Тысяча смертей и две жизни

Раз Первым, конечно, был Кроули. Единственная человеческая болезнь (если не брать в расчет насморк и головную боль, конечно), которой были подвержены не только люди, но и ангелы… И демоны тоже, разумеется (но так ли велика разница, чтобы необходимо было уточнять?) Прежде Кроули уже умирал. Шел тысяча энный год от сотворения мира и, разумеется, люди изобрели концепцию убийства уже давным-давно. Да и простые природные опасности по началу тоже представляли угрозу: все-таки, Кроули занимался небесной механикой, а не созданием Земли, так что понадобилось некоторое время (и пару-тройку трагических гибелей), чтобы разобраться, как здесь все устроено в деталях. С Азирафаэлем они по тем временам пересекались не шибко часто, но Кроули догадывался, что и тот прошел через нечто подобное. Только вот от болезней — проклятия рода человеческого — умирать ему до этого не приходилось. Началось все невинно: он закашлялся. Собственно, тогда он даже и не понял, что все именно что началось. Они с ангелом вновь оказались, скажем так, в одинаковое время в одном и том же месте и старательно мешали друг другу выполнять свои обязанности. Если конкретно, Кроули делал то, что считал правильным, а Азирафаэль думал, что мешает ему, а мешал в самом деле лишь самому себе. Кажется, это был Древний Египет. Азирафаэль как раз развлекал Нефертити (а может, и другую царицу, Кроули никогда не был силен в хронологии) фокусами, о существовании которых он узнал совсем недавно. Получалось у него из рук вон плохо, Кроули использовал бы даже определение «омерзительно» — но царицу, похоже, все устраивало. Азирафаэля устраивало и подавно, и он с такой неподдельной лаской и любовью взглянул на появившегося якобы из ниоткуда голубя, что у Кроули вдруг скрутило что-то внутри и он подавился вином. И закашлялся. Кроули тотчас же скрылся за колонной, которую до этого лениво подпирал, и поспешил сбежать. Себе он свой побег объяснил опасностью своего дальнейшего присутствия во дворце фараона, когда он уже явно себя обнаружил. С того момента он долгое даже по их старым меркам время с ангелом не пересекался (это выходило само собой), но почему-то продолжал вспоминать и о его глупых фокусах, и о голубе, и о восхищенном взгляде царицы. Чем так зацепили его неловкие попытки Азирафаэля творить ненастоящие чудеса? Уже потом, много тысяч лет спустя, он догадается: дело было в том, что фокусы стали самым первым настоящим, живым увлечением ангела, предвосхитив и вино, и еду, и даже книги. Чем-то, что он делал для самого себя, искренне и с душой, а не потому, что так надо. Впервые он выбрал что-то сам и полюбил это. Тогда этого Кроули совсем не понимал, но глубоко внутри что-то чувствовал. Жизненного опыта у него еще было мало, но дураком он не слыл никогда, и поэтому не понадобилось много времени на то, чтобы связать воспоминания об ангеле, странные ощущения между ребрами и постепенно усиливающийся кашель. С первыми цветами сомнений не осталось вовсе. Было страшно. Наверно, последний раз так страшно было только в первые часы после падения; даже первая кончина ничего подобного не вызвала. Страшна ведь была, собственно, не сама смерть, а ее причина. Которая — очевидно — никуда бы после выдачи нового тела не делась бы. Кроули пробовал наблюдать за людьми. Люди либо договаривались со своими возлюбленными, либо обозлялись, обижались, сбегали на другой край света, совершали ужасные дела и все-таки излечивались, либо умирали. Из всего этого Кроули подходило только второе «либо», и он честно старался, но быстро стало понятно, что где-то он все время ошибается и «лечение» не просто не работает, а будто бы только усугубляет. Пришлось отказаться. Промучившись полтысячи лет, в один из дней Кроули не проснулся. Адская бюрократия тогда еще не разрослась до теперешних масштабов, и новое тело он выбил себе очень быстро. На место смерти старого, однако, он никогда больше не возвращался.

