Знакомство с реальностью

Что человек может сказать о собственном детстве? О том периоде, который расплывается в памяти, превращаясь в обрывки коротких сценок? Самых ярких моментов, оставивших на душе след, не погасший даже спустя многие годы. Человек забывает многое, практически всё. Казалось бы, ещё сегодня ты что-то делаешь, тревожишься о своей внешности, подбираешь красивый наряд. Собственное тело — скульптура, которой ты старательно придаёшь идеальную форму. А уже завтра всё это — просто очередная забывшаяся картинка из жизни. Зыбкая дымка на кромке сознания.       Детство считается периодом беззаботного веселья, торжеством, состоящим из всяких проказ и нелепых шалостей. Взрослые укоризненно смотрят, покачивая головами. Тычут пальцами, желая вцепиться в твой воротник и ткнуть носом в оплошность, словно описавшегося котёнка в лужу мочи. Взгляд осуждает, губы сжимаются в тонкую линию. Понимания нет ни грамма, потому что всё это — радость, неомрачённый усталостью живой интерес — во многих взрослых уже погибает. Воспоминания о детстве в их голове, наверное, состоит из совсем смутных обрывков, и сейчас чужое веселье вызывает лишь возмущение и желание сжать руки в кулак от досады.       Свою собственную жизнь я помню смутно. Как пазл, от которого потерялись детали, но общую картинку всё ещё получается разобрать. В общем, всё как у всех, без излишек или чудесных особенностей, способных заставить окружающих ахнуть. Размытые образы не складываются в ленту из однообразных пробуждений, сборов ко сну или приёмов пищи. Отнюдь нет. Такие вещи задерживаются в мозгах совсем ненадолго, а потом паф, их как будто и нет. Делаешь каждый день, а в памяти — рваная дырка.       Помню я и то, как для меня проходил период взросления, когда беззаботная жизнь внезапно отяготилась обязанностями и заботами, от которых нельзя отмахнуться — занятиями в академии. Время тогда было суровым, только вот я, понятное дело, этого не осознавал. Наивный и глупый, я в принципе не хотел в чём-то разбираться досконально и долго. Как, впрочем, и свойственно для большинства детей. Я был таким не один, хотя покрасоваться мне нравилось, пожалуй, больше многих. Этого хотелось отчаянно, так что я не гнушался даже совсем бредовых идей, вызывающих у других смех. Понятное дело, реакция отличалась от той, что мне хотелось заполучить, и это всегда отзывалось неприятным зудом где-то в груди.       Можно сказать, моё знакомство с реальностью шло полным ходом. Мир фантазий — красивый и яркий, где всё всегда заканчивается хорошо, — пришлось отделять от настоящих событий. Учиться обживаться в условиях куда менее приятных и дружелюбных. Надо сказать, у меня и раньше возможностей для такого было полно: рос я в небольшом детском доме, так что вокруг всегда доставало сверстников, желающих посмеяться над любой ерундой. Только переселяться в реальность взрослых не хотелось от слова совсем. Кому же понравится признавать собственные несовершенства и принимать тот факт, что вселенная не вращается вокруг тебя?       Но в деревнях, подобных той, где я вырос — в деревнях шиноби, если точней — на глупости и развлечения выделяют времени совсем мало. От тебя ждут, что немного помаявшись ерундой, ты возьмёшься за голову и превратишься в покорную глину. Пара движений рук, готово. В голове подрастающего поколения заложена мысль, что личное нужно отбросить.       Шиноби живёт не ради себя, а ради деревни. Не имеет чувств, не возражает приказам. Дети податливо слушают, впитывают каждое слово, подобно губке. Даже если бьют баклуши на занятиях в академии, что-то нет-нет, да оседает в мозгах. Мировоззрение закладывается по кирпичику. Слово за словом, а там и глядишь, картинка твоего восприятия испачкана в кляксах чужой краски.       Что-то во мне понимало эту простую истину, спрятанную за фальшью красивых фраз. Правда, если говорить о подобном, то рассматривать придётся время, когда я уже повзрослел. Ребёнком, понятное дело, я о таком даже не волновался. Было бы время не только учиться, но и помаяться ерундой. Кто такого не хочет?       