Дождь.

Дождь глухо бил по асфальту, покатым крышам домов. Стучал по окнам, стекая по стеклу, создавая всеми любимые «гонки капель», отбивал свой собственный ритм по трубам. Дворы и улицы уже были залиты водой, асфальт приятно пах, как и трава и деревья. Многим нравится этот запах. Он в какой-то мере даже успокаивает. Уличные фонари отражались в лужах, освещая все вокруг себя тусклым, жёлтым теплым светом. Иногда они мигали или вовсе переставали светить на какое-то время, но потом фонари вновь входили в строй и мирно стояли под дождем, склонившись над дорогами. Листья шуршали: некоторые уже успели сменить свой цвет и светились золотом на фоне зелёных товарищей. Уже утром люди будут хлюпать своей обувью по мокрым дорогам и лужам, спешить куда-то, ведь время так скоротечно. Только дождь никуда не спешит… Брюнет сидел на узком подоконнике, холодный ветер с каплями дождя проникал в помещение старой советской кухни, игрался с домашней пижамой и черными прядями волос. Щекотал лицо, заставлял съеживаться, будто бы в попытках прогнать своим холодом. Но парень лишь поджимал ноги ближе к себе и молчал, продолжая сидеть. Наверное, с мыслями пробыть в такой позе до утра. Сигарета медленно тлела в пальцах, пепел стряхивался в маленькую керамическую пепельницу, светясь красноватой точкой во тьме помещения. Это была самая обычная кухня, времён СССР. Кухонный гарнитур, в котором скрипела каждая дверная петелька. Газовая плита с одной барахлящей конфоркой, которую никто из двоих проживающих тут никак не может починить. Небольшой стол с клеенкой на нем и табуретки под ним. Холодильник — единственная относительно новая вещь тут. На нем множество магнитов, привезенных с каких-то городов Росси, есть пара с Украины и даже с Японии. Некоторые магнитики держат фотографии — самые ценные на памяти парней. Всего пара штук — их переезд, дни рождения и новый год. Да, вероятно, скоро тут будет висеть ещё пару фотографий. Но это позже. Ветхие оконные рамы пропускали холодный воздух, но это было ничто по сравнению с открытой форточкой. Дым от сигареты все равно уходил обратно в помещение, но открытое окно добавляло иллюзии, что он уходит на улицу. Батареи совсем не грели, босые ноги вечно мёрзли. Брюнет вновь поерзал, прежде чем затянутся и потушить окурок, вмяв его в пепельницу. В это же время за его спиной послышались тихие шаги босых ног по плитке. Его возлюбленный проснулся. Из-за отсутствия теплого тела рядом, наверное. —Время два часа ночи, ты чего не спишь? — блондин зевает, подходя к Федору и со слишком большой лёгкостью поднимает его на руки, но после замечает сигареты, также лежащие на подоконнике, и садится на свободный край, усаживая младшего себе на колени. —Курить, — Достоевский его понимает без слов и тянется за пачкой, чтобы раскурить одну сигарету на двоих. Они часто так делали, когда в пачке оставалась лишь одна порция курева, а их было двое. И хоть сейчас его и было почти полная пачка, но все же. Гоголь любил курить одну сигарету на двоих. Особенно в ночи. —Понятно, — он принимает протянутую ему сигарету и затягивается, вновь отдавая ее брюнету, нарочно выдыхая дым ему в лицо. Младший лишь фыркает и Яновский тихо хихикает, подтягивая его ближе и зарываясь носом в черные волосы, вдыхает. Достоевский задирает голову и вздыхает дым ему в лицо, в отместку ухмыляясь, но после тянется к чужим губам, нежно целуя. —Люблю тебя, до чёртиков, — шепчет брюнет в чужие губы и Гоголь затыкает его, целуя, полуприкрыв глаза. Целует, пока чужие губы не начали пухнуть и саднить. —Я тебя тоже, — шепчут в ответ и они одновременно поворачиваются к окну, когда очередная капля ударилась о стекло. За окном все также тихо, мерно стучит дождь. А два парня — студента филологического факультета — сидят на подоконнике, курят одну сигарету на двоих и целуются, практически ни о чем не говоря.