***

Два Что бы ни думал Кроули, Азирафаэль отстал от него ненамного. Да и опоздал-то, будем говорить откровенно, из-за того только, что отлично умел отрицать наличия у Кроули всех тех качеств, перечисление которых заняло бы много времени, но которые у него, безусловно, были. «Демон», «зло», дихотомия «мы, хорошие» — «вы, плохие» — все это действительно спасало. По началу. Первый раз от ханахаки Азирафаэль умер немногим позже памятной истории с Иовом. Тогда, впрочем, он совершенно искренне не понял, в чем дело. Он и раньше покашливал — иногда и несильно, не задумываясь даже. Бывает: пыль, сухость, что там еще. Сильно першило, когда он думал, что Кроули действительно переубивает весь Иововский скот и детей. Он решил, что подавился от возмущения. Першило еще сильнее, когда выяснилось, что никого Кроули не убивал, а лишь по мере сил старался спасти. Это списал на удивление. Несколько недель после счастливого завершения Азирафаэль был занят осмыслением своего нового позиционирования, определенного Кроули, и принятием того факта, что он теперь просто «ангел, который ладит с небесами по мере своих сил». Он кашлял, и кашлял много — больше, чем когда-либо раньше — и даже уже начал задумываться о необходимости переезда в какой-нибудь другой климат. До цветов он не дожил — удачно подавился первыми лепестками.       

***

Три Смерть, как и все на свете, тоже быстро входит в привычку. И пускай это не стакан воды с лимоном каждое утро и не ежедневные пробежки, но и усилий такая привычка требует заметно меньше. Умирать получалось где-то каждые несколько сот лет, плюс-минус. Климат, надо отдать Азирафаэлю должное, тоже свою роль играл, отдаляя или приближая неизбежный конец на десятилетие-два. Потребовался, однако, не один цикл, чтобы он признался сам себе наконец, что причина ханахаки у ангелов ничем не отличается от людской. — Мы не знаем, почему люди болеют и умирают от любви, которая есть чувство, благословленное Господом, — говорил он. — Таков Непостижимый план. И почему бы нам, ангелам, не страдать той же болезнью за наши грехи и ошибки? Кроули кивал и предпочитал отмалчиваться: о причине собственной болезни он хорошо знал. — Помнишь Иова? Я думал, что я паду после того, что натворил там! А вместо этого я умер от цветов в легких. Разве бывают такие совпадения? Вина в них всегда было уже много, когда начинались такие разговоры, и однажды Кроули придумал дурацкую шутку, которую с тех пор рассказывал почти каждый раз. — Совпадения? Слушай историю. Спросил верующий как-то у атеиста… — Ате-кого? — Полагаю, римляне могли бы называть так человека, не верящего ни в одного бога. — Ни в одного-единственного? — Даже в Зевса. — Хорошо. Продолжай. — Спросил верующий как-то у атеиста: «Что если человек упал с высокой скалы и остался жить — это же чудо?» Атеист сказал: «Это случайность». Тогда верующий продолжил: «А если второй раз?» «Это совпадение.» «А если третий?» «Закономерность». — И все равно таких совпадений не бывает. Ханахаки — это тебе не со скалы упасть… Все изменило пришествие Христа. Пришествием, правда, его уже потом назвали излишне впечатлительные смертные, а был Христос всего лишь несчастный плотник, на свою голову обративший на себя слишком пристальное внимание Всевышней. За те пару десятков лет, пока плотник шатался по Палестине, они с Кроули виделись много. Весьма много. И каждый раз непременно речь с подачи Кроули заходила об Иисусе, и каждый раз при этом Кроули выглядел таким живым и вдохновленным и так много болтал, что Азирафаэлю приходилось прикладывать определенные усилия, чтобы держать лицо и отвечать впопад. Когда Христа распяли, Кроули плакал и страшно кашлял, и в доме, где они встречались, несколько дней тошнотворно пахло лилиями и кровью. Азирафаэль провел с ним неделю, не отходя ни на шаг и подавляя собственный кашель исключительно бессчетными чудесами. Кроули умер на рассвете, задохнувшись очередным цветком, когда Азирафаэль и сам обессилел настолько, что держался уже даже не на чудесах, а лишь на собственном природном упрямстве. В тот же день Азирафаэль зачем-то похоронил тело — впервые за их историю и, не дойдя до дома совсем чуть-чуть, отдал Богу душу и сам. Он бы прожил в этом цикле больше — но увы, планомерно подавляемый кашель забил легкие цветами быстрее обыкновенного. Это было пошлое «умерли в один день», которое позже так полюбили сказочники. Азирафаэль всегда едва уловимо морщился, встречая созвучные мотивы в книгах. С тех пор разговоров о причинах ханахаки у ангелов он больше не заводил, а если такие начинались сами собой, старался их поскорее сворачивать.

