the kids aren't alright

      Когда перед Нат поставили целью семью Максимофф, она совсем не ожидала, что, разобравшись с Олегом и Ириной, услышит из дальней комнаты дома резкое рыдание, а затем — тишину, будто кто-то заткнул рот во время плача, чтобы не выдать себя. Она нахмурилась. Это не было похоже на скулёж собак или ещё каких животных, точно нет, и Нат сглотнула, с ужасом осознавая: тут находился ребёнок.       В наушнике зазвучали помехи:       — Ты не со всеми разобралась, — сказали ей.       — Мне не говорили о детях! — возмутилась Наташа, глядя на бедную Ирину, которой не повезло больше, чем её мужу. Наташа не смогла с первого раза попасть так, чтобы точно убить, и ей пришлось ещё какое-то время корчиться от боли, пока Нат не заметила, что она живая.       Металл, страх и моча пахли неприятно — как и всегда, но выбора особо не было, поэтому приходилось стоять в луже крови с осознанием того, что теперь она должна убить ещё и ребёнка.       — А тебе и не должны были, — огрызнулся Дрейков, — иди уже.       Наташа расправила плечи; и не с таким справлялась, верно? Ведь, если не справится, не сможет пройти отбор, а жить ей хотелось, ужас как хотелось, потому что недавно она мельком зацепила взглядом детскую площадку, на которой скрипели старые качели, и она осознала: пока не попробует на них покататься, не может умереть. Или пока не заведёт котёнка, как все приличные дети. И ещё она обязательно должна побывать в Парке аттракционов! Главное — выжить.       А тот ребёнок… Он успел всё это?..       Да неважно.       Наташа прошла к комнате, из которой уловила звук, и осторожно открыла дверь.       — Эй? — она сделала настолько жалобный голос, насколько была способна. Это должно быть легко: ей едва исполнилось двенадцать, и голос не успел стать по-взрослому серьёзным, так что выманить несчастного малыша — проще простого. — Мне… мне страшно. Я услышала громкие звуки и решила зайти, дверь была открыта…       Из-под кровати (ах! ну ещё бы) показались две пары детских глаз. Хотя бы не три, да? Но и один ребёнок — уже слишком много.       Первым выполз мальчишка, отряхивая штаны; лицо было заплаканным, но хмурым и отважным, он явно защищал того, кто остался под кроватью, и Наташа сглотнула, когда направила спрятанный за спиной кольт прямо в голову. Раз, два… Мозги навылет. Руки дрожали, но совсем мелко и только из-за того, что с детьми Нат ещё не приходилось иметь дела. Под кроватью зазвучал вопль.       — Вылезай, если не хочешь, чтобы я достала тебя сама, — предупредила Наташа, — тебе это не понравится, уж поверь.       Медленно показалась дрожащая девчонка; наверное, близняшка, потому что она выглядела на один возраст с мальчишкой — может, им от девяти до одиннадцати, но у Нат немного плохо с тем, чтобы различать, какого возраста дети: в Красной комнате всем приходится взрослеть гораздо раньше, чем хотелось бы, поэтому и выглядели они старше своих лет.       — Пожалуйста…       «Не убивай меня,» — додумала за неё Наташа.       — Сделай это как можно быстрее, ладно? — голосок совсем тихий.       — Сделать что? — она удивилась, уж чего-чего, а этого не ожидая точно. Но ответ малышки поразил её ещё больше.       — Ты же пришла уб-бить меня, да? Сделай это быстро, как с Пьетро. Пожалуйста.       Ну вот. И как же теперь быть, если убивать на самом деле совсем-совсем не хотелось, а эта бедная девочка… Нат моргнула пару раз, направив дуло куда-то в грудь — прямо в сердце, потому что снова видеть, как расшибает голову, не хотелось.       — Давай уже, — зашипел голос из наушника.       — А я могу оставить её себе? — слова вырвались быстрее, чем Нат успела подумать, но она ничего не могла с собой поделать: до того не хотелось убивать этого ребёнка, что она пошла на отчаянные меры, прекрасно осознавая, что шансы у неё буквально пятьдесят на пятьдесят.       Вариант первый: она застрелит малышку.       Вариант второй: как лучшей в Красной комнате ей позволят оставить себе эту девочку хотя бы в качестве питомца, потому что все в этой организации наслаждаются чужими страданиями и полной безвольностью.       — Это ещё зачем?       Не согласие, но и не отказ.       — Хочу потренироваться в том, чтобы воспитать себе помощницу, — холодно сказала Нат, глядя в расширившиеся глаза прямо перед собой; зелёные такие… совсем невинные и детские. — Если сделает что не так, я убью её, Вы ведь знаете, для меня это не проблема.       Молчание, какие-то помехи, шорохи, голоса, снова молчание.       — Ладно. Но за последствия отвечаешь ты. Это будет урок, как нести ответственность за свои поступки.       Наташе стоило огромных усилий не выдохнуть с облегчением.       — Конечно.

