Карьерная лестница

      Мэн Яо редко доверял людям.       Цзинь Гуанъяо не доверял им вовсе.       Жизнь, своя и чужая, преподнесла ему достаточно уроков, доказывающих, что доверять можно только себе, а если приходится сотрудничать с посторонними, то лучше бы заручиться клятвой, но не на крови — тушь удивительным образом всегда оказывалась надёжней.       Однако это вовсе не значило, что Мэн Яо людей избегал — напротив!       Где бы он ни служил: среди бравых вояк ордена Цинхэ Не, в пыточных Цишань Вэнь и уж тем более на мощённых нефритом коридорах Башни Кои в Ланьлине, — он придерживался полезной привычки, выработанной в борделе.       Привычка заключалась в том, что он слонялся по всем тропам и коридорам, где бывали люди, задерживался во всех комнатах и общественных палатках, двадцать раз в день срывался с места, чтобы поболтать с «товарищами», отнести какую-нибудь бумагу, заварить своему нынешнему господину чай или справиться, заварил ли тот кто-нибудь другой, если чай из рук сына шлюхи принимать не хотели.       Многие за это считали Мэн Яо лентяем, и он неловко смеялся, когда его обвиняли в том, что он то и дело выискивает предлог побездельничать, хотя этих же людей одинаково удивляло, как он всё успевает и столько знает: логика не служит подспорьем, когда ты знаешь две альтернативные истины.       Именно так, не торопясь, но и не ослабляя бдительность, Мэн Яо выудил в мутной воде событий давно желанную им должность личного помощника Не Минцзюэ.       Вторая его привычка была приобретена уже на службе и при обучении в Цишань Вэнь. Так, ни разу Мэн Яо не совершил ошибки — ни разу не подслушивал у дверей, но у него была манера незаметно открыть дверь и с сосредоточенным видом пройти по комнате с бумагами в руке таким размеренным, медленным шагом, что ни одно слово не ускользало от него. Это была гениальная тактика: все к нему настолько привыкли, что никто не прерывал разговора, когда по комнате проходил миниатюрный юноша, всецело занятый своим делом. Так в руках засланца вскоре оказались сведения из покоев всего Безночного города, он знал каждого адепта Цишань Вэнь и необъятное множество сведений, начиная с тайных передвижений воинских частей и вплоть до выплат прачкам.       Это позволило в считанные месяцы подняться до лица, имеющего права не преклонять колен в присутствии Вэнь Жоханя, и лично обучаться у него.       Мэн Яо не льстил себе: до момента начала шпионажа его образованность являлась плодом самообразования со всеми вытекающими отсюда ограничениями. Орден Цишань Вэнь дал ему то, что он не получил больше нигде: фундамент знаний.       В ставке Цинхэ Не и на полях сражений он мог либо подглядывать, либо запоминать приёмы противников, чтобы копировать их стиль боя, а потом в одиночку учиться отрабатывать связки, удары и блоки, даже не имея возможности узнать, что делает не так и как было бы правильней. Аналогично он в отрочестве учился писать, чтобы много позже узнать о грубых ошибках в своей каллиграфии, узнавал исторические события и географические точки, а во взрослом возрасте обнаруживал своё невежество. Лишь знания, полученные в Цишань Вэнь, его ни разу не подвели.       Порой Мэн Яо жалел, что стал предателем.       Порой ему думалось, что стоило перейти на сторону Вэней и позволить Владыке размозжить коалицию трепыхающихся орденов, как червей, но было одно «но».       Не хотелось.       Вредить Цзэу-цзюню, Сичэнь-сюну не хотелось.       И дело не в жалости и не в благодарности, а просто!..       Просто потому, что есть на свете люди-солнца, люди-солнышки. Тёплые, греющие душу одной своей мягкой улыбкой, растапливающие лёд на сердце, одним взглядом — таким заботливым и полным беспокойства, что руки просто опускались.       Уже зашёл со спины, вскинул нож и!..       Опустил.       Не смог ударить, навредить, заставить хоть на миг разочароваться в доброте мира и дать льющемуся из глаз свету померкнуть, дать солнцу зайти за тучи, исказиться лицу.       