Кто-нибудь может спасти меня?

— Отец? Фремине вернулся в особняк, к своему удивлению не обнаружив там никого, кроме пугающей фигуры Арлекино. Он не застал момент вместе с остальными детьми, когда Отец вернулся, вместо этого погружаясь всё глубже и глубже на дно. Теперь он должен был вытерпеть присутствие главы в полном одиночестве, изо всех сил стараясь не дрожать от страха. — Фремине, — голос Отца как всегда спокойный и низкий. Мальчик даже на секунду почувствовал облегчение, не услышав ни единой ноты недовольства. — С возвращением. — Это должны быть мои слова, Отец, — мягко, но смело возразил Фремине, поднимая голову. — Я не поприветствовал Вас должным образом. Я виноват. — У тебя очень хорошие манеры, Фремине. Но тебе не следует быть столь учтивым, — Арлекино не повышает тона в голосе. Она подходит ближе к Фремине и касается рукой его белобрысой макушки. — Не бойся, я не собираюсь тебя ругать. — Настолько заметно? — мальчик вновь потупил взгляд, теперь выглядя ещё более виноватым. — Я знаю тебя не первый год, так что ты для меня всё равно что открытая книга, — Отец чуть усмехнулся, утешаюше погладив ребёнка по голове. — Присядь. Арлекино указала на мягкие подушки, наваленные на пол — это был уголок, где собирались дети, когда Лини показывал им фокусы или рассказывал интересные истории со своих представлений. Фремине кивнул и послушно уселся на одну из подушек. Предвестница села рядом, продолжая молчать. Мысли в голове Фремине путались, тишина удушала, но с другой стороны страшно было бы сейчас поддерживать разговор. Он знал о своей проблеме и знал, что об этом осведомлен и Отец, и он совсем не будет рад тому, что Фремине так и не мог отпустить прошлое. Это его пожизненное клеймо. Он будет чувствовать себя одиноким, даже если весь мир признается ему в чувствах и докажет его значимость. — Я знаю, что ты плачешь, Фремине. Нарушивший тишину голос Отца заставил мальчика вернуться в реальность и осознать, что его щеки стали влажными, а в глазах и носу защипало. Губы непроизвольно поджались, и тот факт, что Отец был тут и все видел, лишь усугубил ситуацию. — Прости. Фремине сжался, сгорбившись и уткнувшись лицом в коленки. Он изо всех сил старался не шевелиться, но плечи непроизвольно дрожали, а лёгкие сжало так, что он не мог вздохнуть. С его стороны слышались только хрипы, заглужающие другие возможные звуки. Может быть, Отец уже ушёл, как и всегда уходил, если понимал, что Фремине опять будет плакать. Отец не выносил детских слёз. Его устои и правила заключались в безоговорочной преданности, а детей он учил не терять своё место в мире и быть сильными и готовыми к любым невзгодам, чтобы уверенно их встречать. Слезам тут не было место, потому что слёзы — это признак слабости. Слёзы — это то немногое, что могло вывести Отца из себя, а Фремине уже давно ничего, кроме слёз и не видел. Глаза уже несколько лет были затуманены какой-то пеленой, дымкой, и он не понимал порою плачет он или тонет. Фремине жил воспоминаниями о прошлом, но при этом каждый день проклинал свою бесполезность в этом мире и в этом доме. Люди, которые его оставили и люди, которые его подобрали… Боль причиняли как плохие воспоминания, так и хорошие, и Фремине не понимал заслуживал ли он вообще быть счастливым. Что это такое — быть счастливым? Кто-нибудь писал об этом в книгах, давал уроки или рекомендации? Если у всех людей счастье разное, то, может, у Фремине просто его не было? Может, как кто-то рождается без веснушек или болезней, он родился уже без счастья? Он просто был забытым экспонатом, чахнувшим на дне моря. Когда-то он имел ценность, его любили и использовали, но теперь его прятала черная глубина вод, и никто больше не мог его увидеть. Может, его кто-то и нашёл. Может даже попытался привести в прежний вид и заставить снова работать. Но он сломан. Выкинут и забыт, а потом найден и оставлен из жалости, потому что бросать не хотелось. Так он и стоял никем не замеченный и пылился где-то в углу, мечтая вернуться на дно моря, ведь только там он не чувствовал, что никому не нужен. Его просто не могли найти, только и всего. Фремине дали шанс, дали дом и новую семью, но он продолжал видеть сны, где самая теплая в мире улыбка его матери освещала улицу ярче, чем солнце. Это солнце любило его сильнее