Вот и забавный момент: общество отчаянно пытается сделать из тебя взрослого человека, ждёт каких-то успехов и достижений, а у тебя в голове — одна бессмысленная белиберда. Мысли о том, как поцеловать девчонку, о том, как можно учудить в классе очередную гадость, разыграв учителя. Или о еде, которую хочется съесть на обед. Представляешь себе тёплый рамен или плошку риса, лишь подстёгивая не дающий покоя голод.       Учитель может ругаться, приметив, что твои мысли где-то далеко-далеко. Вот он подходит, хмурит брови, на лице — недовольная маска, оставляющая на коже следы морщин. У тебя урчит в животе, становится почти что плевать на всё, что вылетает из чужого рта. Бла-бла, ты безответственный дурень, изо дня в день не меняется вообще ничего.       Кто-то может кинуть на тебя заинтересованный взгляд. Прыснуть в ладошку, сжимаясь всем телом в пытке заглушить неуместные звуки. Когда такое происходит не с тобой, получается даже забавно. Детская фигурка слегка горбится, вжимает голову в плечи, вздрагивающие от приступа смеха. Пытается стать незаметной. Будто это возможно.       Некоторые — вот это уже скорее редкость — одаривают осуждением. Помню я и таких, особенно одного. Был среди нас такой странный мальчишка, одним своим видом вызывавший у большинства неприязнь: он и на человека-то походил лишь отдалённо. Буквально причём, потому что в нём — насколько мне это известно — были какие-то звериные гены. Внешне он напоминал угловатую и тощую куклу, на которую кто-то с плохим чувством юмора натянул настоящую бледную кожу. Временами ходил растрёпанный, в другие разы его длинные чёрные волосы казались засаленными: потом я узнал, что он мог просто забыть о том, что помимо доставучих мыслей у него имеется и реальное тело. Скажете, странно? А вот ему и в своей голове жилось весьма хорошо. Он вообще был большим любителем о чём-то подумать и, дай ему волю, мог бы молиться на умение мыслить.       Мальчишку этого звали Орочимару, и я помнил его ещё по приюту, только мы с ним никогда не общались близко. Он, подобно змеюке, на которую, собственно, и был похож, предпочитал заползать в какие-нибудь тёмные и незаметные места, держась от людей подальше. Неудивительно, потому что детям нравилось перешёптываться, перемывая ему кости, придумывать истории, одна страшнее другой — и ведь хватало воображения, чтобы сочинять почти всякий раз что-то новое. А он и действительно был жутковатым, особенно эти его глазищи. Жёлтые и с узким зрачком, совсем нечеловеческие. Посмотришь и кажется, что ненастоящие, будто кто-то засунул в него части пугающей и тошнотворной игрушки.       Конечно же, всё в его внешности было вполне настоящим. И бледная кожа, и глаза змеи, и даже цветные полоски на веках, которые некоторые в шутку называли косметикой или гримом, находя больше поводов для потехи. Орочимару на самом-то деле не являлся настолько опасным, как про него любили судачить, зачастую он оставался задумчив и тих, лишь сохраняя во взгляде презрительное выражение. Дети, которым нравилось распускать про него гадости, вели себя, пожалуй, куда агрессивней. Но отличаться от общества, быть другим — почти всегда неприятная ноша, отодвигающая тебя от основной массы.       Я же солгу, если скажу, что сам никогда ни разу его не тыкал. Доставать его было забавно, тем более, что меня он первое время тоже пугал, как и всех остальных. Пускай он и обитал вместе со мной в одном детском доме, а иногда на уроках мне — я ужасно ненавидел такие моменты — доставалось место лишь рядом с ним, но близко мы не общались. Его серьёзный и занудный характер вместе с пугающим видом не вызывали ничего, что могло пробудить во мне интерес.       Но в целом, академия — место, где человек учится вливаться в общество, быть его частью. Не только как всецело преданная деревне марионетка без собственных желаний и мыслей, но и как личность, способная контактировать с другими окружающими его людьми. Уроки есть даже там, где ты их не ждёшь. Кажется, в жизни можно учиться буквально на всём: каждая вещь скрывает в себе какую-то тайну и смысл. Главное, его заметить и разгадать.       Вот правильно ли получится, уже другой разговор. Момент, когда ребёнок наконец-то знакомится с миром, разбавленным его настоящими тяготами и правдой, является очень важным.