÷

В темноте ореховых настенных покрытий и велюровой обшивки, в центре консервативных английских прелюдий — освещённый лампой поствикторианского библиотечного манера — шотландец. Снимает пиджак, — он приехал в скроенной по нему графитовой тройке, классически белой сорочке, — оставляет на спинке кресла, невзначай интересуется: — Здесь душновато, не находишь? Соуп поправляет сухие манжеты и портупею, пока обходит стол, и, усаживаясь на крышку прямо напротив вошедшего в кабинет Саймона, скидывает туфли. Расстёгивает пуговицу надоевшего воротника, и следующую — открывая адамово яблоко и жёсткий ремешок гарнитуры. Облегчённо размыкает и стаскивает оборудование, откладывая куда-то в тень. Разминает шею. Гоуст молчит, пристально наблюдая из полумрака за его действиями. Ему и правда жарко, но это мало связано с температурой кабинета — скорее, с температурой сержанта. Его шёлковая двойка чёрная, как смола, и, похоже, скоро начнёт чадить, припекаясь к телу. Джонни играет в свете, как ювелирное украшение или фрукт, — соблазн схватить, попробовать зубами прочность и языком сочную мякоть так же велик, как безмолвно любоваться и писать с него маслом. Им, наверное, пока не дано понять одержимости друг другом, но порой чувств не сдержать. — Маска, — низко тянет Джон, плеснув бензина в череп и таз Саймона. Гнёт тренированное тело: раздвигает бёдра, опирается на одну руку у настольной лампы, что видна золотая полоса голой шеи и чёрная — ремня на плече; завораживающе требующий — проницательно темно смотрит. — Снимай. Я хочу видеть твоё лицо. Лейтенант автоматично-скоро стягивает балаклаву: короткострижен, гладковыбрит, который год следуя изначальному уставу, в отличие от "эксцентричного" МакТавиша — на самом же деле только сам успевает замечать, когда Джонни освежает стрижку. Он не прячет откровенных взглядов по всему гибкому телу Соупа, особенно на синих внимательных глазах, сухих губах, демонстрируемом пахе, полуоткрытых лодыжках. Следит за тем, как тежелеют веки, как на мгновение оседает к столешнице напрягшееся предплечье. Ничерта не стоит вообразить, каким улыбчивым и податливым Джонни будет нагим — принимая глубоко, с оттяжкой, оперевшись на локти. Но Соуп не позволит им. Контраст отношений, стилей, комплекций каждый раз приводит их в нетерпение схлестнуться. В поцелуе ли, в драке. — Пиджак, — продолжает сержант, с удовольствием наблюдая, как незамедлительно послушен мужчина перед ним. Гоуст никогда не собирался отрицаться: специфично исполнительный, мрачный, скупой, упакованный в несколько слоёв ткани и металла — самоуничижающийся, обнажающийся до сердца по щелчку пальцев в спальнях и на порогах их квартир. Такой чуткий, когда хочет, чтобы Джонни кончил на нём. Пиджак и маска опускаются на стол рядом, почти на колено — амбре табака, крови и свежего парфюма бьёт по обонянию Джона и остаётся кипятком в кишках. Саймон возвращается на три шага назад, ожидая. Не отводит взгляда, читает реакцию. Его торс сковывают крупные пятна подсыхающей липкой крови на рубашке, он лишь формально прикрывал их — лейтенант сегодня исключительно с холодным оружием. Где Гоуст держит нож, куда сходит кровь с кровостока знает только он сам. Джонни в очередной раз жаждет его всего: смертоносного, строгого.. подчинившегося ему. — Подслушал всё, что хотел, Саймон? — Звук сломанной руки был самым сносным, — тихо и зло цедит Райли. — Ты так и не научился пытать. — В регламенте и это табуировалось. Хотя он выглядел довольно выносливым... — Джон поглаживает внутреннюю сторону бёдер под ревнивым ледяным взором. — К тому же, это не моя забота, да, Гоуст? Жалею, что тебя не запустили. Соуп рассуждает о нём, как о стреноженном волкодаве, истязаемом голодовкой. При случае всегда присутствует, после лелея причинявшие невыносимую боль руки. — Напрасная