***

      — И как же тебя зовут? — задрав подбородок, спросила Нат.       Малышка молчала все четыре дня, кормить приходилось буквально насильно — и всё это делала Наташа, потому что её ответственность. Ну и, может, ей немного нравилось это: чувствовать, что она отвечает за другого человека, который гораздо менее сообразительный, чем она. Но это пока. Наташе хотелось её воспитать — прямо как воспитали её; конечно, такой же профи малышка не выйдет как ни крути, но толк из неё Наташа сможет выжать.       Любой ценой.       Они были в комнате Нат (она едва-едва смогла уговорить оставить малышку тут, а не сажать в какое-нибудь изолированное место с решетками), и малышка покорно стояла перед Наташей, не поднимая взгляда. Она молча выполняла все приказы, уже и есть не отказывалась, а вслух так ничего и не сказала.       — Ты не можешь молчать всю жизнь, — заявила Нат, — а именно столько ты теперь будешь рядом со мной. Понимаешь? Я хочу знать, какое имя тебе дали родители. Всего одно слово.       — Зачем? — голос был тихий и хриплый из-за того, как долго она молчала. — Вы можете дать мне новое имя.       — Знаю, — Нат нахмурилась, — но… Имя — единственное, что у тебя от родителей. Я не хотела лишать тебя и этого.       Малышка вдруг засмеялась, прикрывая рот ладошками, и Нат мигом поднялась с тесной кровати, не понимая, что её так насмешило. Она сказала что-то не то? Это было глупо?       — Почему ты…       — Простите, — она замолкла так же неожиданно, как и засмеялась, — Вы ведь уже отобрали у меня всё. Не понимаю, зачем хотите оставить имя.       Нат задумалась.       В Красной комнате обычно учили самостоятельности, потому что одно из главных кредо этого места: никто тебе не поможет. Поэтому с малолетства каждая девчонка, которая сюда попадала, либо ломала себя и становилась сильной, либо выбывала — естественный отбор. Нат помнила, как лично выстрелила в упор двум, которые не выдержали такого.       А вот с малышкой всё было немного иначе: её не отбирали в Красную комнату, поэтому Дрейков закатывал глаза на каприз Нат, не поверив, что она сможет вырастить из малышки что-то толковое. Он часто напоминал, что едва придет время — и Нат лично убьёт её. Вероятно, даже голыми руками, чтобы она запомнила, почему нельзя так безответственно тащить к ним всех подряд. Этого боялась и Нат, потому что самостоятельности в малышке пока никакой: Наташа кормила её, помогала в душе, приносила вещи по размеру.       Малышка стала её домашним питомцем, и если бы Нат дала ей новое имя, то никакой личности там бы не осталось, а ей хотелось сохранить характер малышки. Она выглядела покорной, даже слишком, но Нат видела: ей просто нужно время, чтобы расцвести.       — Я просто хочу, чтобы ты назвала мне своё имя, — нахмурилась Наташа, упирая руки в боки.       — Ванда, мисс.       — Ванда… Это настоящее имя?       — Да.       — Ванда Максимофф… Хорошо, ты молодец. У меня скоро тренировка, и ты должна будешь пойти со мной, поняла?       Ванда покладисто кивнула, хотя уже точно уяснила, что тренировки Нат означают для неё новые синяки на теле, потому что, несмотря на то, что Нат пыталась бить её куда слабее, чем она могла на самом деле, хрупкая малышка ещё не могла привыкнуть даже к таким ударам.       Ничего: Нат её научит.

