядом, когда Мегуми случайно разбивает тарелку и ранит руку. Годжо нет рядом, когда он перебинтовывает её и поджимает губы. Годжо нет рядом, когда Мегуми плохо.       А он нуждается в нём. Очень-очень.       В Мегуми зияет пустота, которую ничем не заполнить.       Забавно получилось. Мегуми терпеть не мог жить с Годжо, а сейчас терпеть не может жить без него. Просто Годжо такой. К нему прикипаешь просто потому, что нуждаешься в нём. Привыкаешь к тому, что он решает все проблемы, облегчая тем самым жизнь. Но это не главное.       Главное, что он был рядом, когда сестра впала в кому. Он не дал Мегуми сойти с ума. Обнимал его по ночам, когда тот кричал и бился в конвульсиях от страшных кошмаров. Давал то тепло, в котором Мегуми успел так славно согреться.       А потом Годжо ушёл, забрав с собой мальчишеское сердце.       Когда до Мегуми доходит, что в его чувствах есть что-то неправильное, недопустимое, он не удивляется. Вот ни чуть. Всё к этому шло. Ты прикипаешь к человеку, который дарит тебе то, чего так остро не хватает.       А потом ты влюбляешься.       Такая ирония.       

***

«я знаю, ты истекаешь кровью но ты будешь в порядке»

      Чем старше становишься, тем труднее жить, тем больше проблем, тем больше соблазнов.       А соблазнов у Мегуми до хрена. Он в таком шатком возрасте, когда сверстники начинают заливать за шиворот и пускать по вене. Далеко не от хорошей жизни, конечно. Мегуми не такой. Он наркотики презирает, ненавидит, считает это грязным делом.       Принципы Мегуми весят больше, чем он сам, но это не мешает ему поддаться дурному влиянию. Совсем немного. Жизнь полна сюрпризов, даже стойкие прогибаются.       Ты неотступно следуешь своим принципам, а потом вдруг соглашаешься на «один раз ничего не будет, ты просто попробуй». Что ему тогда предложили? Саке? Мегуми уже и не помнит. Он надрался до звёзд перед глазами и аргументировал это дикой усталостью. Вот так.       Он устал до чёртиков, до воя из глотки, до разбитых костяшек на руках. Саке обожгло язык и горло, обволокло горячей патокой пустой желудок. Мегуми не привыкать к головокружению и тошноте, для него это типичное состояние после тренировок с Годжо.       Кстати, виной всему Годжо. Определённо он. Если бы он был всегда рядом, Мегуми бы не напился бы докрасна. А теперь он сидит под каким-то деревом, в паре километров от школы, хрен пойми в каком районе и просто ждёт, когда мир перестанет так яро кружится в его глазах.       Слишком жарко. Мегуми кое-как снимает пиджак, оставаясь в одной помятой рубашке. Как вообще докатился до этого. Думал, что никогда и ни за что. Он не такой — да хрен там. Такой он. Простой подросток.       Чем старше Мегуми становится, тем меньше в его жизни проскальзывает Годжо. Колледж шаманов готов взять того под опеку. Со слов Годжо, ему скоро выделяет комнату в общежитие, а сам он приступит к обучению всей это шаманской хрени. Мегуми ведь уже не маленький. Он полноценный подросток, который уверенной поступью должен идти к взрослой жизни.       Только детство порой играет в причинном месте, заставляя Мегуми действовать безрассудно. Прямо как сейчас.       Он сидит и ждёт. Надеется, что его найдут и заберут. Ведь Годжо всегда из-под земли достанет. Мегуми не ошибается. Лишь вздрагивает, когда слышит:       — Хотя бы не на голодный желудок?       Мегуми демонстративно хмыкает и смотрит осоловелым взглядом. Ответ тому понятен сполна.       — Идём домой.       — Как ты меня нашёл?       — По геолокации.       Как банально и просто. Мегуми думал, что тот в воздухе завис и выследил его своим супер-мега-крутым зрением аж шести глаз. Он хмыкает и тянет губы в улыбке. Надо было вырубить телефон к чёртовой матери и заставить Годжо попотеть.       Хотя заставить его попотеть едва ли сможет верхушка шаманских колледжей. Мегуми знает о его силе: испытал на себе в малой степени. Этого хватило сполна, чтобы понять.       Годжо — сильнейший.       