трата времени, — Джонни блестит зрачками раздражённо. И сразу возбуждённо. — Ты бы нашёл, чем меня развлечь? — Да, — шепчет лейтенант, скользя глазами за его пальцами по животу, грудине. — Ты нашёл. — Неужели, — усмехается МакТавиш, освобождая ещё пару пуговиц. Движение настолько лёгкое и обыденное, что этому не стоит придавать значение. В иной ситуации, конечно. Да и способен ли Саймон не придавать Джону значения? — И что же? — Твой тон. — Какой? — Такой как сейчас, — Гоуст стремительно сокращает расстояние, но Джонни аккуратно останавливает его носком в грудь, прося совладать с собой. — Не спеши — испачкаешь, — он волнующе медленно скатывает ступню по напряжённому прессу на пах. Лейтенант томно наблюдает сверху, — Соуп потрясающе грациозен и обаятелен, как огромный дикий кот, оправданно себялюбив, — осторожно, но крепко удерживает за щиколотку. Рукав тоже темнеет, облепив запястье и предплечье. Они встречаются горячими взглядами, и Райли вздёргивает его ногу к своим губам, но не касается, размеренно неглубоко дыша. — Такой большой, а всё ещё нетерпеливый, мальчик? — Джон, кажется, возносится. Его пьянит и окрыляет власть над Гоустом — любовью Гоуста: принадлежащие только Джонни и мертвецам горящий взгляд и твёрдые искусные руки. Он насмехается, — по большей части над собой, — укладывая под ремнём свободную ступню, щупая каменный стояк — сдавленный и определённо болезненный. Саймон смотрит предупреждающе, едва заметно усиливая хватку: мог бы переломить сустав одним поворотом запястья, вынуть и обгладать каждую косточку. Он не раз мечтательно просил позволить это, зацеловывая и вылизывая натруженные ноги. — Моего самообладания хватит на двух таких как ты, веришь, — басит он, глядя в глаза. — Не верю, — бархатно смеётся Джонни, и они удивительно обоюдно смущены, — слишком изощрены и влюблены, чтобы не верить друг другу, — своим блефом. Ненавязчиво высвобождая и укладывая лодыжку на костистое плечо, — одними лишь кончиками пальцев Саймон оглаживает голеностоп, забирается выше, под брючину, облизывая взглядом Джона и острым языком губы, сразу же плотно сомкнутые, — МакТавиш пропускает через себя каждое переживание и движение лейтенанта, массирует эрекцию, закусив щеку изнутри: — Покажи. Раскидывает колени шире, чтобы видеть, как Гоуст неторопливо, легко расстёгивает брюки и приспускает их, однако медля с бельём. У него есть привычка к нерасторопности, педантичности и неге, и это — то, что доводит сержанта до белого каления и в работе, и в постели. — Покажи мне, чем ты занимался, пока я работал, Саймон, — ниже повторяет Джонни. — Не скроешь. Я слушал, как ты дышишь. У лейтенанта прикрываются глаза, а дыхание окончательно сбивается. Кажется, он перевозбуждён, и Джона окатывает таким пронзительным жаром от понимания, что он забывает о том, что жестоко мечтал вытворить с Гоустом. — Так это твоя работа — испытывать моё терпение? — грубит тот. Но льнёт щекой к ребру стопы, облегчённо вытаскивая из трусов налитый влажный член. МакТавиш невольно вскидывает бёдра, густо и приятно переливаясь вожделением из лёгких в пах и обратно, но удерживается. — Намерен мстить? — хрипит он. У самого сводит в груди и в пояснице от запала, собственный стояк сжат тканью, но открыт беззастенчивому стальному взгляду из-под выцветших ресниц. Саймон любит грязные разговоры, — любит доводить смыслом и тембром: дразнить, умолять и вынуждать, — Джонни может только догадываться, о чём он думает. Это разрывает на мелкие кусочки. — Месть подают холодной, не так ли? — мрачно замечает Райли. — А ты не даёшь мне остыть. И начинает дрочить со стона — Джон едва сдерживает собственный. Лейтенант внимательно смотрит в рдеющее, расслабленное лицо Соупа, пока тот наблюдает всё быстрее скользящую в кулаке крупную сахарную головку, желая