А-Яо помнил, как впервые увидел Сичэнь-сюна, увидел и сразу забеспокоился. Сперва в глаза бросилась только белая лента и усталые, но такие лучистые глаза. И он сразу забеспокоился.       Это потом уж ему предстояла радость открывать в эргэ всё новые и новые прелести. Сперва же только взволнованно бегали глаза, выискивающие погоню, трепетала лента на ветру, всё остальное было белоснежными одеяниями, даже под слоем пыли и грязи не потерявшими своей явной дороговизны. Мэн Яо увлёк незнакомца за собой, укрыл, позволил выжить, а, как они в безопасности остались, не мог перестать смотреть на встревоженное и выразительное лицо Лань Хуаня, улыбающееся ободряюще, но так щемяще нежно, так сострадательно, как могут улыбаться лишь небожители.       И по сей день такой страх сковывал душу порой, что Мэн Яо боялся пошевелиться. Он молил богов и духов, чтоб ему как-нибудь не выронить из рук этот драгоценный подарок судьбы. Порой Мэн Яо даже страшился: по праву ли свалилось на его голову с Девятых Небес такое счастье, достоин ли он его, и нет ли тут какого недоразумения — вдруг что-нибудь такое выяснится, и ему скажут: «Да ты что?! Ты кого своим эргэ зовёшь, шлюхин сын?! Знай своё место!»       Однако Небо и люди молчали — так Цзинь Гуанъяо принял для себя мысль, что хоть капельку, но достоин звать Сичэнь-сюна своим эргэ, быть с ним рядом, быть преданным ему и лишь ему на всём свете, а идея ударить Вэнь Жоханя в спину была не столь плоха.       Жаль только — цена оказалась велика, и из подручного Владыки главенствующего ордена он, как с высокой ступени карьерной лестницы, покатился кубарем на место мелкого адепта ордена Ланьлин Цзинь. Имя Цзинь Гуанъяо погоды не делало, место признанного бастарда было едва ли не хуже, чем адепта средней руки, учёба оборвалась, как рыбка с крючка сорвалась, Цзинь Цзысюань вымораживал одним лишь фактом своего существования, и амбициозного карьериста приводила в бешенство эта ситуация, это жалкое прозябание; он метался как зверь в раззолоченной клетке! Для него настало время невыразимых страданий: честолюбие было оскорблено, мечты вновь растоптаны, разгоревшиеся страсти жестоко терзали.       Ещё хуже ему становилось от настроений Ланьлина: в городе царил разгул золотых слитков и продажной любви.       Необъятная страсть, жажда наслаждений витали под этими замкнутыми сводами, порок, низвергаясь с лестницы Башни Кои, растекался по канавам, наполняя пруды, взлетал кверху садовыми фонтанами и снова падал на крышу мелким, пронизывающим дождём. И прохожему, переходившему ночью мост, казалось, что река несла посреди уснувшего города все его отбросы, крошки, упавшие со стола, женские нагрудники, оставленные на диванах, фальшивые шиньоны, забытые в крытых повозках, всё, что удовлетворённое желание, разбив и загрязнив, выбрасывает на улицу.       И в лихорадочном сне ещё больше, чем в захватывающей дух дневной суете, ощущалось сумасбродство, обуявшее Башню Кои, золочёное, чувственное сердце ордена, обезумевшего от своего богатства и жадности до услад плоти.       Цзинь Гуаншань, несмотря на тяжёлое послевоенное время, тратил бешеные деньги, поток золота продолжал катиться из его бездонного кошеля, хотя никто ещё не открыл истоков этой золотой реки. То было чистейшее безумие, неистовое мотовство, а Благоухающий дворец, где он жил, являлся настоящим борделем, полным бесстыдного веселья, широко распахивающим окна, чтобы приобщить горожан к тайнам алькова!       Порок был для Цзинь Гуаншаня не бездной, коим являлся даже для настоящих шлюх, а чисто внешним, естественным расцветом. Он вился в бронзовых с золотым отливом волосах ухоженного мужчины, улыбался на его губах, облекал вместе со златоткаными одеяниями. Однако чувственные наслаждения уже давно разъедали его, как язва, и сегодня от некогда далеко не слабого заклинателя осталась одна разряженная, но пустотелая оболочка.       И ладно, если он развлекался в своём гареме, но ведь ему было мало! Этому Чжоу Синю всего было мало, и благо он не устраивал оргий, но его посещения борделей даже не были тайной!       