И этот сильнейший возится с сопляком, у которого шило в причинном месте стало играть к шестнадцати годам. Ирония жизни, не иначе. Поздновато он, конечно, финты выкидывать начинает.       А Годжо это понимает. Переходной возраст, все дела. Надо быть учтивым, понимающим, не загнать в угол. И не дай боже испортить психику. А Мегуми и без того штормит, как в эпицентре торнадо. Того и гляди разорвёт на части. Годжо этому лишь сопутствует. Берёт того под плечо и помогает подняться.       — Пойдём-ка домой, — бодро проговаривает он. Мегуми до ужаса хочется стереть эту довольную ухмылку.       Размазать её кровью искусанных губ.       Он качает головой. Мысли летят не в ту сторону. Он смотрит на Годжо, видит его острые черты лица сквозь смазанный пеленой взгляд и понимает: тот чертовски красив. Наверняка популярен у девчонок. Мегуми тоже популярен, Годжо один раз его даже легонько подколол, хорошенько взъерошив волосы, мол, ловеласом растёт. Его школа.       Мегуми эта мысль жуть как оскорбила. Ничего не ловеласом. Ему не нужна эта дурацкая популярность. Ему нужен Годжо — и эта мысль пугает.       Годжо ему очень-очень нужен. У него никого нет, кроме него. Сестра в коме. Папаша хрен знает где, мать Цумики — тоже. Его мама умерла. Он совсем один.       Эта мысль так сильно колет, что Мегуми едва ли сдерживает слёзы. Он ненавидит свои чувства, считает их проявлением слабости. Душит себя, пытаясь сдержать рыдание, но так уж получается, что домой он приходит зарёванным.       Годжо молчит, не обращает внимания. Даёт Мегуми иллюзию, что он ничего не замечает, а значит можно хорошенько выплакаться. Он осуждать не станет. Никогда не осуждал.       Мегуми останавливается посреди комнаты, шмыгает носом, а затем шипит:       — Зачем ты приехал?       Годжо вскидывает бровь, пробирает оценивающим взглядом и пожимает плечами.       — Потому что ты пьян.       — Я сам могу о себе позаботиться, — отрезает он, качая головой.       — Да ты пару минут назад под деревом сидел, — хмыкает и пожимает плечами. — Чем хоть напился?       — Не помню.       — Понравилось?       — Нет.       — Мне — тоже. Но я пил на полный желудок.       — Скажи, зачем я тебе? — резко перебивает Мегуми и потупляет взгляд в вычищенный недавно пол. Смело спрашивает в лицо, потому что пьян или потому, что сыт по горло неизвестностями — он так и не понимает.       — Что?       — Зачем я тебе? — тихо повторяет, качая головой. —Ты заботишься обо мне с моих шести лет, всё оплачиваешь. Ты был здесь чуть ли не каждые выходные, а сейчас… — он поджимает губы и тяжело сглатывает. — Я перестал быть тебе интересен? Наигрался? Тебя не было три месяца. Я даже не знал, где ты, как ты. Ты передал меня колледжу шаманов. Я теперь их забота, да?       — Я дал тебе слишком мало внимания, да? — перебивает его Годжо абсолютно невозмутимым тоном. Спокойствие Годжо спирает дыхание Мегуми. Пылкость жжёт его щёки едким стыдом. Он сжимает дрожащие ладони в тугие кулаки и сильнее поджимает губы. Вопрос бьёт в лоб очередной холодной пулей.       — Почему ты перестал появляться? — кривит губы. — Потому что я под опекой колледжа теперь?       — То, что ты под опекой колледжа не значит, что мне плевать на тебя, Мегуми, — Годжо наклоняет голову в бок и прожигает хмурым взглядом. — Перестань вести себя, как маленький ребёнок.       — Как маленький ребёнок? — вспыхивает он, в миг сокращаясь расстояние. — Да ты хоть знаешь, что я испытал, когда ты ушёл? Я места себе не находил. Искал в себе причины. Думал, что я сделал не так. Что я сделал не так? Почему ты ушёл?       — Потому что ты вырос, — безэмоционально отвечает Годжо. — Ты перестал нуждаться во мне, как в опекуне.       — Неправда! — вновь качает головой. — Это не так… Я всегда нуждаюсь в тебе. Ты нужен мне, — он переводит дыхание, зажмуриваясь. — Каждый день. Ты… — Мегуми поднимает мокрый взгляд, задыхаясь. — Ты…       У Мегуми весь мир с ног на голову переворачивается. Он не позволяет Годжо ответить: встаёт на мыски, обхватывает его широкие плечи и целует. Быстро, резко, неожиданно, но так пылко. Так отчаянно, так жадно, будто боится, что Годжо вот-вот исчезнет навсегда, оставив Мегуми в волчьем одиночестве.       