Зайчик?

— Эй, Тох, постой ты. Тут… Есть дело одно к тебе. Голос Ромки негромко прозвучал за спиной, отчего я обернулся. Позади застыл друг в непривычном для себя облике. Не зная куда деть руки, он то засовывал их в карманы, то поправлял шапку, будто волнуясь. Казалось, вот-вот произнесёт слова, не дающие покоя, что заставляют настолько нервничать. Я неуверенно подошёл, крепко держась за лямку рюкзака, как за последнюю свою броню, словно мог спрятаться за рюкзаком, будто за щитом. При виде такого Ромки — взволнованного и нервного, сердце неприятно укололо. Стараясь не выдать своих эмоций, я сделал самое воинственное лицо, на которое был способен. — Что? Ромка замялся, при этом не теряя фирменного грозного лица. Выглядело забавно. Я засмотрелся на него. Внутри души что-то колыхнулось, расцвело от того, насколько же он красивый. Каждая линия лица словно написана самым талантливым художником… И выразительные глаза… И темные густые волосы. Он похож на бесстрашного юного рыцаря, что сошёл со страниц исторического романа. Я подумал, что обязан позже нарисовать его другим — не таким, как обычно, храбрым, хмурым, а взволнованным, живым. Сколько моих рисунков посвящено Роме? Уже второй альбом, полностью забитый портретами одного человека, я прячу под кроватью, накрыв плотным слоем одеял. Страшно представить, что на это скажут родители, если найдут. Не поймут. Не примут. Откажутся от меня, если соберут пазл в одну картину и раскроют секрет. Ведь это неправильно. Это грязно. Это против природы, против человеческой натуры, неестественно. Так не должно быть. Так не бывает. — Давай отойдём от школы, лады? — предложение прозвучало с ноткой беспокойства, тихо, будто друг боялся, что нас могут слышать посторонние уши. Я слегка насторожился. Никогда прежде не было новости, которую Ромка не мог разделить со своим заклятым другом Бяшей. Никогда не было новости, которую необходимо обсуждать только вне школы. Я взглянул на серое здание позади — едва прозвенел звонок, я проложил дорогу от него только домой и никуда больше. Но неожиданное предложение Ромки изменило маршрут. — Хорошо?.. — согласился я. Предложение Ромки в совокупности с его странным волнением меня настораживало все больше. Друг кивнул, после чего торопливо зашагал к заднему двору школы. Я топал следом, ногами сминая свежий, нетронутый снег. Мир вокруг такой серый — деревья, уставшие люди, парящие птицы, небо — всё. Только глаза Ромы были цветными. Для меня. Отогнав подобного рода мысли, я заметил, как близко мы оказались к нужному месту — безлюдному и глухому двору, куда лишний раз не суются ни учителя, ни ученики. Хулиганы школы часто прикуривают здесь или дерутся. Рома встал, спиной облокотившись на каменную стену, и резко вздохнул. — Как начать-то… — он прикрыл глаза на пару секунд, видимо, собираясь с мыслями. Нахмурился. — Блять… — прошипел ругательство Ромка себе под нос. Я поджал губы: — Просто скажи, как есть. — слова прозвучали несмело. Рома явно мучался, пытаясь наконец произнести то, ради чего мы даже пришли на зданий двор. Я задумчиво, словно вчитываясь, взглянул на него. Какой может быть причина? Что же терзает друга изнутри? Должно быть, мой взгляд подтолкнул, ведь резко он выпалил: — Ты... Да как это объяснить! Я же не какой-то педик... Короче, Тох, ты это... Нравишься мне... — Рома нахмурился и опустил глаза в землю, будто прячась от моей возможной реакции. Сердце замерло, вспыхнуло, заклокотало мелкими и быстрыми ударами. Я... Ему нравлюсь? Фраза набатом повторялась и повторялась в голове, пока слова не потеряли смысл. Я сделал нетвёрдый шаг назад, еле удерживаясь на холодных, ослабших ногах. Должно быть, я забыл принять гадкую таблетку за завтраком? Наверняка всё происходящее — обманчивые в трюки моего больного мышления. Нервный выдох. Присев на корточки, я провёл рукой по снегу, таким образом приводя себя в чувства. Жалит, обжигает своим ледяным покровом. Настоящий. Я начал переводить дыхание, вдох за вдохом, дрожащими руками потёр щеки, очки, лоб. Растертый холод начал медленно въедаться в пылающее лицо. Всё вокруг такое живое — даже голоса звонкие, близкие. И снег холодный... Рома, должно быть, заметил, что я присел на землю, так как сказал подавленно: — Не можешь поверить, да, что я оказался таким? Вон, присел даже... — по голосу была слышна тяжесть в каждом слове. Рома ругнулся под нос и обратился ко мне с отчаянием: — Не смей никому рассказывать. Ты понял? — его голос слегка надломился. Медленно я поднялся с земли. Волнение настолько возросло, что жар и мороз смешивались в одно чувство, пробивающее насквозь. Подняв глаза, я сразу столкнулся с тяжёлым взглядом Ромкиных глаз: — Это... Я... Рома шагнул ближе, пронзая злым взглядом. — Что, ты? Смотреть в его глаза было невыносимо, потому я отвёл взгляд. — Это... Это взаимно, н-наверное... — быстро сглотнув, я ощутил, как сильно в горле пересохло. Дрожащие руки невыносимо мешали, и я засунул их в карманы, плотно сжимая ткань в вспотевших пальцах. Стук-стук-стук. Сердце грохотало в ушах. Я представил, как сейчас из-за кустов выбегает Бяша с криком "Ну ты и лох, на!", смеется, за живот хватаясь, вслед за ним вылетает Семён и остаток класса, потешаясь над тем, как я разволновался. Поверил. Признался в взаимности. А затем долго, до конца своей школьной жизни, я буду носить кличку 'голубой', словно пропитался ею насквозь. Иногда это слово будет сменяться другим — "гомик", затем последует матерная брань. Затем драки. Рома уже разыгрывал спектакль единожды. Но почему-то кусты молчали. Из-за них никто не показался ни через минуту, ни через две. Рома впился взглядом в меня, злобно нахмурившись, и что-то неуловимое, но такое яркое читалось в его глазах, что я совсем растерялся. — Обними меня. — сами вырвались слова. Рома взглянул удивлённо и даже запнулся, переспросив: — О... Обнять? Я неуверенно кивнул. — Да. Так я пойму, что... Всё это наяву. — благодаря Кате давно ходили слухи, что я "со странностями", но я никому не рассказывал о своей болезни всерьёз. Ромка, наверно, решил, что я разыгрываю драму, не имея ввиду буквального значения этих слов. Не слишком бойко он подошёл и притянул меня к себе. Мигом я вынул ладони из карманов, почувствовав, как руки Ромы касаются моих плеч и спины. Впервые мне приходилось быть с ним так близко, в таком тесном контакте... Я даже почувствовал, услышал его тёплое дыхание. Почувствовал удары его сердца. Как я хочу, чтобы это было правдой. Руками я отчаянно вцепился в куртку Ромы, чтобы ощущать реальность происходящего. Ткань немного грубая, мокрая от снега. Уткнувшись носом в плечо друга, я вожделенно вдохнул запах его куртки, набрал в лёгкие воздуха. — Тох, да успокойся ты. — в голосе Ромы ощущалась улыбка. — Чего ты впился в меня так? Че я, самый настоящий... Я промолчал. Рома крепче обнял меня. Я обязательно нарисую нас.