В память запал день, когда Цзинь Гуаншань был пьян настолько, что уже не следил ни за потоком мыслей, ни за потоком слов. Тащащий своего отца вниз по лестнице на выход из борделя Цзинь Гуанъяо мечтал только о том, чтобы на улице было как можно меньше людей, дабы не опозориться окончательно. По правде говоря, он мечтал удариться головой о стену и свалиться в обморок, а лучше со всей дури долбануть о неё отца.       Однако тот, до сих пор оплакивающий то, что его «боец» пал ещё до полуночи, решил добить Яо, хрипло загорланив на весь бордель: — Поник предмет игривый, лишь подпруга Висит на нём, как верная подруга!       Убейте его кто-нибудь.       Рука соскользнула. Случайно.       Пьяная туша упала вниз по крутым ступеням под визг подскочивших на ноги певичек и треск перил, кубарем прокатилась по полу, чтобы вылететь за дверь! Пытающийся отдышаться Мэн Яо понимал — терять уже нечего: всяческое достоинство Цзинь Гуаншань в глазах жителей Ланьлина потерял, а так хоть душа порадуется.       Он позволил себе на миг упиться открывшимся зрелищем, выжечь в памяти, чтобы после с криком ужаса: «Отец!» — броситься на помощь пьянчуге, растёкшемуся по мостовой квёлой лужей блевотины.       Глянув на своего подручного, который прежде шёл позади него, а теперь хрипло ухахатывался от открывшегося зрелища, Цзинь Гуанъяо с мнимым беспокойством и заботой о своём родителе попросил: — Чэнмей, помоги мне. Подхвати его с другой стороны.       Получив в свой адрес даже несколько сочувственных и уважительных взглядов, Мэн Яо взглядом приказал Сюэ Яну молчать, но стоило им только покинуть бордель, и тот заржал, как конь. — Не говори ничего. — Да я и не собирался! — Вот и молчи тогда.       Пару шагов они прошли в тишине, но затем Сюэ Ян не выдержал и вновь залился повизгивающим от удовольствия хохотом, стуча себя по бедру: — Я в жизни не забуду, как ты его с лестницы спустил, о-ой! Какое у тебя в этот момент лицо счастливое было, ты бы видел! Ха-ха-ха! Надо было там его и оставить, — на что Мэн Яо поправил на плече руку храпящего пьянчуги и едва заметно улыбнулся. — Император Яо не жаловался, что его отец груб и глуп, но всегда проявлял к нему сыновнюю почтительность.       К слову, после становления Цзинь Гуанъяо Верховным заклинателем, все подобные случаи проявления сыновней почтительности вспомнили и упоминали в хвалебных речах. Яо скромно просил перестать так хвалить его, право, он не заслужил! Нет-нет, именно что заслужили! Кто бы ещё кроме вас!.. Даже Цзинь Цзысюань так не заботился о своём отце!       Лесть, а на деле приятно ведь, против самолюбия не попрёшь. Главное бдительность не ослаблять.       Так, не напоминая о своём прошлом истязателя в пыточных Знойного дворца, но и не позволяя забыть о следовании конфуцианским ценностям, Цзинь Гуанъяо нет-нет да поглядывал на единственного знающего правду Сюэ Яна и, улыбаясь доверенному лицу в стольких своих аферах, думал:       Двое могут хранить секрет, только если один из них в могиле.       Да, рядом с Сюэ Яном он ощущал довольствие, какое испытывают дети, когда шёпотом разговаривают о запретном, прелесть совместного греха, но это не помешало устранить его, когда выгода оказалась исчерпана. И неожиданно для самого себя убийца ощутил… пустоту.       Мэн Яо был истовым сыном своей матери и от природы принадлежал спокойной и осторожной породе людей, среди которых процветает любовь к семейному очагу, но брак с А-Су и чудовищная правда выбили у него из-под ног одни из последних опор, отчего в нём окончательно утвердился приоритет отцовской крови. Всё сильней Цзинь Гуанъяо узнавал в себе жажду денег, страсть к мотовству, столь характерную для клана Цзинь. Его характер, исковерканный всевластием и текущей в венах золотой кровью, позволял лишь осознавать гибельность происходящего, но с каждым годом всё меньше влиял на личную жизнь.       