Его тело горит от эмоций. Он захлебывается от подкатывающих к горлу чувств и не может ничего с собой поделать. Лишь упоительно впивается в чужие плотно замкнутые губы. Мегуми вкладывает в поцелуй всё, что есть в его пылающей душе. Абсолютно всё, до единой капли.       Годжо стоит замертво, губы плотно замкнуты, руки по швам.       Мегуми с жарким выдохом отрывается от него, опускается обратно на пятки и смотрит в пол.       Молчит. Переваривает произошедшее и мысленно ругает себя за непростительную вольность. Повёл себя, как отчаянный мальчишка. Хотя он и есть по уши влюблённый, отчаянный мальчишка.       — Прости, — шепчет он. Но не жалеет. Желание хоть какой-то близости давно гудело в его грудной клетке. — Я просто…       Мегуми не успевает договорить. Давится воздухом и крупно вздрагивает, когда чувствует чужие мокрые губы на своих. Замирает на несколько секунд, а после прикрывает глаза, позволяя чувствам накрыть себя с головой. Они клокочут в его глотке, скапливается слезами в уголках глаз и кружат голову.       Мегуми чувствует лихорадочное порхание бабочек в животе и судорожно втягивает носом воздух. Годжо обвивает его талию длинными руками и притягивает к себе. Целует плотно, цепко, горячо. Мокро. Целует по-настоящему, по-взрослому. Мегуми дрожит всем телом, чувствуя даже в простом поцелуе бурлящую в чужих жилах силу.       Она ощущается в лёгкой грубости, в цепкой хватке, в касаниях. Мегуми ахает и сжимает дрожащими ладонями чужую рубашку. В голове — пустая поляна. Ни одной мысли, только вихрь, сносящий всё на своём пути. Мегуми теряется в ощущениях, в пространстве, в моменте. Пропадает с головой.       Поцелуй становится жадным, кусачим, тягучим. Ещё чуть-чуть — и его мозги загорятся и испепелятся, осев чёрными хлопьями в черепной коробке. Ещё чуть-чуть — и Мегуми сойдёт с ума. Годжо крепко обнимает его, дрожащего и отчаянного. В его касаниях чувствуется всё то блаженное тепло, которого так не хватало.       Мегуми хочет, чтобы этот поцелуй длился вечность. Пусть весь мир подождёт, пусть он остановится. Замрут планеты; перестанут волноваться моря и океаны; погаснет Вселенная.       Всё в этом проклятом мире будет наблюдать за их близостью и понимать, насколько она нужна Мегуми. Остро необходима, как кислород лёгким, полным дыма от пожара.       — Ты на вкус, как мокрый пол в баре, — Годжо отрывается от него раньше, чем тот успевает понять. Делает шаг назад, отпуская его талию. Даёт ему пространство и время прийти в себя.       Мегуми едва может смотреть на него — вспыхивает, как спичка и растерянно моргает.       — Ты пробовал барный пол на вкус? — тут же подхватывает он, пытаясь скрыть неловкость.       Туше.       Они оба сдавленно смеются, переступают с ноги на ногу и поджимают губы. У Мегуми горят щёки от градусов в венах, от чувств, от поцелуя. А потом он слышит:       — Значит, я тебе нравлюсь, — и загорается, как коктейль Молотова. Годжо говорит прямо, режет без ножа, заставляет оцепенеть на мгновение.       — Я…       — Я не осуждаю тебя, если что.       — Знаю, — тут же отсекает Мегуми. Он не удивлён. Годжо никогда его не осуждает. — Я…       — Мегуми, если бы я знал, что ты потеряешь дар речи от поцелуя, я бы просто тебя обнял, — снисходительно говорит Годжо, заставляя ещё пуще вспыхнуть.       Щёки горят от стеснения; рдеет шея и поджимаются губы.       — Я не жалею, — заверяет он и ни чуть не врёт. Если бы у него была возможность перемотать время и повторить всё заново, ей-богу, он бы перемотал. Снова и снова, чтобы почувствовать ментоловый привкус жвачки и приторный вкус абрикосового блеска для губ.       Мегуми перемотал бы время, чтобы просто почувствовать Годжо ещё раз. Его цепкие руки на своей талии, его язык в своём рту; запах стиранной одежды и лёгкого парфюма с нотами озона. Годжо пахнет как дождь и сам он — ураган немыслимых размеров. Сносит голову только в путь. Мегуми едва ли может держаться.       