Дым и ментол

      — Мне одиноко. Могу поговорить с тобой? — спрашивает Голод, выдыхая в воздух крупные кольца дыма.       Его длинные холодные пальцы мелко дрожат, лицо неподвижное, равнодушное, почти восковое, но зелёные глаза блестят хищными, лихорадочными искрами.       Он не пересекает мысленно прорисованную мной черту между нами, по привычке деликатно отходит на пару шагов, чтобы не доставлять мне неудобств, но, опомнившись, подходит снова.       Неловко усмехается и снова закуривает. Он делает это так часто и много, что запах табака и дыма давно впитался в его одежду, пальцы и волосы.       Дым и ментол — вот чем пахнет от третьего всадника апокалипсиса, что несёт с собою слабость всему живому. Но, как оказалось, даже у слабости есть предел… Нельзя отнять силу у и без того пустого сосуда, вот уж ирония судьбы.       Голод задумчиво стряхивает пепел прямо под ноги, его взгляд мимолетно скользит по моим губам. Он моргает: черные редкие, но длинные ресницы вздрагивают, и взор снова устремляется в глаза, будто стыдясь минутного порыва.       Мне остаётся лишь усмехнуться. Такой древний, циничный, уставший от бесконечности бытия… Я знала, чего он хочет. Что занимает его мысли долгими холодными ночами в заброшенном крыле школы. Отвергнутый всеми. Проклятый собственной силой.       Целовал ли он кого-то? Был ли с женщиной?.. Сложно представить, учитывая, что даже бессмертные в его присутствии падают без чувств. Если только… ему нравится трахать бесчувственное тело?       Я вспомнила ту… девушку, которую Война прозвал Ди — пустое создание, лишенное кожи и мыслей. Просто кукла, оболочка без души, кусок сырого мяса.       При мысли, что Война пользовался ею, укладывал на окровавленную землю, впивался грубыми толстыми пальцами в освежеванную плоть бедер и толкался членом в хлюпающую, вязкую субстанцию, пока эта Ди равнодушно смотрела на него своими стеклянными мертвыми глазами, не издавая ни звука, — мне становилось дурно.       Голод заметил моё отвращение и решил, что дело в нём. Нахмурился, отошел снова. Я же опять оценивающе оглядела его, всё ещё думая, позволяя постыдным мыслям заполонить разум.       Мне почему-то хотелось верить, что он не стал бы брать кого-то, кто его не хочет. В нём ощущался стержень, личностное достоинство.       Как всадник мог, конечно, плевать на чужие желания и просто иметь, удовлетворяя свои потребности и меж тем высасывая из любовницы все жизненные соки. Слезая уже с хладного трупа…       Как же он, должно быть, мечтает познать настоящую ласку хотя бы раз за вечность.       Грязная, неправильная, но до жути возбуждающая мысль.       Я шагнула к нему, и он замер, настороженно глядя на меня. Чуть приподнял брови, задавая немой вопрос, и я улыбнулась, кивнув на его сигарету.       — Угостишь?       Он не сразу понял, но после несколько рассеянно потянулся за пачкой в карман, но я взяла его руку, вынуждая всадника остановиться в нерешительности.       Глядя ему в глаза, я медленно поднесла его пальцы к своему рту, обхватила губами фильтр и вдохнула. Едкий дым наполнил рот и легкие, полился из носа при выдохе. Пальцы Голода были ледяные. Наши лица так близко.       Он смотрел на меня завороженно, едва заметно сглотнул. Я снова наклонилась к сигарете, обхватила её зубами и забрала, продолжая держать его руку на уровне своего лица. Он не отнимал её, словно и вовсе забыл. Я ощущала легкую дрожь под его ледяной кожей.       — Хочешь меня? — спросила с улыбкой, беззаботно и как бы между делом, словно предлагала выпить чай.       Голод снова моргнул, взволнованный и смущенный моим вопросом.       Он молчал некоторое время, думая, что ослышался, искал подвох, но после его взгляд опустился на мои губы, на шею… на грудь.       Я медленно курила, отведя взор в сторону, когда его рука пошевелилась, легла на моё плечо, осторожно погладила его.       — Ты очень теплая… — выдохнул всадник, и дыхание его подвело — сбилось, участилось. Он казался таким невинным и нерешительным в этот момент, что я снова спросила:       — Ты когда-нибудь был с женщиной?       Голод поджал губы, хмыкнул, но ответил откровенно:       — Нет, ни разу.       