Кавех по скидке

      «В моей крови нет искусства…»       Кавех, будто обезумевший, размашистым движением скидывает с широкого деревянного стола кипу бумаг. Они серо-белым хороводом наподобие снежинок опускаются к полу и остаются там лежать в хаосе забытья, подчиняясь воли своего создателя. Кавех пальцами тонкими, похожими на паучьи лапки, хватает себя за волосы — локти болезненно упираются в твердую поверхность. Он издает гортанный стон, зажмуривается, желая спрятаться от шепота чертежей и проклятого чувства вины рождённого от своей бездарности. Сколько часов ушло в пустую на эти корявые линии? Он откидывается на спинку кресла; маленькая комнатка, которую Кавех снимал у странной женщины, всецело сжирает в нем остатки вдохновения. По полу ползет холодок; у люстры мечется потерянный мотылек; Кавех зябнет и не спешит укрываться ни руками, ни одеялом — ему нравится доводить себя всеми возможными способами до нечеловеческого состояния. Он свято верит, что только так, испытывая душу и закаляя тело, можно совершить нечто выдающееся. А пока что Кавех лелеял блеклую мечту, баюкал её вечерами за письменным столом, и едва сводил концы с концам       «…Но в искусстве есть моя кровь.»       Неудачливый архитектор, позор семьи, гроза всех пьяниц их городишки, трижды побывавший в обезьяннике и ни разу в кабинете мэра с новым проектом по благоустройству территории прибирает беспорядок, учиненный им как бы в порыве глубокого душевного дисбаланса — это был бзик, прихоть и ребячество — обратно на рабочее место. И он вновь чертит и чертит, рисует, воображает себе небывалого масштаба строения, зачеркивает все сплошной линией и мнет листы; снова берется за линейку, но мысленно бьёт себя по рукам, ругается под нос самым дрянным матом, которого даже его дед не слыхал. А на утро — мешки под глазами такие, что в них ночуют коты. Вот почему, наверное, белки́ красные и раздраженные. Кавех стреляет ехидным взглядом в зеркало, натягивает улыбку на покусанные губы и сгребает мелочь в карман штанов. Он задыхается от непонятного ощущения тревоги, ещё недостаточно осознанного переживания, что сегодня что-то пойдет не так, а руки, как и всегда, безвольно дрожат, пока он застёгивает пуговицы рубашки; непослушное тело не желает достичь консенсуса и Кавех бросает все попытки успокоиться. Он закидывается валерьянкой, кидает пренебрежительный взор на помятые свои, никому не нужные проекты, неловко запихивает их подальше в ящик. Ему стыдно от того, что он любит это дело. Стыдно и страшно, что любовь не взаимная.       А на работе — в дряхлой конторе, зато в самом центре мегаполиса — его шутливо приветствует начальник отдела — что, снова бесчинствовал всю ночь? Он и волнуется, и ругается, и издевается одновременно, это видно по интонации и мимике, а Кавех ничего не замечает, он упорно игнорирует свои чувства, он слишком занят. На его не услышанную или не понятую фразу Кавех вздергивает бровь и фальшивую выдает улыбку, мол, понял, шеф, будет сделано, шеф, как скажете, шеф.       Аль-Хайтам провожает его силуэт с тенью сочувствия. Он ничего не говорит, только устало выдыхает противный углекислый газ. Три года попыток сблизиться со своим подчинённым. Ему двадцать семь, он до сих пор любит служебные романы, пересматривает опубликованные фотографии Кавеха и прячет быстрое биение сердца под строгим костюмом, надеясь что там ему, маленькой нежности — его сердцу, лучше в сотни раз, чем в бархатно-женских ладонях задирчивого офисного планктона. Хайтам выделяет ему премии из жалости, из жалости закрывает глаза на опоздания, и из жалости мучается в болезненной жажде внимания.       «…Я разбавлю в тебе алкоголь. »       Некоторые события происходят до того неожиданно, что ты едва ли можешь за ними уследить. Днём обзваниваешь клиентов — Здравствуйте, вы оставляли заявку на нашем сайте, у нас сейчас проходит акция, не желаете приобрести кондиционер за половину стоимости? Да, установка входит в часть цены. Да, скидки суммируются. Нет, мы не предоставляем услуги ремонта. Тогда перенаправляю вас к… — вечером твой босс подвозит тебя до дома потому что ты упал в обморок от недоедания. Мимо летят дома, прохожие с пустыми лицами — оболочки, фоновое изображение, ненужная деталь — и огни города. Самый типичный пейзаж. Кавех ощущает себя героем фильма, его подташнивает от сентиментальности и хочется на стены лезть от желания выпить. Кто он и что он здесь забыл? Дармоед, сидящий на шее Аль-Хайтама, последний человек которого необходимо — с тобой все нормально? где ты живёшь? — до зубной боли необходимо везти домой. Он на заднем сидении разглядывает Хайтама сзади, мысленно удивляется его изящности — идеальности — и внешне остаётся непреступно серъезен.       