всех. И его отметки на щеках тому доказательство. Он ненавидел это. Ненавидел был таким хрупким, таким беспомощным, таким жалким. Ненавидел чувствовать себя одиноким. Почему ему казалось, что он всегда один, разве он не часть семьи из Дома Очага? Разве Лини и Линетт не относились к нему, как к родному брату? Так почему даже они не могли его от этого спасти? Кто-нибудь… Пожалуйста. Кто-нибудь может ему помочь? Фремине дрожал. На его плечи опустилось знакомое тепло, и фигура Отца закрыла собой мальчика, как пряча его от морозного ветра, вымывающего жизнь из его костей. Больше они не скрипели и не болели. Они не трещали, подобно ветвям старого дерева, что вот-вот рухнут. Больше не было холодно. — Плакать это не плохо, — совсем негромкий голос Отца приглушённо донёсся до ушей Фремине. — Но нельзя забываться в плохих чувствах. Особенно рядом с другими людьми. Многим только и нужен момент, чтобы сломать тебя. Фремине тоже часть фатуи как-никак. Плач — это выражение эмоций. Но эмоции — это не про Арлекино. Она далека от понятия детских слёз, и Фремине понимал каким ничтожным выглядел в её глазах. Он боялся разочаровать того, кто пытался поставить его на ноги, правда боялся. Но он был не просто хрупким — он был хрустальным. Он был цветком, спрятанным за стеклом, но никто не решался его разбить, чтобы дать ему свет, потому что это могло быть больно. И Арлекино понимала, насколько она и её методы были далеки от того, что нужно Фремине. Ему нужна была любовь. Искренняя и постоянная. Но что делать, если даже Царица, будучи архонтом любви, не могла дать её своему народу? Разве было в Арлекино то, в чём нуждался Фремине? Они оба совершенно не подходили друг другу. Под свои характеры, под свои принципы и под свои нужды. Самый твердый камень и самый хрупкий хрусталь. Но Фремине очень старался. Он делал маленькие шажки вперёд к своей новой жизни под покровительством Отца, а Арлекино чуть-чуть откидывала маску строгого воспитателя, пытаясь дать мальчику хотя бы вспомнить каково это — быть нужным. Иметь поддержку. Семью. Ведь если он захочет, все дети ухватят его за руку и вытянут из липкой пучины океана незабытого прошлого. И тогда Фремине снова увидит солнце. «Я смогу помочь тебе, но только если ты тоже этого захочешь.» Но это было так сложно. Захотеть. Он привык тонуть. Привык изливать душу морю и чувствовать, как течение его уносит и затягивает все глубже к себе в объятия. Фремине понимал, что однажды мог не вернуться. Поэтому он хватался за руки. Такие пугающие, как дёготь черные руки, словно у дьявола. Но они были единственным спасением, которое могло прийти. Но до этих рук ещё нужно было добраться. — А я должен быть сильным, — Фремине произнес слова, которые хотела услышать Арлекино, но он ещё не поверил в них сам. — Я очень стараюсь, правда. Фремине всё ещё надеялся, что, как и раньше, у него будет человек, который спрячет его от всего мира. Для которого он будет центром, который защитит и полюбит. Принимать жестокую реальность того, что он всегда будет одинок, тяжело, но это и делало его сильнее. Даже если в душе он так и был ребёнком, который всё время плакал. — Я знаю, что ты стараешься, — Арлекино ничего не сказала против, когда Фремине беспомощно прижался к её груди, спрятав голову в скрытых под одеждой ключицах. — Главное, что ты не один. Арлекино была главой приюта, безусловно. Она была Отцом. Но не матерью. Слуга возглавляла Дом Очага, управляла им, навещала детей и обучала их суровым законам жизни, но она не была им матерью. Она подарила им дом. Не жизнь. Арлекино, конечно, могла гордиться своими детьми, а могла и не очень, могла хвалить и ругать, но она никогда не говорила, что любит их и никогда не обнимала на прощание или при встрече. Но сейчас, когда суровая Предвестница Фатуи осторожно перебирала его волосы, позволяла побыть слабым в её объятиях и тихо утешала — Фремине, хоть и совсем чуть-чуть, самую капельку, но смог уловить внутри женщины что-то похожее на материнскую заботу. Как будто она всегда была, но тщательно скрывалась под замками и цепями. Как будто Арлекино её похоронила, чтобы добиться того, что сейчас из себя представляет. Потому что дети не должны быть её слабостью. И то, что она делала сейчас, было опасно. Фремине это более, чем понимал. Даже если