Он смотрит на Годжо слишком долго, слишком пристально. В его взгляде проскальзывает острая нужда. Годжо её замечает и мягко улыбается.       — Не хочу бросать тебя в таком состоянии, но мне нужно ехать, Мегуми.       Не хочет, но всё же бросает. Мегуми качает головой: он всё понимает. Работа превыше всего. Очередная командировка?       — Нужно съездить в колледж в Киото.       В яблоко.       У Годжо по-другому не бывает. С его статусом, с его силой, с его предназначением он теперь всегда будет далеко-далеко и никогда — близко-близко.       А у Мегуми внутри душа болит, хоть волком вой. Он глушит рвущиеся наружу чувства. Вместе с болевым спазмом проглатывает «останься, молю» и провожает Годжо опустошённым взглядом.       — Ты скоро переедешь в колледж, — сообщает он. Мнения не спрашивает. У Мегуми нет выбора, это было решено с самого начала отмены сделки с кланом Зенин. Время пришло. — Я стану твоим учителем, а ты — моим учеником.       — Годжо.       — М?       — Зачем ты меня поцеловал?       Годжо вскидывает бровь и пожимает плечом.       — Ты разве этого не хотел? — сама непринуждённость.       Мегуми поджимает губы и качает головой. Отрицает. Конечно же, отрицает, хоть и выглядит глупо. Вопрос загоняет его в угол, точно дикого зверя в капкан. Из него не выбраться. Остаётся только выть и умолять пощадить. Мегуми не воет и пощады не просит. Но в чужом снисхождении всё равно тонет.       — Ты влюблён в меня, — у Годжо меткий глаз: идеальное попадание очередной пули в лоб. — Я это понял, но Мегуми… Это пройдёт.       — Я знаю, не продолжай, — резко обрывает и вскидывает руку. Вновь потупляет взгляд в пол и горько ухмыляется.       Мегуми никогда не питал ложных надежд. Они с разных фронтов, с разных полюсов, с разных планет. Их миры несоприкосаемы. Они по разным берегам. Мегуми это понимает. Очень старается, по крайней мере.       Годжо — сильнейший во всём мире. Глава одного из самых почтенных кланов. Настоящая «косилка маргариток».       Мегуми никогда не будет ему ровней, никогда не сможет понять его мир. Никогда не сможет заглянуть в его душу, прикоснуться к сердцу. Годжо просто не позволит. Просто потому, что такой вот он человек.       Всё так сложно, так запутанно, так изматывающе. Годжо не нужны проблемы, а Мегуми сам по себе целая ходячая проблема. Пьяная, ходячая, бунтующая проблема.       — В следующий раз не пей на пустой желудок, ладно? — бросает Годжо через плечо.       — Хорошо, — отвечает рефлекторно, без эмоций. И всё смотрит в пол, потому что видеть уходящего за порог Годжо просто невыносимо.       Невыносимо отпускать его и понимать, что он смог оставить Мегуми, пьяного и разгорячённого после поцелуя, одного дома. Вот так просто. У Годжо всегда строго расставлены приоритеты: колледж, командировки, Мегуми.       Мегуми уже не маленький ребёнок, нуждающийся в постоянном защите и подтирании соплей. Дни, когда он взъерошивал его волосы, забирал после школы и носил его портфель на своём плече давно прошли. Канули в Лету, покрывшись толстым слоем серебристой пыли.       — Я приеду на следующей неделе, в субботу, — вдруг бросает Годжо и почти что ослабляет сухую удавку на мальчишеской шее. А впрочем.       Подачка, думает Мегуми и кривит губы в ухмылке.       — Хорошо, — вместо «я буду тебя ждать».       Как преданный щенок будет ждать: от двери в субботу не отойдёт, но будет изо всех сил сдерживаться, чтобы не кинуться с объятиями. Окинет Годжо сдержанным взглядом. Мол, всё осмыслил, осознал, это была лишь сиюсекудная слабость. А внутри будет дрожать от острого желания прикоснуться, раствориться в тепле. Получить ту ласку, по которой очень сильно тоскует.       Скрип закрывающейся двери эхом отчеканивается в грузной голове, переполненной мыслями. Годжо уходит. Снова и снова.       Студёное одиночество притворно-ласково обнимает Мегуми за острые мальчишеские плечи, обжигает горячую шею промёрзлым дыханием и клацает зубами возле ушей.       Душа пустеет и сердце загорается, будто бензином облитое и подожжённое в одно мгновение.       