***

Четыре Две тысячи лет прошли своим чередом. Сменялись правители, мельтешили на картах границы государств, высыхали реки и разливались новые, адская и райская бюрократии закономерно разрастались, и в мире оставались лишь две константы: человечество — огромное, остроумное, подвижное, такое посредственное, но и всегда непредсказуемое, и ангел с демоном — вечно двое и вечно порознь. Ничего не менялось между ними. Они отдалялись и сближались, ссорились и мирились, пили чокаясь и не чокаясь — но сначала каждые двести, а потом и каждые сто лет умирали. И никогда друг с другом этого не обсуждали. Что думали обо всем этом в канцеляриях — загадка, ответ на которую никого из них не волновал. Пока относительно спокойно выдают тела… Но когда наступил двадцатый век, жизнь на земле вдруг вся разом завертелась, закрутилась и полетела на всех парах в неизвестную даль. Люди думали, что в светлое будущее, а Кроули и Азирафаэль старались о таких материях не размышлять: они знали, чем обыкновенно оборачиваются всякие «светлые будущие». Последний раз до неслучившегося апокалипсиса Кроули умер в сорок втором. Наверно, он просто перенервничал. Наверно, у Смерти в те годы было столько работы, что он не всегда разбирал, кого отправляет за грань. Наверно, просто уже подходил к концу стандартный срок. Потому что все произошло так глупо… И снова оказалось связано с фокусами ангела, в которых он не особо-то и поднаторел за последние тысячи лет. Впрочем, давно уже стало понятно, что Нефертити была не глупее большинства людей, и дурацкие иллюзии впечатляли многих и по сей день. Азирафаэль хотел, чтобы он стрелял. По нему. Из винтовки. Положим, по задумке он и не должен был попасть, да и Азирафаэль почему-то полагал, что он хоть однажды держал в руках оружие. Никто пострадать не должен был, и в результате не пострадал, но страх — опасный, иррациональный, сводящий мышцы — одолевший его на сцене, так и не прошел ни сразу после, когда они засели в гримерке, ни потом. Сам не зная почему все еще испуганный за жизнь Азирафаэля (всего лишь очередного его тела, да и бояться стоило не за него, а за себя — с учетом сделанной Фурфуром фотографии), он прошел все стадии последних нескольких лет болезни за десять дней и все в том же мучительном страхе скончался, успев отправить ангелу записку, отменявшую запланированные на ближайшее время встречи. Вернулся на землю он уже после войны и первым делом навел справки о современной моде и о благополучии Азирафаэля. С тем было все хорошо. С модой тоже.

***

Пять Сороковые и пятидесятые для Азирафаэля и впрямь прошли весьма приемлемо. Он был бодр и полон сил: полученное совсем недавно, в двадцатые, тело дышало полной грудью, а кашель вызывал только лондонский смог. К концу шестидесятых, однако, кашель стал весьма регулярным и, насколько Азирафаэль мог судить (а опыта в этом деле у него было хоть завались), первые кровавые лепестки стоило ожидать в ближайшее время. И именно тогда Кроули предложил его «подвезти». Имел ли он в виду то самое, что услышал за этим безобидным предложением Азирафаэль? Или он выдумал весь подтекст сам от и до, и на самом деле фраза Кроули была недвусмысленна и значила ровно то, что значили слова, из которых она состояла? Обо всем этом Азирафаэль думал уже потом, а тогда, сидя у Кроули в машине, он пытался выгнать из головы лишь одну навязчивую, болезненную мысль: «Зачем ты делаешь это? Ведь не я… Не я, не я, не я!». — Ты слишком торопишься, — слова сложились в мозгу и сорвались с языка сами, минуя всякое сознательное, но Азирафаэль не жалел о принятом решении ни секунды. Он не хотел так. Угас он быстро. Парадоксально счастливая круговерть последних десятилетий утихла, сменившись апатией и затворничеством. Снаружи книжного кипела жизнь, люди, наконец почуявшие дух хорошей жизни, дышали полной грудью, а он, ангел, с каждым днем тратил на это все больше и больше усилий. Он не прожил и шестидесяти лет — люди бы сказали, умер еще молодым.