Кавех произносит слова растягивая гласные, безмерно выжато и несколько смиренно, полушепотом покорности. Он не смог бы возразить, если бы начальник повез его не в ту сторону, а, например, к лесу. Сказывался недосып, голодовка, лёгкая простуда и отвратительный настрой. Кавех, уничтоженный разочарованием, наклоняет голову к окну; от спокойного дыхания запотевает стекло. Аль-Хайтам поворачивается корпусом, вглядывается в подчинённого, словно пытается в этих кошачьих глазах что-нибудь выискать, и останавливает машину с неповторимой лаской, как родители останавливают неосторожных детей за плечо во время игры. Без лишних слов, напротив магазина останавливается, догадываясь о покупке, догадываясь о предстоящем вечере, о разбитом состоянии наутро, догадываясь даже о том, что сейчас его душа выпрыгивает из тела с озорным, глумливым смехом.              — Позволишь…остаться у тебя?       Кавех безразлично кивает. Предложение на долю секунды кажется ему безумным и уже после — совершенно обыденным. Ему все равно, что будет потом. Он может продать кольцо — подарок от погибшей матери — уволиться и уехать в другой город, убежать от Хайтама на край земли, если вдруг поймет, что что-то — нечто внутри него — работает неисправно. Если поймет что не по желанию, а по нужде, вручил ему всего себя, с несколькими долларами за пазухой, пристрастием к спиртному и хронической депрессией. Вряд ли Хайтаму понравится такой подарок. Кавех выкинул бы его в мусорку и не пожалел бы. А изумруды вместо глазных яблок глядят на него со слезами. Так больно, так горячо и трепетно, что у Кавеха перехватывает дыхание и он сжимает край рубашки. Единственная причина почему юный архитектор — неудачник, позор, гроза — остался на прежнем месте: от себя не убежишь. Он выучил это когда сменил цвет волос и стал вести себя развязно. В тот день, когда в клубе выпил первый коктейль. Кавеху двадцать четыре, он все ещё надеется, что не проиграет в борьбе за существование и не опустится на первое место в пищевой цепи. Кавеху двадцать четыре, он до жути боится влюбиться и потому возвращается в машину к Хайтаму с тремя бутылками самого дешевого вина.       «Кто-нибудь уже мне дайте смысл жить, а не стараться.»       В груди ёкает. Он сплевывает на траву и волна ненависти окатывает его всецело. Кавех сжимает ручки пакета до белых костяшек; следы-полумесяцы остаются на бледных ладонях. Ночь благоволит раздумьям и болтовне начистоту. Ночь благоволит вообще всему, на то она и ночь. Но Кавех чувствует себя обнаженным под светом луны; сглатывает терпкий ком во рту. Язык прилипает к нёбу от жажды — хочется с головой окунуться в горячую ванну и прилипнуть к ней, пока кожа не покраснеет. Аль-Хайтам настоял на ужине в ресторане быстрого питания. Кавех предложил взять еду на дом и переспать. Он сказал это вскользь, бесцеремонно и не размышляя долго о причинно-следственной связи. Просто упомянул, что у него давно не было секса. Хайтам понял намек — удивительная вещь — и из жалости-солидарности в первом же ларьке купил презервативы. По-детски радуясь и от возбуждения дрожа он думал о предстоящем совокуплении. Кавех думал о том, что завтра вставать в семь и что, возможно, получки хватит на переезд, деньги для которого собирались второй год. Дверь открывается, вместе с нею приоткрывается и завеса жизни юноши. Аль-Хайтам оглядывает комнату не без внимания, но заостряет его только на полке, где в рамочках стоят грамоты и лежат неакуратно медали. Кавех тоже смотрит туда, куда направлены глаза начальства — он забыл уже о том, что когда-то жил своей мечтой, а сейчас лишь старался выживать и по возможности не приносить проблем. Старался ради всего: внимания, когда приходил с макияжем в офис, денег, когда танцевал стриптиз в каком-то баре, вдохновения, когда на первую зарплату уехал в Рим и вынужден был попрошайничать на обратный билет — ради всего, кроме себя. Для себя, впрочем, он не старался вообще. А хотелось бы вдыхать свежий воздух и не думать, что погода идеально подходит для самоубийства. Было в этом что-то присущее ему до ненормальности романтичное. Кавех каждый день выбирал дату своей смерти и на досуге листал сайты с гробами.       — Ещё…– Кавех расплывается в пьяной улыбке, смутно понимая, что хочет забыть все происходящее сейчас, когда Аль-Хайтам вторгается в его зону комфорта и грубо трахает его на скрипучей кровати. — Боже!..       