обсмоктать и заласкать её, как и чувственный рот Саймона, до цвета вишни. Это отражается в мимике: в подёргиваниях длинных ресниц и чудных нецелованных сегодня губ. Нет ни единого шанса, что Гоуст упустил бы их сладость, но они оба весь день в хлопотах. — Спокойнее, — сипит МакТавиш, поднимая бесовски радостные глаза. Потирает и жмёт томящийся под тканью член — Райли вторит издевательскому плавному темпу, разминая его икру и бедро, почти добравшись до промежности. Успевает поймать шустрые пальцы. Сержант подбирается, с трудом охладевая взглядом, дожидаясь, когда он отпустит сам: — Этого достаточно. Разочарованию Саймона нет предела: подмять поплывшего Соупа — ярче и жарче вечности в преисподней, это вообще другая категория секса. Гоуст знает, как нагло и похабно Джон берёт всё, что вздумается, как он.. сношается. Но, стойко сжав зубы, прячет член, полы рубашки в брюки и затягивает ремень немного туже. Это подстёгивает их обоих. Джон обхватывает ногами талию и сталкивается с ним пахом, громко разморенно стонет, — отталкивает протянутые к нему руки, фактурное, взявшееся румянцем на скулах лицо, — игра только началась. — Не выше колен, — жёстко командует он. — Ты понял, Саймон? Райли сглатывает, кратко кивает, сжимая кулаки у талии. — Не слышу. — Не выше колен, — рычит он. — Будешь хорошо себя вести — полакомишься после, — снисходительно мурчит Джонни. Закладывает руки за спину, сцепив предплечья, и откидывается на стол, прогнувшись. Закрывает глаза от бьющего от лампы света — лейтенант любуется бровями и ресницами, растянутыми в улыбке губами. Напряжённый атлетичный стан, затянутый в хлопок, часть видной из рубашки бронзовой загаром груди, ключицы, чистая кашемировая шея сводят его с ума. — Уж полакомлюсь. Несколько дней, пока и надкостницы не останется, — угрожающе гудит лейтенант, невольно качнув тазом между удерживающих его ног, но застывает, опасаясь недовольства и продолжения экзекуции. Джон насмешливо хмыкает, томно шепчет, расслабляясь: — Приступа-ай. Гоуст грубо до гематом сжимает его голени под самыми коленными чашками, притирается, как ему удобно, и практически ложится сверху, игнорируя твёрдые приклады под рёбрами. Массивный и раскалённый, убеждаясь в эластичности его паховых мышц и костюма, прижимает их бёдра к столу и трётся. МакТавиш морщится, чувствуя, как одежда слипается от крови, но, чёрт, близость Саймона неотвратимо желанна сейчас — он сдерживает стон, вот только грудина слишком медленно и тяжело опадает, чтобы спрятать его. — Ты же обожаешь, когда тебя ласкают, Джонни. Хочешь покапризничать? — шепчет Гоуст в мокрый испариной ворот. Очень близко, обжигая дыханием. Скрипит зубами от напряжения, не позволяя себе ни поцелуя, ни укуса. Накал чересчур: аппетитный запах молодого пота, мокрых волос, звук прерывистого дыхания и пульса — всё, чем он должен довольствоваться, а этого чертовски, просто до разрыва сердца недостаточно и единовременно сверхмеры. Джон под ним призывно выгибается, запрокидывает голову, предлагая горло, сглатывает приоткрытым ртом, провоцируя скачком нежно и жестоко любимого кадыка, но молчит — и пальцы впиваются в тонкие мышцы сильнее, не сдвинувшись ни на сантиметр. Зато губы в сантиметре от его, а голос вибрирует в желудке и лёгких, когда Саймон говорит: — Я видел твои глаза — насколько грязны мысли и намерения недотроги-Джонни. Лейтенант раскладывает его уверенно и правильно, подтаскивая под себя так, что они явно чувствуют члены и подвздошные кости друг друга. Тихо стонет у рта. Они пылают и крошатся, как загруженный в топку антрацит. От них не останется и пепла, если... — Прикоснись ко мне, Джонни. Я умираю. Первый ограничитель аккуратно развязан. МакТавиш прикусывает язык, крупно вздрагивая. Прижимается животом, доставая руки, гладит и массирует