***

Плюс один Радость несвершившегося апокалипсиса была велика, и на Беркли-сквер действительно особо мелодично пели соловьи, но долго эйфория продолжаться не могла. — Ангел, — напряженно кашлянув и машинально вернув на нос очки, сказал Кроули две недели спустя после того, как все закончилось, — ведь мы оба знаем, что нам больше нельзя умирать. Азирафаэль посмотрел на него исподлобья и дернул плечом. Легкомысленная атмосфера этого вечера в момент ушла в небытие. Стало понятно, что ангел и сам думал о сложившейся ситуации. Да и еще бы ему не думать? Кроули знал, чем вся эта история закончится лично для него: в ближайшие годы он в очередной раз умрет, предстанет пред лицом какого-нибудь адского чиновника, тот полистает бумажки, и он отправится на веки вечные в омерзительные склизкие пучины ада. Что ждет его конкретно — Кроули не задумывался, но одно было ясно: ничего хорошего. И совсем уж точно — никакого нового тела. Кончилась сказочка. Но у ангела ведь еще был шанс! Ведь он кого-то все-таки любил! Кроули за тысячи лет так и не нашел в себе сил не то что серьезно взяться и выяснить по своим каналам, но даже ненавязчиво поинтересоваться, кого именно. Да и какая разница? Делать вид, что ничего особенного не происходит, и никогда ханахаки не обсуждать было слишком привычно. Но сейчас незнание позволяло ему надеяться, что для ангела все еще обойдется. Он со своим загадочным «кем-то» на эту тему говорил? — Мы оба знаем, — эхом отозвался ангел и в гробовом молчании поспешил долить свой бокал. Кроули помолчал тоже, не зная, что теперь сказать и нужно ли что-то говорить вообще. Да нет, конечно, надо было что-то делать, как-то решать этот вопрос — черт возьми, они остановили армагеддон, неужели и с этим не справятся? Но слова упорно не подбирались. И тут вдруг Азирафаэль заговорил, очень осторожно и хрипло: — Кроули, а… Как вышло, что именно смертный?.. Кроули моргнул в непонимании. Ангел сумел его удивить. — Я знаком с тысячами смертных. Ты о ком? Что-то неуловимо изменилось в лице Азирафаэля, он поерзал, но ответил: — Мы оба знаем, о ком я, Кроули. Две тысячи лет назад. Иисус. — Выглядел он при этом так, будто делает одолжение, а Кроули все еще решительно ничего не мог понять. Причем тут Иисус, ради всего святого? Глаз Азирафаэля едва уловимо дернулся, и он вдруг отодвинул от себя бокал так резко, что добрая половина вина выплеснулась на раскрытую книгу, так неосмотрительно брошенную посреди стола. Этого никто не заметил. — Да ты понимаешь, что это вопрос жизни и смерти?! Твоей лично жизни! Ты сотнями лет задыхаешься гребанными цветами, неужели было мало времени, чтобы его отпустить? Медленно до Кроули стало доходить, о чем все-таки толкует ангел, и глаза полезли на лоб. Он сдернул с лица очки. Азирафаэль сидел весь красный, тяжело кашлял и явно пребывал в полном отчаянье. — Это не из-за него, — выдавил кое-как Кроули, никак не способный охватить разумом всю чудовищность заблуждения Азирафаэля. Он всегда считал, что тот в курсе… Азирафаэль, вмиг растерявший всю напористость, непонимающе нахмурился и как-то совсем пьяно спросил: — А из-за кого? Кроули замялся и сделал преувеличенно недоуменный вид. — Я даже не знаю… Из-за тебя? Думал, ты в курсе. — Абсурд! — возмутился Азирафаэль, на глазах пьянея все дальше и дальше. — Давно уже понятно, что у людей и у ангелов… ну, и у демонов… причины этой болезни одинаковы. Он истерически рассмеялся, мутно и равнодушно взглянул на бесценный том, залитый вином, и резко вдруг сделался серьезным и почти трезвым. — Послушай. Я