Медвежий угол

***

Вечереет. Ласточки, облюбовавшие «Росток» этой весной, громко пищат, гоняясь за майскими жуками по небу. Где-то за забором пьяно ржут и звенят стаканами, оттуда же льётся гитарный перезвон. Боров, однако, совершенно не обращает внимания на мир вокруг. У него на повестке дня булка с сахаром, плохое настроение и наряд вне очереди. А ещё Рыжий. Но Рыжий уже, скажем так, является постоянной его повесткой. — То есть, по-твоему виноват я? О бордюр близ Славкиных берц тукается подбитый хрущ. Шевелятся передние лапы, дёргаются короткие усики, чернеет вырванное птичьим клювом брюхо. Рыжий на периферии сверкает глазами, поправляя респиратор, облокачивается задом на мешки с песком. Смотрит долго, со своим фирменным прищуром, игнорируя снующее мимо сталкерьё, которое может ненароком их услышать. В конце концов, смысла переживать нет: они сейчас не о военной тайне и остоебавшем всем Воронине, а о бытовых конфликтах. Едва ли кого-то в Зоне можно этим удивить. — А кто ещё? Я что ли? — наконец-то выплёвывает Саня. Башка — оттенок бычьей тряпки. Интонация — звонкая пощёчина. Боров сходу въезжает в тему: давится возмущением вперемешку с хлебным мякишем, отхлёбывает кофе из своей кружки, после чего непонимающе встряхивает руками. — Да с хуя ли я, Коваль? Почему у тебя вечно я виноват? Театр двух актёров. Один заводит, другой эскалирует. Огребают оба. Казённая «Гроза», покоящаяся между Славкиных бёдер, чуть сползает вниз — в вытоптанную смежниками траву и разбросанные ими же окурки. Рыжий бросает быстрый взгляд туда же — палится, скотина, что ему не похер, — и принимается нарочито-медленно поправлять перекрутившиеся рукава. — Ты первый подошёл ко мне с претензией о том, что я занимаюсь всякой хуйнёй, — гундосит он в свой намордник, отрывая липучку на манжете. — Я тебе ответил, как есть, что это тебя не касается. Ты начал выёбываться. Я тебе ещё раз ответил, что это мои личные дела. Ты не успокоился, начал мне мешать. Полез в мой КПК, — закутанные в перчатку пальцы резко замирают, Рыжий хмурит брови, выглядывая на Славку исподлобья. Глазищи — уральский самоцвет, будь он трижды проклят! — и получил за это пизды. Так кто из нас виноват? — Нет, ну заебись ты придумал! — хлопает по коленям Боров, но моментально находится прошипеть в ответ: — Если бы ты по-человечески со мной общался, а не отбрёхивался, то я бы не сказал и слова против. Я же не настолько мудак, чтобы смеяться над твоими проблемами. Я хотел помочь. Доля истины в этих словах есть. Когда со Славкой общаются другие, он, по-крайней мере, не распускает кулаки, не переворачивает столы вверх дном, и не хранит партизанское молчание на ковре у комбата. Орёт, бывает, стучит по кровяной мишени у себя на плече, говорит о званиях, о муштре, о неприязни к зелени и отмычкам, чьи безмозглые черепушки ему приходится обкатывать за забором. Славу не любит примерно никто, но все его слушают. Балеевич вообще считает его «надёжным и опытным, но несколько ограниченным человеком», поэтому периодически доверяет ему каптёрку и пускает в подвал на основной склад. Как жаль, что Ковалю абсолютно плевать что на Балеевича, что на Борова, что на опостылевший «Долг». Вертел он их всех на вертеле вместо забитой в ангаре плоти. — Я ещё раз тебе повторяю, — отталкиваясь поясницей от мешков с песком, цедит он сквозь зубы. — Я. Не. Собираюсь. Тебе. Ничего. Объяснять. Славка внимательно выслушивает очередную порцию дерьма в свой адрес, сердито цокает языком, но, вопреки своим привычкам, не берётся продолжать спор. С него достаточно. На сегодня достаточно. Завтра, скорее всего, попробует подступиться снова. На заводские корпуса вокруг, тем временем, стремительно опускаются сумерки. Замолкают ласточки, набиваются их глиняные гнёзда под козырьками зданий. Запах костров и жирного, жареного мяса из вентшахт Бара разносится по всей округе, прозрачно намекая на необходимость следить за баррикадами в направлении Дикой. Коваль же кладёт и на сохранность собственной жизни, и на обязательства — ретируется к другому краю блокпоста, под масксетку, на притащенный сослуживцами диван, и уже оттуда пристально следит за Боровым. Тот возвращает «Грозу» на место, опирая о ящик дулом вверх, подхватывает с ящика надкусанную булку и воровато озирается по сторонам, словно боится, что жратву у него отберут. То, что Рыжий по своей натуре охреневшая падла, он должен был понять ещё в их первую встречу в учебке. То, что характер у Рыжего говёнее многих, он должен был понять неделей позже, когда впервые сцепился с ним языками и чуть не подрался из-за какой-то ерунды, о которой он сейчас и не вспомнит. А вот то, что за Рыжего он переживает, он осознал совсем недавно и слишком явно, чтобы сам Рыжий оказался не в курсе случившегося. Боров, может, и надёжный, и опытный, но тупой, как пробка. А ещё он, по ходу дела, совершенно не умеет определять причину, по которой так сильно раздражает людей.