Что и требовалось доказать. Он не стыдился, говорил как факт.       — Я видел, как Война развлекается с Ди. Такое не для меня.       Я фыркнула, докурив, и выпустила дым прямо ему в лицо, на что Голод жадно вдохнул его носом. Резко обхватил мои плечи, прижал к себе, опаляя мятным дыханием губы. У него они были бледные, тонкие и жесткие.       Я игриво провела по ним языком, глотая его дыхание. Но тут же отстранилась. Всадник коснулся моего лица ладонью, и я поймала ртом его большой палец, принявшись сосать его, с вызовом смотря Голоду в глаза.       Пелена скуки развеялась, сменившись живым, диким огнём. Он наблюдал, как мои губы обхватывают его пальцы один за одним, оставляя на них влажную полоску слюны.       Его вторая рука вцепилась в лиф платья и дернула его вниз, обнажая грудь. Он прикрыл глаза, коротко простонав, а я тем временем сняла платье полностью, представ перед ним обнаженной.       — Тебе нравится?       Он рвано выдохнул, разглядывая меня почти с научным интересом, но похоть затмевала ход мыслей.       — Если я вдруг… сделаю что-то не то, скажи… — произнёс пересохшими губами, припав к моей груди, сжав её в худых ладонях, обведя влажным языком.       Губы такие холодные… я ежилась от щекотки, поглаживая его по волосам: длинным, черным, удивительно мягким. Он целовал самозабвенно и медленно, будто сам прислушиваясь к собственным ощущениям, а я меж тем изнемогала.       Низ живота свело спазмом, я вся извивалась в руках Голода, еле стоя на ногах. Он встал передо мной на колени, обхватив ладонями бедра, проведя по ним ладонями от ягодиц к икрам и обратно.        Целовал живот, неумолимо спускаясь ниже. Я стонала, сжимая его волосы и собственную грудь, но он вдруг остановился, поднял голову, вопросительно глядя на меня снизу вверх.       Я уже могла кончить от зрелища, как опасный, смертоносный зверь стоит передо мной на коленях и смотрит взглядом — преданным и благодарным, как у приласканного бездомного пса.       — Скажи, как сделать тебе приятно? — попросил он холодно, и я, положив руку на его затылок, осторожно направила голову всадника к своей пульсирующей желанием промежности.       Голод понял. Едва его язык коснулся меня там, я тихо охнула, вжимаясь в него. И всадник поднял одно моё колено и положил бедро себе на плечо, войдя во вкус.       Он вылизывал меня так старательно и бесподобно, что я дрожала, не в состоянии сдерживать стоны. Гладила его голову, оттягивала пальцами волосы, путалась в них. Текла ещё больше, глядя на него, стоящего на коленях, с высоты своего роста. Он посасывал половые губы, касался клитора, входил в меня языком.       И контраст разгоряченной плоти с его холодными губами попросту сводил с ума. Когда я вскрикивала в очередной раз, он поднимал взгляд убедиться, что мне хорошо. Зрительный контакт так возбуждал, что я не могла оторвать глаз, водя пальцами по его бледному угловатому лицу, пока он просто имел меня своим ртом.       Без труда распознавал чувствительные точки, следил за реакцией, двигал языком вверх-вниз, проникал им глубоко внутрь, обводя стенки. Но и этого становилось мало.       — Войди в меня двумя пальцами, — почти приказала я, и он усмехнулся, оторвался на миг.       Его губы блестели от слюны и моей влаги. Голод облизнул два своих пальца и ввел их в меня, снова принявшись целовать. У меня едва не подогнулись колени, мышцы сокращались, сжимая его внутри. Удивительно… Как холод может воздействовать на нервные окончания…       Он улыбался, толкал пальцы глубже, сгибал их внутри, отчего я до крови кусала губы, насаживалась на них, подчинялась, почти кричала. Хотела его. Хотела всего. Чтобы вошел грубо и жестко, чтобы взял, чтобы… Ах…       Я достигла пика почти сразу, а он и не заметил этого, продолжая целовать и изводить. Лишь когда я рухнула от изнеможения на пол, остановился, вытер рот тыльной стороной ладони, отшатнулся, всё так же настороженно и даже виновато наблюдая за мной.       — Я не испытывал подобного, — протянул он задумчиво, поднялся и снова достал сигарету, словно решив, что всё кончилось.       