***

«не плачь, над тобой целое небо»

      В собственном оглушительном сердцебиении, закладываемом уши, Мегуми едва может расслышать звук безостановочно сыплющихся на него поцелуев. В горле бешено пульсирует сердце, а в голове ни единой мысли — все покидают его в одно мгновение.       Когда Годжо совсем не по-детски касается его талии, всё вокруг растворяется серой дымкой. В его касаниях сквозит забота и понимание — долгожданное, остро необходимое.       Мегуми шумно сглатывает, когда Годжо скользит руками по его телу. Проводит пальцами по шее, по дрожащим плечам, по талии. Обводит пальцами заживающие ссадины, распускающиеся на его теле, словно бутоны. Их там много — целая россыпь. Годжо облизывает губы от острого желания поцеловать каждую отметину.       — Больно? — тихо, на выдохе. В голосе сквозит неутолимое желание обладать. Мегуми видит, как тот держится, как притупляет свою жадную природу, всегда рвущуюся до наслаждения.       — Н-нет, — отвечает по инерции, даже не задумываясь, и вздрагивает, когда Годжо с остервенением припадает к шее. Сильно, жадно, напористо. Мегуми почти что хнычет.       В Токио стоит жаркое лето — не такое жаркое, как в Киото, — но его достаточно, чтобы покрыться липким слоем пота. Или это жар, исходящий от тела Годжо. Или это сам Мегуми, сгорающий от собственных чувств.       Они лежат на кровати. Кожа к коже — тела вплотную. Сладкая нега течёт по венам, покрывает тело мурашками. Они бегут по коже, поднимают волосы дыбом, колют в кончиках пальцев. Мегуми раскрывает рот, жарко выдыхает, подставляет лицо под лихорадочно сыплющиеся поцелуи.       Годжо обволакивает Мегуми лаской — такой долгожданной, такой невыносимо нужной, такой…       — Господи, — вздыхает он, когда Годжо сильнее поджимает его под себя, покрывая тягучими поцелуями шею, ключицы, плечи. Всё, до чего могут дотянуться его губы.       Долгожданная близость кружит Мегуми голову, сушит хриплое от стонов горло, бежит по венам огнём. Ему хорошо. Безумно хорошо — так никогда не было прежде.       Годжо спускается ниже, касается губами твердеющих сосков, всасывает нежную кожу, ласкает языком. Крутит меж мозолистых пальцев. Мегуми давится стонами, выгибается, запускает руки в чужие волосы, тянет их.       Он стонет без остановки, сходит с ума, мечется по постели, не зная, куда себя деть, куда сбежать от острого удовольствия. Оно заставляет крупно дрожать; простреливает позвоночник мощным импульсом тока — так себя ощущает Мегуми.       — Не бросай меня, — задушено шепчет он, захлёбываясь стонами.       — Никогда не брошу, — отвечает Годжо, вмиг равняясь с ним.       — Обещай мне… — не унимается, раскрывая мокрые от слёз глаза. — Обещай.       — Обещаю, — заверяет и впивается губами в мальчишеские, искусанные в томлении.       Мегуми обхватывает широкую спину, ногтями впиваясь в бледную кожу. Годжо не использует «бесконечность» в занятии сексом с Мегуми — и тот ликует от того, что может оставить на прекрасной коже глубокие царапины.       Годжо вытягивает руку Мегуми, покрывает кожу поцелуями. Поднимается к его ладони, скользит языком по внутренней стороне, облизывает пальцы. В каждом его касании сквозит пылкая нежность.       Мегуми сильнее цепляется другой рукой за Годжо, как будто боится потерять его. Как будто завтра его уже не будет, как будто он исчезнет навсегда. Растворится в бренном мире, оставив после себя лишь зияющую пустоту.       Мегуми тонет в гадких мыслях и не может никак всплыть. Плачет, душит себя слезами, но не может остановиться. Годжо осторожно переворачивает его на живот, целует мокрый загривок, шепчет на ухо:       — Мой хороший.       Мегуми сжимает в ладонях наволочку и прячет рдеющее лицо в подушку.       — Мой прекрасный.       