колючий затылок, соскальзывая пальцами под воротник и скрытый им ремешок гарнитуры, второй ладонью чувствуя заполошное серцебиение Гоуста через лён, кожу, мышцы и кость. Райли трепещет, мягко стонет над ним. Джонни ненавидит себя за то, что обязался не смотреть и держать рот на замке. — Хочешь знать, что я нашёл в твоём взгляде, пока ты игрался? — бёдра не двигаются, лишь изматывающе давят на член, придыхание летает по ставшей крайне чувствительной шее, и Джон до безумия втайне надеется, что лейтенант сорвётся — примется ласкать, заследит болезненными поцелуями и укусами. — Нашёл желание ублажать меня: ползать на коленях у ног, ноя, выпрашивать. Дрожать в унижении и усладе, глотая моё семя и кончая от этого. Такой красивый, когда лакомишься. Сержант не хочет, но не может не признать свою слабость — к тому, о чём просит Райли, к тому, как он об этом просит. Он скребёт короткими ногтями одетое плечо и лопатку, не в силах контролировать дыхание. — Не смогу забыть, как горяч твой рот, мальчик, — урчит Саймон в ухо, подаваясь наконец широко и неторопливо. — Как умел и ласков твой язык. Как нежно и глубоко твоё горло. Только я знаю, как сладко ты стонешь, когда отсасываешь. Второй ограничитель содран зубами с шеи. Джон поджимается, непроизвольно задушенно всхлипывает. Ему стало мало той медленной стимуляции, что подходит Гоусту. Он слишком темпераментен и подвижен — сдаётся, хочет ускорить имитацию, пытаясь елозить, раздвигает ноги насколько удобно Саймону. Лейтенант непоколебим и нарочно тяжёл. МакТавиш зло и грубо рычит, в отместку напряжённо делает петлю ремешка на пальце, критично стягивая под его кадыком. Чуть поворачивается, почти касаясь кончиком носа виска, и нетерпеливо низко стонет. Райли бьётся членом о его. Джонни подрагивает ресницами и ломает брови — настойчиво потягивает его за бока, указывая не медлить, легко похлопав, когда Гоуст наконец набрал и задержал удовлетворяющий их обоих ритм. Жарко строго шепчет: — Ты прав. Жду, когда, наконец, выкончаешь в него оставшееся. Всё, что у тебя есть, — до последней пустой капли. Ноя. Жду, когда попросишь взять тебя, потому что у самого уже не встаёт. Но я продолжу ублажать тебя до тех пор, пока хер не потеряет чувствительность. И после, мой милый Саймон, буду иметь и спускать внутрь, пока яйца не заболят. Расскажешь, как тебе хорошо, кончая от этого. Сухо. Башкой и задницей. Несколько дней. Такой красивый заплаканый. От хриплого стона ведёт, от рыка поджимаются яйца и пальцы на ногах. Саймон, кажется, сейчас переломает или вырвет ему малоберцовые кости — настолько больно он вцепился. — Оставить? Я послушаю тебя. Я готов терпеть, клянусь, — вздыхает он очень тихо. Уже грезит обещанным — так участлив и уязвим сейчас, будучи на грани, — в слове от экстаза или агонии — Гоуст сам стал в пат, — отдавая всего себя: мысли, волю, душу. Ему! Джонни. И МакТавиш сам вот-вот погибнет от душащего умиления и восторга. Третий ограничитель сержант разрывает сам. Он сбивает чёртову лампу со стола, чтобы открыть глаза: чтобы запечатлеть и никогда не потерять, чтобы вспомнить перед смертью. Механизм снисходителен к его метаниям, свет безразличен — освещает мученическое выражение обычно непроницаемого лица: надломленные куцые брови, зажмуренные, Джонни знает, чёрные глаза за тонкими веками; совсем уже не дышащий нос; стянутые в тонкую полоску губы и сцепленные едва не до хруста челюсти. Саймон ощущает внимание, но не смотрит добровольно — не вынес бы любви и восхищения. Соуп еле взял себя в руки, понимая, как ему страшно не слышать ответа. Невесомо очерчивает большими пальцами ободы глазниц до висков, тихо хрипит, добивая: — Нет, пусть тебе будет стыдно, Саймон, — разрешает, сам оказываясь на краю от остановки дыхания, когда Гоуст дрожит распахнувшимися ресницами, забирая