***

      На шестнадцатилетие Наташа всадила в Аню шестнадцать праздничных пуль — за то, что она провалила последнюю миссию, не смогла разобраться со своей целью, хотя задание было проще простого. Естественный отбор. Ане должно было исполниться в этом году двенадцать.       — Ты бы убралась тут, — сказала Нат, оборачиваясь на Ванду, которая столько лет ходила за ней хвостиком. Она всегда была рядом, всегда внимательно смотрела на то, как умело Наташа абсолютно безжалостно выкручивает руки, отрубает головы и стреляет в сердца. — А то грязновато.       — Конечно, — пролепетала Ванда, — мне дождаться тебя или одной вымыть полы?       — Пошли, поможешь мне снять вещи. Все запачкала… Отстираешь же, да?       Ванда улыбнулась: она всегда так улыбалась, но это не было похоже на радость или смирение, нет, Наташа за столько лет так и не смогла разобрать, что Ванда вкладывала в мягкие ненавязчивые изгибы своих губ. Первый раз это случилось, когда Нат потребовала обращаться к ней на «ты», и тогда Ванде досталось: мимо проходила Антония и услышала, как Ванда отнекивается. Ей это не понравилось, а Наташе не хотелось слезать со своего пьедестала, где она была лучшей Вдовой среди всех находящихся здесь. Пришлось хорошенько выпороть Ванду.       С тех пор она ни разу не использовала дурацкое «мисс».       А Нат с тех пор продолжала иногда видеть сны, в которых плачет перед Вандой на коленях и раскаивается, хотя это и не её вина — ведь это Ванда не послушалась прямого приказа, ещё и такого простого.       — Мне начать с крови на одежде или полу? — поинтересовалась Ванда.       Это был абсолютно невинный вопрос, но Нат видела: в её глазах плясали искры сарказма.       — Вот бы ты и с моих рук так словно её смыла… — пробормотала Нат на грани слышимости.       Ванда уловила шёпот и посмотрела с любопытством, но не стала привлекать к этому внимания.

***

      Наташа сбежала сразу после процедуры. Она не стала говорить, что ей больно, что она не хотела этого, что это сломало её, она даже не плакала до тех пор, пока не убедилась, что никто её не увидит. А теперь сидела здесь, под лестницей — ревела так сильно, что уже начали болеть глаза, а ещё ужасно раскалывалась голова, но это было ничто по сравнению с тянущей болью на сердце.       Послышались суетливые шаги, и Наташа попыталась сжаться ещё сильнее, будто это было возможно, но Ванда всё равно обнаружила её.       — Ох, — выдохнула она, — вот ты где.       Ванда осторожно присела на колени, поджимая под себя ноги, и положила свои нежные ладони на колени Наташи       — Тут слепая зона, — всхлипывая, объяснила Наташа, — не будет видно на камерах, как я плачу.       Ванда неожиданно поддалась вперёд и крепко зажала её в объятиях, на что Наташа удивлённо распахнула опухшие глаза, но вдруг почти против воли обвила руки в ответных касаниях. Даже ноги расслабились, и Ванда оказалась совсем близко, пока Наташа безвольно развела колени. В прошлом году ей впервые пришлось соблазнять свою цель; она оделась призывно и вызывающе, свободно разводила свои бедра и улыбалась, когда чувствовала, как щетина царапает её шею, хотя улыбаться вообще не хотелось.       Она тогда закрепила простую истину: если кто-то оказался между твоих ног — это явно намёк на секс.       Ванда одним жестом разрушила привычный шаблон, потому что её невинность чувствовалась даже в мягком аромате Наташиного шампуня для волос, который они делили вместе, потому что Ванда тут была исключительно под её попечительством.       Питомец.       — Ты должна меня ненавидеть, — просипела Наташа, — я разрушила твою жизнь.       — Я ненавижу тебя, — слышно честный ответ.       Наташа сжала пальцы на чужой спине сильнее, будто испугалась, что сейчас эта магия растворится, что Ванда снова замолчит, как это было в первые дни.       — Но ненависть не всегда подразумевает злость, — продолжила она, — ты убила мою семью. Насильно держала меня тут. Заставляла смотреть на каждую миссию. Я отстирывала твой костюм от крови и смывала с полов чьи-то останки. И всё же… Это место уничтожило тебя, Нат, и ты не виновата в этом. У тебя получилось стать моей новой семьёй, и вот почему я не злюсь, но ты не дала мне выбора, поэтому я так ненавижу. В каком-то смысле… я люблю тебя, Нат.       — Ванда… Прости меня, прости, слышишь? Если бы я только могла…       И почему это совесть в ней проснулась только в тот момент, когда её лишили чего-то настолько же драгоценного, как чужие жизни? Она этого заслужила.       — Не могу простить, как ты не можешь исправить прошлое, — прошептала Ванда, чуть отстранившись, чтобы нежно заправить упавшую на лицо Нат рыжую прядь, — но это не значит, что я тебя не люблю.       Наверное, она выглядела ужасно: с опухшими глазами и побелевшим лицом, на котором был явно заметен раскрасневшийся нос, всхлипывающая и жалкая.       — Я могу… Могу тебя поцеловать? — спросила Нат.       Сегодня ей исполнилось восемнадцать. Она никогда не влюблялась — не имела права; только сейчас поняла, что врала себе, наверное, лет с четырнадцати. Ванде тогда как раз было двенадцать, она расцветала, но в печальном смысле, и даже так была невероятно красива: вьющиеся волосы, скрытая за покладистостью язвительность, мягкие касания, умение контролировать каждое произнесённое слово. Ей тоже пришлось повзрослеть раньше.       — Ты можешь делать со мной что угодно, Наташа, — ответила Ванда, улыбнувшись, и провела ладонью по влажной от слез коже на щеке, а затем накрыла её губы своими.       Наташа расплакалась ещё больше, но переместила свои руки к волосам Ванды, чтобы зарыться в них, не давая ей отстраниться, хотя она и не пыталась, не пробовала сопротивляться даже в тот момент, когда Наташа ловко скользнула языком в чужой рот.       Это был её первый поцелуй — она не давала всем тем мужчинам касаться себя там, где не было положено.       Наверное, у Ванды тоже.