Голова идет кругом у обоих. В комнате витают винные пары. Они пьянеют ещё больше. Где-то вдали мелькают розовые щеки. Толчок — он падает на подушки и обнимает незнакомого человека, совершенно чужого и ненужного, за плечи, как обнимают матери сыновей вернувшихся с фронта. Толчок — и Кавех плачет от накопившейся тяжести. Он не объяснит почему всё-таки не сдержал тоску, как обычно это и делал. Аль-Хайтам вытрахивает из него слезы и голос Кавеха переходит в полный наслаждения крик. Почему все вышло именно так? — затуманенный разум капризно молчит. Кавех сдается и кончает, сдается в его руки и поцелуи, но не отвечает на них взаимностью. Он вообще не собирается отвечать — проваливается в полусон и слышит как рядом с отдышкой ложатся. Слышит что-то о любви и о счастье — в итоге отдает предпочтение привлекательному отдыху, нежели бредням подвыпившего и разгореченного.       «Я один пойду домой. Даже не смей мне улыбаться.»       А когда через два дня Аль-Хайтам касается его мизинца под столом на совещании, Кавех в голове пишет увольнительную — через три часа она лежит на столе начальника, идеально белая и запятнанная слезами той ночи. Хайтам подписывает бумажку дрожащей рукой. Неловко улыбается. Кавех уходит на четыре часа раньше, потому что уже не обязан просиживать штаны за креслом. Никакого освобождения он не испытал. Чувство вины стало сильнее, оно прижимали Кавеха к земле будто пресс. Он, сгорбившись, вышел из магазина и почти упал переходя дорогу. Пакет слишком тяжёлый. Вина слишком тяжёлая. В мыслях — туман, за которым скрывается приступ истерики. В ушах поселился белый шум. Увольнительная. Жалобно-молящая улыбка Аль-Хайтама. Кружка наполняется почти до краев и опустошается до дна за один глоток. Увольнительная. Соприкосновение мизинцев. Брошенный ему нежный взгляд. Кавех считает это все нелепой ошибкой. Начиная от своих медалей, заканчивая встречей губ. Он курит пьяный на балконе пятого этажа. Идет дождь и дата оказывается слишком дрянной для суицида.       Увольнительная. Аль-Хайтам. Сердце заходится в бешеном темпе. В горле застревает ком недосказанности. Он спускается по стене на пол, обнимает себя за колени и плачет. Плачет так, что и горло болит, и раздирает грудь, и трясется все его естество. Вопросы посещают Кавеха спустя две бутылки. Вопросы о том, что ему делать дальше и правильно ли он поступил. И гложет, гложет так, что не хочется дышать, треклятое — Да ебись оно все конем! Хотите Кавеха по скидке? С вас один ужин и ночь вместе. — растущее с каждым сделанным движением, с каждым морганием, ощущение неполноценности, чувство вины.       «Я устал с собой бороться. Я ненавижу себя с детства. Пока что на мои угрозы сгорает только сигарета.»       Аль-Хайтам со своей гордостью не мирится и отказывается напрочь соглашаться с разумом. Его тянет туда, к потрёпанным обоям, к внутреннему миру, запертому на замок, тянет к запаху Кавеха и к его безразличию настолько, что выть хочется. И знать хочется тоже: что там, внутри, что так тщательно укрывает этот мальчишка. И спрятать хочется вдвоем. Романтик! А может и романтик, раз секретарше кричит, что уходит по срочным делам неуважительно громко. Садится в машину — черная скорая помощь две тысячи четвертого года выпуска — и вдавливает педаль газа в пол — Да, подходите в порядке живой очереди. Проблемы с принятием себя? Не беспокойтесь, наши лучшие службы уже в пути.       Расшатанная хлипкая дверь не держится в петлях. Хайтам, несмотря на спешку, свято верит, что кто-нибудь ему откроет. Нажимает на кнопку звонка. Минута. Вторая.       — Кто?! — голос настолько пьяный, что Аль-Хайтам, кажется, хмелеет вместе с ним.       — Милиция! Кавех, открывай, ради всего святого!       Кавех, видимо, воспринял шутку за правду — что ещё раз доказывает какие плохие шутники из руководителей — и попытался незамедлительно опереться. Заняло это куда больше поворотов ключа чем было рассчитано. В конечном итоге, на пороге появился заплаканный ребенок. Пьяный, зареванный, брошенный ребенок. Сжалось сердце у флегматичного Хайтама. А руки сжались на его талии. Снова. Толчок — они оба в квартире. Кавеху двадцать четыре, он планировал умереть в ванне, а умер в объятиях. Хайтаму двадцать семь и он прижимается к Кавеху-по-скидке, за которого готов отдать всю свою годовую зарплату.       — Я…       — Тише… Все будет хорошо…       — Я могу забрать свою увольнительную?