Разочаровавшись даже, что я не вынесла долго его близости. По крайней мере, так он всё это видел. Нервно оправлял брюки рукой и морщился. А я едва не хохотала, борясь с дыханием. Просто не могла объяснить, что моя слабость вызвана далеко не его силой… что она нормальна.       Голод не смотрел на меня, думая о своем. Вновь погрузившись в скуку и апатию. Думал, вероятно, что обречен. Хотя я точно знала, что эта опустошенность вызвана сейчас простой неудовлетворенностью.       — Ты не понимаешь… Дело не в тебе. Мне просто было настолько хорошо, что ноги не выдержали.       Голод порывисто кашлянул, выдохнув дым, и снова посмотрел на меня удивлённо и растерянно.       — Мы ещё не закончили, — сказала я тихо и томно. — Я тоже хочу доставить тебе удовольствие.       Я подползла к нему, приподнявшись на колени, и потянулась к ширинке.       Голод ошеломленно смотрел, как я справляюсь с его ремнем и молнией, глубоко затянулся, стоило мне обхватить его твердый, на удивление горячий член руками, поднести его ко рту.       Всё это время взгляд всадника походил на испуг, замутненный дымкой желания. Но стоило мне накрыть его ртом, Голод застонал, откинув голову. Восхитительный звук, искренний и откровенный. Мне хотелось думать, что я знаю толк в оральных ласках.       Я водила языком по всей длине члена, заглатывала до самого горла, ускорялась и замедлялась. А он хоть и пытался, но не мог сдерживать стоны. До боли сжимал мои волосы и плечо, рефлекторно толкался бедрами.       — Дьявол, как это приятно, — шипел сквозь сжатые зубы, а я могла только самодовольно ухмыляться. И сосать.       Да, именно. Грязно, похотливо, с хлюпающими звуками, слезами из глаз и слюной, капающей с подбородка. Он даже на вкус был особенным, совершенно не сравнимым с другими.       Между нами нет, не было и не может быть никаких чувств.       Просто эксперимент, любопытство и похоть.       Я ощущала себя коварной потаскухой, понимала, что играю в смертельную игру, но даже это сейчас попросту срывало крышу, а кровь кипела от возбуждения.       Я почувствовала, что Голод близок к оргазму, отстранилась, встала, толкнула его на пол так, что он от неожиданности выронил сигарету. Пепел рассыпался по полу, но ни я, ни он этого не заметили.       Я оседлала его. Быстро и легко приняла в себя, опустилась на его член, и всадник пораженно закусил губу, закатив глаза. Его ладони вцепились в мои ягодицы, он хрипло и горячо выдохнул моё имя. А я начала двигаться, приподнимать бедра, едва не крича от наслаждения и восторга.       Но слабость Голода была мимолетной, он быстро перехватил инициативу. Впился губами в мою грудь, оставляя на коже пурпурные синяки. На моем теле не было ни единого сантиметра, которого бы не коснулись его отчаянные легкие укусы. Казалось, он не мог насытиться, готов был поглотить меня всю, не переставая насаживать на свой член, задавая собственный рваный ритм. Но тело подвело его.       Ощутив это, я вырвалась, отстранилась, продолжая ласкать его рукой. Позволяя кончить в мою ладонь. После чего он, охваченный дрожью, упал на лопатки с задушенным, протяжным стоном.       Зажмурился, неспособный справиться со своим состоянием, уперся затылком в пол, тут же потянулся за сигаретами. Не глядя, поднес зажигалку, глубоко затянулся. Бледные щеки покраснели, волосы спутались и прилипли к лицу, член терся о ткань расстегнутых штанов.       Он был так уязвим в этот миг. Походил совсем не на всадника, а просто на удовлетворенного мужчину, впервые в жизни ощутившего себя желанным.       Я, довольная собой, тихо оделась и направилась к двери, но вдруг услышала его вкрадчивый, тихий голос за спиной:       — Ты же понимаешь, что просто так я тебя уже не отпущу? Не откажусь от тебя добровольно. Буду драться за тебя и убивать всех, кто встанет на пути. Возьму тебя силой, если придётся, лишь бы ты была моей. Лишь бы я мог чувствовать себя таким живым, как сейчас.       Его слова вонзились в спину острыми ядовитыми клинками, каждый новый болезненнее предыдущего. Голод не врал, не лукавил и не угрожал. Говорил так спокойно… просто рассказывал о будущем.       Своей мимолетной прихотью я обрекла себя на пожизненное рабство.