***

      — Ты бы сбежала со мной? — спросила Наташа, когда Ванда разлеглась на ней, закидывая своё бедро на её ноги и крепко обнимая. — По-настоящему.       Они не раз и даже не два убегали за пределы Комнаты, чтобы только побыть наедине, и каждый раз наказание получали обе: Наташа — за неповиновение, Ванда — за компанию; она до сих пор оставалась там чужой для всех, кроме Нат.       Вот и сейчас сбежали.       Ванда печально дышала ей в шею.       — Я не могу не пойти с тобой, ты же знаешь, — ответила она, и в голосе было столько больной нежности, что у Нат перехватило сердце: она уже давно осознала, что между ними слишком много нездорового, что Нат раз и навсегда лишила Ванду права выбора, как Нат полтора года назад лишили… дорогого.       — Но… будь у тебя выбор?       — Его нет, Наташа, — засмеялась Ванда и приподняла голову, чтобы заглянуть в её глаза.       Русые волосы падали на лицо.       — Прости, — прошептала Наташа слабым голосом, — я не…       — Не прощу, ты же знаешь, — она снова засмеялась, будто это было по-настоящему смешно, — пошли, нам пора.       — Я не хочу.       — А я не хочу проживать такую жизнь, Таша.

***

      Красную комнату разрушили до основания, выжгли каждый кирпичик, уничтожили любые бумаги, а Наташа всё равно не чувствовала внутри никакого удовлетворения, будто не мечтала об этом с тех самых пор, как смогла осознавать мир уже чуть более окрепшим умом. Ванда стояла рядом, держала её руку в своей и смотрела на разруху вокруг. У них своя романтика.       Или не совсем у них — только у Нат, потому что, кажется, искренне и трепетно влюбилась только она.       — Ты всё ещё не прощаешь меня? — попытала удачу Наташа.       — Никогда, — обернулась к ней Ванда, — ну так что, куда ты там хотела дальше идти?       Наташа поймала её долгий взгляд.       — С тобой.       — Со мной?       Наташа кивнула с надеждой, и Ванда потянулась к ней, обнимая так крепко, что кости захрустели, но, конечно, Наташа не была бы достойна своего места в Красной комнате, если бы не почувствовала, как из кобуры пропадает оружие. К спине прижалось дуло, и даже сквозь одежду Нат чувствовала его холод.       Она с лёгкостью могла бы освободиться, но предпочла принять смерть в объятиях любимой вместе с оглушающим хлопком и пулей, летящей навылет через её спину в грудь Ванды.

***