cold nights.

Хочу потеряться с тобой в одном из этих дворов. Поздно вечером, когда солнце село и вокруг лишь снег. Держать тебя за руку и выпускать изо рта горячий пар, потому что температура абсолютно ниже нуля. Хочу видеть твои большие глаза полные легкого испуга и восхищения. У нас ведь не так. А здесь… Бетон и железо; запах покорного смирения и ржавчины; краска, облупившаяся на мерзко скрипящих качелях. Он держит его за руку крепко, а сердце в груди колотится, но не от страха отнюдь. Ему страшно: конечно, они ведь сбежали и сбежали взаправду, пусть и всего на одну ночь. Джейк ведь отмажет? Он ведь придумает, что сказать? У Чонвона ком в горле, он тащит Хисына через снег, пока небо над головой тяжелеет цветом газа из-под конфорки. Ключи в почтовом ящике, лифт пахнет сыростью и грохочет. Чонвон всё ещё держит его за руку и не выпускает даже когда связка ключей бряцает при каждом повороте в скважине замка. Темно и холодно. Хисын молчит, закрывает дверь, когда Чонвон по-хозяйски обходит квартиру, что снял для них двоих на ночь. – Будешь чай? Хисын улыбается слабо, когда выходит из обшарпанной ванной, где кран ещё разделен на два регулятора подачи воды. Электрический чайник оставляет неприятное ощущение на коже ладони — он чистый, но резинка на ручке порядком поизносилась. Хисын не отходит от кухонной стойки, а Чонвон открывает маленькую форточку, впуская в квартиру морозный воздух. – Ты ведь будешь курить. Хисын не отвечает, молча заливает кипяток в кружки. – Уродливые.. – позволяет себе мягкую усмешку, и Чонвон согласно приопускает веки. Хисын закуривает. Крепкий горький чай в кружках легко заменяется на вино. Чонсон воротил бы нос даже от одного вида этикетки на бутылке, но Чонвону.. …Чонвону глубоко насрать. Он готов пить что угодно, как и Хисын, на скулах которого уже рдеет летний рассвет. Они смотрят друг на друга. Молча. Глаза в глаза, диалог им не нужен. – Я устал. Чонвон с деревянного скрипучего стула спускается на халатно вымытый линолеум кухни. Он обнимает икры Хисына, его голова покоится на острых коленях. – Очень. Длинные пальцы перебирают шелк тёмных волос. Дешёвое вино растекается по венам пьянящим токсином. Чонвон уже не помнит, как оказался вместе с ним у большого окна в гостиной. Не помнит, как пришел к тому, что его губы в темноте обласкивали кожу на затылке хёна, что глубоким горячим дыханием заставлял хрупкое стекло запечатанных окон запотевать. ??? Он не помнит. Сигареты Хисына лежат на подоконнике. За окном всё ещё темно. В соседнем доме загораются окна, а из высокой трубы уже вовсю валит дым. Чонвон не курит. Никогда не курил и начинать не собирается, но.. Дым тоскливой сединой оставляет отпечатки чужого запаха на кончиках пальцев, затекает под рукава, вплетается в ткань одежды. Хисын спит. Замотанный в два одеяла, он хмурится во сне, когда Чонвон садится на продавленный матрас и в жесте нежном убирает серебристые пряди со лба. Вьюга всё ещё завывает за окном. Чонвон вызывает такси, пока Хисын позади кутается в пуховик и нервно выдыхает дым в холодный воздух. На стоимость поездки Ян даже не смотрит; дорогая иномарка проезжает в заснеженный двор; Хисын спит по дороге в отель. Вой зимнего ветра в его мыслях затих на время, но глубокий укус, оставленный в пяти сантиметрах под рёбрами, ещё неделю будет напоминать о том, каков на вкус кусачий холод зимы.