его взгляд, и беззвучно длинно эякулируя в трусы. Деревянеет, заключённый в объятия. Он приходит в себя довольно быстро, лишаясь излюбленного им посторгазменного тумана из упрямства и остатков гордости. Порывисто блаженно ведёт раскрытыми ладонями по телу Джонни — по голеням, бёдрам и бокам, бежит пальцами по груди и хватает за лямки портупеи. Ещë мутно смотрит в лицо и ждёт. — Брысь, — грубо шепчет Соуп, оглаживая его мокрую скулу и шею. Слишком тяжко оставить губы Саймона в поле зрения — равнозначно: не позволить им насладиться или нырнуть в тёплый елей поцелуя. Он опасается, что это за пределами его возможностей в самоконтроле, остерегается, что не отпустит язык Саймона, пока не придёт. Заставляет себя упереться коленом в грудь. — Хоть один из нас должен прилично выглядеть. Четвёртый ограничитель мешает дышать истрепавшимися нитями. Гоуст выравнивается, опираясь на его грудину, щекочет пальцами обнажённую кожу, гладит испачканный бурыми пятнами торс, задерживает слабую хватку на внутренней стороне бедра у самой промежности. Окидывает оценивающим взглядом и блестит глазами на широкий самодовольный оскал. Джонни всё ещё соблазнительно распластан на столе перед ним — возбуждённый и калёный, почти вышедший из реальности, — с раздвинутыми коленями и босыми ступнями. Лейтенант подхватывает привычную его пальцам кисть, — в понимании Саймона сердцевина Джонни благоговейно слеплена из костяного фарфора и облачена в кобальт; Саймон верит, что сам он — всецело мышьяк, — целует и широко лижет рельеф ладони, придерживая за запястье, смотрит сквозь пальцы в растерянно-возбуждённое лицо. Четвёртый ограничитель проглатывается и застряёт в глотке. — А ты сумеешь? — вскидывает бровь, вернувшись в своё обычное состояние. Настроение у него стало на порядок лучше, но об этом знает только Соуп. В принципе об изменениях в поведении Гоуста знает только Соуп. И, наверное, Прайс. Пиджак и балаклава демонстративно в руке, когда дверь хлопает. МакТавиш, не меняя позы, полусухо достаточно шумно дрочит, лишь расстегнув брюки — на всю созданную им ситуацию, на детали: послушание Саймона, выдержку Саймона, красоту Саймона. На СаймонаСаймонаСаймона!.. Саймона. Зная, что лейтенант стоит под дверью и вслушивается, намеренно не сдерживает полустонов и порыкиваний, отпустив себя, смирившись со слабостью — кратко и мелко упиваясь ею, однако игнорирует подступающий оргазм. Он выходит из кабинета подкуривая, выглядя презентабельно, завёрнутый в полюбившуюся тройку и ароматный дым. В коридоре сплошной мрак, и только огонёк сигареты освещает нижнюю часть его лица: сухие раскрасневшиеся от покусываний губы, причёсаную бороду, шею. — Одно слово, Джонни, — Гоуст налетает из темноты слева, когда Джон сердито отряхивает пепел. Втискивает бедро между ног, с довольством мурлыча на эрекцию. — И я выну твоё сердце так сладостно больно, что ты кончишь заплаканный. И сожру на глазах. Саймон страстен и раздражён — уставший и недовольный тем, что Соуп выгнал его, отнял сливки своего удовольствия, подсунув лакать сыворотку под дверью, — он ведь голоден. Сжимает зад и давит за яйцами — со знанием дела, знакомо жёстко и упрямо. Этого оказывается достаточно. Пятый органичитель расщепился на атомы. Сержант подтаскивает его голову за затылок и прихватывает зубами маску на подбородке, прогнувшись, ненамеренно тесно оседлав его бедро и отчаянно втянув запах прокуренного выдоха с ткани — молча снося оттянутый экстаз — он ещё не наигрался на нервах Гоуста, им предстоит громкая грязная ночь. Лейтенант смеётся ему в губы. — Сухо. Смеётся громче и ниже, когда Соуп, выдохнув и отворачиваясь в направлении выхода, спотыкается о тело. Джонни берёт его за руку, переплетая пальцы, и Саймон ведёт его по обесточенному особняку. Шестого органичителя не было.