Годжо покрывает поцелуями шею, плечи, острые лопатки. За всю их сокровенную близость он ни разу не поддался собственничеству. На Мегуми нет ни единого засоса. Годжо словно бережёт его тело, не позволяя себя лишней вольности, хоть и хочется.       Хочется до чёртиков заклеймить тело укусами и засосами, сделать Мегуми по-настоящему своим, заставить его кончить от одних лишь прикосновений. Мегуми считывает этот настрой, поворачивается и касается ладонью чужой щеки.       — Всё в порядке, — заверяет он, облизывая мокрые губы. — Я буду в порядке.       Годжо смеряет его взглядом, а затем нежно целует в лоб, заставляя лечь на бок.       Мегуми крупно вздрагивает, когда чувствует чужой крепкий член меж своих бёдер. Утыкается лицом в подушку и стонет, прикусив наволочку. Толчки Годжо мягкие, неспешные. Он держит Мегуми за бёдра, обводит длинными пальцами выпирающие тазовые косточки, продолжает целовать его плечи, шептать на ухо, какой он прекрасный, как он им гордится. За каждый его успех в миссии, за каждое побеждённое проклятие. Мегуми у него самый лучший, самый прекрасный. Самый-самый.       Он чувствует эту любовь в осторожных касаниях и понимает: Годжо — игривый Годжо, ретивый со своими учениками Годжо, сильнейший Годжо — его любит. Не грубо трахает, заставляя уткнуться носом в кровать, а любит. По-настоящему, по-своему; осторожно, нежно, как если бы Мегуми был хрупкой хрустальной вазой.       — Ах, — всхлипывает он, когда толчки усиливается. Чужие крепкие руки обвивают его талию, вновь притягивая к себе. — Ах, Годжо…       Он терзает его тело: сжимает его в ладонях, целует, всасывая кожу, но не сильно, чтобы не оставить следов. Он бережёт тело Мегуми, отчаянно толкаясь меж его бёдер, постанывая его имя. Оно складно соскальзывает с языка и растворяется в воздухе жарким дыханием.       Мегуми плотнее сжимает ноги, чувствуя грубые толчки, доводящие его мозг до кипения. Годжо пытается сдерживаться, но Мегуми слишком желанный, слишком пылкий, отчаянный. Им невозможно насытиться — Годжо всегда будет хотеть больше, грубее, сильнее.       Он рычит, уткнувшись лицом в мальчишескую шею, пока Мегуми обнимает его одной рукой за шею, подставляя свою под поцелуи.       — Поцелуй меня, — шепчет он, поворачивая голову. Годжо реагирует моментально: тут же впивается в мальчишеские губы, сминает их, скользит глубоко языком, смешивает слюни и сглатывает их.       Возбуждение достигает своего окончательного предела, острое наслаждение прошивает позвоночник. Мегуми кончает первым, так и не прикоснувшись к себе. Содрогается всем телом и громко стонет в чужой рот. Выгибается в чужих руках и сжимает кулаки. Оргазм выворачивает его наизнанку, потрошит душу, сгибает почти что пополам.       Мегуми чувствует оргазм Годжо: его крупную дрожь, скрежет зубов. Он чувствует его сперму, выплёскивающуюся на его покрасневшие бёдра. Меж них становится неприятно липко, но Мегуми ничего не делает с этим. Лишь резко поворачивается к Годжо и крепко обнимает его, умоляя остаться, умоляя не двигаться, умоляя его быть рядом. Хотя бы здесь, в этой неге, в этой нежно ощущаемой воздушности.       Годжо нужен ему, как глоток прохладной воды во время знойной жары, как кислород после ревущего пожара, как доза отпетому наркоману, переживающему острую ломку. Годжо нужен ему, как никогда прежде.       Он для него — всё. Больше, чем опекун, больше, чем наставник, больше, чем просто человек. Больше, чем бог. Если бы Мегуми верил — он бы в Годжо уверовал. Он любит его так сильно, что больно дышать. До хрипов в груди и разорванного сердца.       Угораздило же его влюбиться в такого, как Годжо. В беснующийся тайфун, в бедствие вселенских масштабов, в безграничный космос. В человека, чьё рождение пошатнуло баланс в мире, проделав в нём прореху. В человека, который заставил природу биться в истерике и содрогаться бедствиями.       Годжо в его сердце до самого конца, и он будет драться за него до последней капли крови, до последнего вздоха.       