думал, ты понимаешь это не хуже меня, но причина того, что мы постоянно умираем от цветов в легких, в любви. Я не просто верю, Кроули, я знаю достоверно, что ты способен на любовь ничуть не меньше, а то и больше других. И ты можешь отрицать это, но тебе будет лучше, если ты признаешь истинную причину проблемы и постараешься от нее избавиться. Тебе не так много осталось! — он перевел дух и продолжил с новыми силами, на дав Кроули вставить и слова. — Со мной все давно понятно, я здесь не жилец. Но там, наверху, даже если они не дадут мне нового тела, что они сделают? (Кроули вспомнил, что там могут сделать и его передернуло.) Пошлют бесконечно переписывать бумажки? Может, через пару сотен… тысяч лет я смогу себе и новое тело выбить. — Стоп, — не выдержав, перебил Кроули. Осмыслить всю чушь, выплеснутую на него, было тяжело, и он уцепился лишь за последнюю мысль. — А почему бы тебе не последовать собственному совету и не решить проблему? Ты с ним хотя бы говорил? Не все же у вас там так безнадежны, в конце концов. Азирафаэль нахмурился. Напряженное выражение застыло на его лице, и он пробурчал: — Нет, с тобой решительно невозможно разговаривать в таком состоянии. Пора трезветь, — он на секунду прикрыл глаза, сосредотачиваясь, а когда открыл, в них уже не было пьяной поволоки, зато с каждым мгновением разгоралось понимание. Он подался вперед всем телом и требовательно, хотя и совершенно утвердительным тоном, спросил: — Ты думаешь, у меня это кто-то оттуда, — он ткнул пальцем в потолок, не разрывая зрительного контакта, — а я, дурак такой, не могу просто взять и все обсудить? Кроули развел руками. — Вроде того. Азирафаэль вдруг снова невесело рассмеялся, откинулся на спинку и закрыл лицо руками. — Хорошо. Я все обсужу с ним прямо сейчас, — глухо произнес он, затем резко отдернул руки и снова стремительно наклонился в кресле. — Видишь ли, дорогой, это не «кто-то оттуда», а ты. Ну что, будешь со мной это обсуждать? Я думал, мы оба разумно решили делать вид, что ты ни о чем не догадываешься. Внезапно Кроули почувствовал себя голым. Захотелось узнать, куда он зашвырнул очки. Сердце забилось в груди быстро-быстро, он облизнул губы и, дав петуха, сказал: — Я тоже так думал. Только в обратную сторону. И да, никакого Христа. И я действительно не знаю, как это обсуждать. — Напомни, когда ты первый раз умер? — со странной интонацией, будто он едва сдерживает то ли смех, то ли слезы, то ли кашель, невпопад спросил Азирафаэль, откинувшись на мягкую спинку. — Не знаю. Тысяч пять лет назад? Хронология не мое. Азирафаэль помолчал. Затем открыл рот, собираясь что-то сказать, и секунду спустя снова закрыл, передумав. Помолчали еще. Наконец он, встряхнув головой, он тихо и медленно происзнес: — Зря я протрезвел. А мы потеряли пять тысяч лет. Такое знание, да на свежую голову… Ужасно. Тогда Кроули кое-как встал из своего кресла, сделал пару шагов к Азирафаэлю и почти повалился на него, запутавшись в его и своих ногах. Тот не шелохнулся, очень серьезно и слегка настороженно глядя на него, будто не знал, чего ожидать в следующий момент. — Ужасно, ангел, — приглушенно подтвердил Кроули со всей серьезностью, уткнувшись куда-то в шею, — просто невыносимо. И в следующий момент он с горем пополам развернулся, схватился за плечи Азирафаэля руками и, крепко зажмурившись, поцеловал. Кажется, он немного не попал, впившись не в губы, а по большей части в подбородок, но все это было уже неважно. Потому что когда поцелуи редко прерывались, вздохнуть удавалось полной грудью.