Арлекино были чужды настоящие семейные узы, она любила и ценила своих воспитанников. Но как только она даст повод понять, что с помощью детей ею можно манипулировать — она проиграла. Ведь она должна быть жестоким и хладнокровным Отцом. Дети были слишком малы, чтобы понимать, к чему их готовили. Да, у них отнимали детство, весёлые и беззаботные деньки, но так они уверенно смогут принять взрослую жизнь. К ним уже пришло это осознание. Фремине не хотел быть разочарованием, но, возможно, он единственный понимал каковы чувства Отца. Он понимал, что не может стать тем, кем хочет Арлекино, как и она не покажет ему того, что хотел бы увидеть Фремине. Но это нормально, пока они всё ещё принимают друг друга так, как есть. Всё-таки, именно Арлекино открыла Фремине глаза на поступок его матери, когда он был уверен, что его бросили. Его любили. Он заслуживал быть любимым. В таких незначительных мелочах, но Фремине чутко улавливал заботу Отца. Даже если тот подзатыльник был больноватым. — Да, — Фремине закрыл глаза и почувствовал, как влага ресниц коснулась его веснушек. — Спасибо, мама. Ведь перед сном дети всегда мечтают о том, чего никогда не произойдет. Фремине закрывал глаза и лгал себе, что находится в детстве, а его обнимает любимое им солнце. Арлекино совсем чуть-чуть отражала свет от той большой любви, но ему никто не мог запретить обмануть себя, что всё на самом деле в порядке. Хотя бы один разок. Всего разок, но Фремине покажет, что увидел в Отце искреннюю заботу взамен на то, что Арлекино позволила ему утешить себя. Сейчас Фремине даже ожидал, что его побьют. Но крепкая рука самого дьявола только неуверенно застыла на его спине. — Тебя этому Лини научил? — в голосе Отца проскользнул небольшой укор, но направлен он был на другого нарушителя спокойствия. Кого-то, кого Арлекино лелеяла и берегла чуть сильнее остальных. — Он говорил, что тебе это нравится, — ответил Фремине и не соврал, подумав, что отомстит Лини за многие шутки, если тот получит лёгкий выговор от Отца. Но такого, конечно же, не произойдет, ведь даже Арлекино бессильна перед его театральными речами. Она бессильна перед осознанием, что она всё, что есть у этих детей. — Какой бессовестный у тебя старший брат, — её голос снова меняется. Кажется, он стал чуть теплее. Старший брат. Был ли он на самом деле для него братом или это просто фальшивая любовь, чтобы поддерживать семью? Фремине не знал, но почему-то в это не верил. — Я тоже его люблю, — впервые за всё это время его губы сложились во что-то похожее на улыбку. — Я люблю свою семью из Дома Очага. «Даже если мы и не семья вовсе.» — Я рада это слышать. Даже если это тоже ложь. Даже если они все друг другу лгали, но они были вместе, и верность их не знала границ. Но ничего страшного, если они ещё не осознали, что являются одним целым. Они стали семьёй, когда оказались в Доме Очага. Они всегда будут поддержкой и опорой друг друга. Уже тем, что всё ещё дышат, они клянутся в том, что всегда будут на стороне Отца. Даже если это неправда. В чём фальшивая семья отличалась от настоящей? Как распознать ложь в любви и как реагировать, когда узнаешь, что тебя предали? А предали ли? Любовь есть любовь. А настоящая она или нет — это не так уж и важно, пока ты всё равно её чувствуешь. Ничего страшного. Фремине не против быть марионеткой в чужих руках, если они его согреют. А сейчас ему было очень тепло. — Я намочил твой пиджак, — Фремине зашевелился, замечая, что часть одежды Отца уже была пропитана его слезами. Ему было неловко, но почему-то совсем не страшно. — Постираешь потом, — невозмутимо ответила женщина, едва не вынуждая Фремине насупиться, но он лишь покорно кивнул. — Хорошо. — Я несерьёзно, — Арлекино с неким обречением выдохнула, и Фремине снова почувствовал, что не оправдал надежд, но ласковые прикосновения теплых рук не позволили ему грустить. — Я не буду ругаться, даже если ты зальешь слезами весь Фонтейн. — Правда? — голос Фремине дрогнул от смеха. Его тело определенно позабыло что такое смеяться. — Правда, — кивнула Арлекино, скрывая нежного и израненного ребёнка от гнёта его собственных чувств. — Но я разрешаю плакать только при мне. Больше никто не должен видеть твоих слёз. Фремине сжался в комок, прячась в иллюзии счастливого момента. — Да. Обещаю.