На собраниях орденов и кланов его особа покоилась на нефритовом престоле, остов которого отделывали золотом, а спинку и подлокотники изукрашивали орнаментами, придавая большую пышность, всюду в Благоуханном дворце его чувства услаждали драгоценности и искусные поделки. Он созерцал краски всех оттенков, его одежды расшивали узорами золотых пионов, тем показывая его могущество; в Цветущем саду он слушал звон колокольцев и цинов, когда музыканты приводили в гармонию звуки всех восьми инструментов, чтобы ублажить его сердце. Он мог вкушать восемь драгоценных яств и сотни утончённых соусов, расставляемых перед ним во множестве, поглощать отварное, прожаренное и приправленное.       У него не осталось сыновних обязанностей перед почившим отцом и законной матерью, кроме ежегодного жертвоприношения их памятным табличкам, а выходы на публику украшала жена, позволяющая ему казаться молодым и трепетно влюблённым мужчиной.       Он достиг бессмертия, мог касаться бушующего пламени и не обжигаться! Мог лёгкими стопами ступать по тёмным волнам, парить в Небесах, мчаться на ветре, взмывать к облакам и достигать Пурпурного Предела!       Никто из заклинателей не стоял выше Цзинь Гуанъяо, он добился поста Верховного заклинателя, в его руках сосредоточилась вся высшая власть мира бессмертных, что приводила в трепет разумные души, будоражила сердца! Одно его слово могло заставить Хуанхэ повернуть вспять и стать прозрачной — и можно сказать, что он достиг пределов силы и знатности!       Но когда что-нибудь достигает своего предела, наступает падение…       Порой, запирая себя самого в полумраке зазеркальной комнаты среди орудий пыток и держа в руках мёртвую голову Не Минцзюэ, Мэн Яо мучительно думалось: он очнётся за миг до собственной смерти, и весь мир будет знать о сотворённых им гнусностях и убийствах, подставах и подлогах, которыми он жил, очнётся обезумевшим, потерявшим всё.       То было как промелькнувшее предчувствие.       Взволнованный мыслями о позоре и карме, Мэн Яо практически с лаской ставил голову дагэ на полку и уступал дремавшим в нём осколкам чужого солнца: он давал Не Минцзюэ обет исправиться, больше делать для простого люда, помогать Не Хуайсану всем возможным, а главное никогда не навредить Сичэнь-сюну.       Покидая зазеркалье, он яростно сдирал с себя все одежды, кроме простого белого ханьфу и жёлтого дасюшэна без орнамента и вышивок, отсылал прочь раболепных слуг, отказывался от сна и еды, чтобы днями и ночами не покидать кабинета, закапывался в документы, как Цзинь Гуаньшань в телеса любовниц.       Окружающим казалось, что, когда двери снова раскрывались, кабинет покидал бодрый, улыбчивый и деятельный мужчина без краски стыда на лице, который заставлял их орден бурлить, как котёл с маслом, учеников — демонстрировать свои успехи в обучении, а адептов — на ночных охотах; отдавал все силы возведению смотровых башен, лично проверял их оснащённость и уровень сил смотрителей, разбирался с жалобами и прошениями мирян — но на деле ничто не могло унять в Мэн Яо совести, у которой был грубый и требовательный голос дагэ.       Колесо самобичевания и себялюбия начинало вертеться в обратную сторону, оставляя от помыслов о монологах с дагэ лишь безотчётную дрожь, но непрестанно подстрекая, толкая вперёд ненасытное желание добиться большего, ещё большего, дабы отсрочить миг собственного низвержения. В прошлом Мэн Яо поощрял самые эксцентричные фантазии Сюэ Яна из стремления к увеличению собственной власти, достигшей вершин в мире живых, но теперь…       Некому было доверить свои страхи, свои мысли, даже Сичэнь-сюн мог лишь на время унять терзания рассудка, мучимого призраками больного воображения.       И неизбежное свершилось.       Очнувшись за миг до собственной смерти в рушащемся храме матушки, когда весь мир готовился узнать о сотворённых им гнусностях и убийствах, подставах и подлогах, которыми он жил, очнувшись обезумевшим, потерявшим всё в шаге от восставшего из мёртвых Не Минцзюэ, Мэн Яо оттолкнул Сичэнь-сюна прочь, унося с собой в братскую могилу свет солнца, что лился из его распахнутых глаз.       Он сдержал свой обет.