Мегуми не боится умереть. Он боится потерять.       Он гонит эти мысли, утыкается лицом в чужую вздымающуюся грудь и горько плачет. Причину своим слезам он найти не может. Просто эмоций оказывается так много, что они душат его. Дышать тяжело.       Они застывают в объятиях друг друга какое-то время, пока Мегуми не чувствует, как что-то упорно тянет его вниз.       — Мегуми, — шепчет Годжо.       — Пожалуйста, — умоляет он, сильнее вцепляясь в чужое тело. Оно словно ускользает из его рук, заставляя ногтями впиваться в кожу, чтобы хоть как-то удержать. — Умоляю…       — Мегуми.       — Умоляю, побудь со мной ещё немного, — плачет он, целуя его ключицы, шею, щёки. — Совсем чуть-чуть.       — Прости меня, любовь, — только и говорит Годжо. — Нам пора.       Мегуми громко всхлипывает, а затем резко распахивает глаза.       Дневной свет, проскальзывающий сквозь прорехи в шторах, режет сонные глаза. Мегуми жмурится, смаргивая влагу с глаз, и поджимает губы, чувствуя неприятную липкость в паху.       Мир выкидывает его в жестокую, беспощадную реальность. Она раздавливает его в одно мгновение, окуная в другую беспросветную тьму.       Вот уже какой месяц ему шестнадцать. Вот уже какой месяц Годжо запечатан.       

***

«так должно было быть, ты стал солнцем моим, выходи из воды сухим»

      Мегуми стоит на гладкой поверхности переливающейся блеском воды и совсем не тонет. От воды не тонет, а вот от человека — тонет. Ещё как тонет. В чувствах, в эмоциях. В любви. Такая ирония.       А в кромешной тьме один источник света — Годжо. Мегуми видит его вдалеке, окровавленного и абсолютно выжатого, и понимает: наверное, это он. Конец кино.       Мегуми не знает как долго он здесь: в этой беспросветной тьме. Как долго он стоит на этой поверхности и смотрит на Годжо. Он тоже смотрит в ответ — мягко, тепло. Так, как Мегуми хочется. Он делает шаг навстречу, ещё один, затем ещё, пока не переходит на бег. Вода плещется под его ногами, пока он бежит до другого берега, а потом кидается к Годжо, чуть ли не сбивая его с ног.       Он так крепко обнимает его, что кажется, трещат кости. Мегуми не сдержанный, не собранный, как прежде, а пылкий, откровенный, любящий. Обнимает и утыкается носом в грудь. Годжо гладит его по голове, по плечам, шепчет:       — Прости, что так долго.       Мегуми ничего не отвечает, лишь всхлипывает и растягивает губы в мокрой улыбке.       — В следующий раз пну тебя, — отвечает он и согревается в чужом смехе.       — Договорились.       Они стоят так какое-то время, наслаждаясь объятиями друг друга. Растворяются в касаниях. Целуются, как в последний раз. Горько и пылко. Мегуми жарко сминает губы, чувствуя горький привкус слёз.       — Ну, что ты нюни развёл, — смеётся Годжо, а затем берёт его за руки, целуя пальцы, ладони, кисти.       — Заткнись, — отвечает Мегуми, но его голос ни чуть не агрессивный, не резкий.       Годжо ни чем не парирует. Просто улыбается и вдруг утягивает за собой.       — Куда мы идём? — искренне спрашивает Мегуми.       — На север.       — На север?       — Так надо. Поверь мне.       Мегуми смиряет его хмурым взглядом, наклоняет голову, точно взвешивая слова, а затем кивает. Верит. Всегда будет верить.       А между тем Годжо прокладывает длинный, освещённый лучами путь, берёт Мегуми за руку и, переплетая их пальцы, ведёт за собой.       Мегуми следует за ним по пятам. Всегда будет следовать за ним — до самого конца, до последнего вздоха, до последней капли крови, сочащейся из его тела. Он пойдёт за ним хоть на край света, войдёт с ним в другой мир, проживёт ещё одну жизнь.       В мире, где нет боли, нет потерь и нет насилия. В мире, где он, наконец, сможет быть с Годжо. В мире, где Годжо сможет ответить на его чувства.       И впервые Мегуми чувствует, что сердце его больше не болит.