Забвение

Каждый шаг тогда — в том мире, где стоял, окутанный пылью и смогом Салем, в котором они встретились, — каждый шаг его был предугадан им. Каждое слово было спровоцировано — случайно ли, намеренно ли, но Иуда тогда просто не мог сказать иначе. Они двигались, словно в бесконечном страшном чарующем танце, когда движения партнера полностью зависят друг от друга. Малейший сбой — и рисунок рассыплется, но он этого не допускал. Медленно, аккуратно, совершая странные и удивительные поступки, он уводил Иуду все дальше от счастливого исхода. Почему ты выбрал меня, орал тогда Иуда, стоя под деревом с трепещущими листьями. Почему ты выбрал меня, чтобы моими руками совершить кровавое, чудовищное преступление? Меня — человека, который любил тебя больше жизни! Потому что счел, что это будет, черт подери, красиво? Когда любовь превращается в смерть в мгновение ока, и невозможно ничего изменить, потому что ты сам этого не хотел? Я мог бы просто уйти, думает Иуда. Сбежать. Спрятаться где-нибудь в пустыне, вернуться в Кариот, затеряться в бесконечных пыльных закоулках Салема… Но как бы я смог жить? Не смог бы, ты прекрасно это знал. И рано или поздно я бы взял в руки яд, нож, пистолет или веревку и закончил бы твое гребаное пророчество. Так может быть, пора и сейчас? Алые лучи пробиваются сквозь дыры в шторах, острыми иглами ложатся на пол. Если бы я точно знал, что ты простил меня. Если бы я точно знал, что ты продолжаешь любить меня, несмотря ни на что, а не играешь со мной, являясь в выворачивающих душу видениях. Если бы я знал… Но я боюсь снова увидеть тебя, думает он, глядя, как дрожит солнце на изъеденных временем плитах. И этот страх сильнее мольбы о прощении. Я боюсь, что не раскаяние терзает меня, а проклятая злость, непонимание, неверие… И я снова скажу слова, которые окончательно оттолкнут тебя и заставят, наконец, понять, что и в посмертии ничего не изменилось. И Иуда по-прежнему Тот Самый — заслуженно и во веки веков, аминь. Он встает с постели, придерживаясь за стену, и бредет в зал. С трудом натягивает на себя штаны, футболку, завязывает волосы, обувается и выходит на улицу. Где-то далеко звучат выстрелы, кричат люди, за углом раздаются взрывы пьяного смеха. За крышами домов дрожит неоновое марево, и Иуда бредет туда. «Девятый» снова переполнен людьми, ищущими дешевых грязных удовольствий. Иуда минует очередь на вход, ловя на себе взгляды, чувствуя почти невесомые прикосновения, и это очень похоже на то, что происходило с ним в Тряпочном городе — разве что тогда это была любовь. Ему кажется, что в толпе он видит Эйнат, но у него нет ни сил, ни желания подходить к ней. Он загадывает про себя: если это судьба — тот человечек будет здесь, но закуток пуст. Иуда сползает на землю, закрывает руками лицо и некоторое время сидит неподвижно. И когда он поднимает голову, намереваясь встать, то видит тощую фигурку в обносках, маячащую на фоне неоновых огней. — Привет, Красавчик, — говорит толкач. — Так и знал, что ты придешь. Он подходит ближе, протягивает ладонь, на которой черным бриллиантом мерцает «Забвение». — Как договаривались, пятьсот пятьдесят. Макей свое слово держит, — толкач хихикает и тут же хмурится. — Надеюсь, ты при деньгах, Красавчик? Почему ты выбрал меня? — Да, — Иуда, тяжело опираясь о стену, встает, лезет в карман, достает мешочек с монетами. Их легкий звон поднимает новую волну воспоминаний, и ему хочется зажать уши руками, заорать, забыть. — Вот. Тут ровно. Толкач проворно выхватывает мешочек и роняет пузырек «Забвения» в подставленную ладонь. — Значит, смотри. Руку перетяни чем-нибудь, ремнем, например. В шлриц набери, воздух выпусти и вперед. Как всадишь — ремень ослабь. Ну и минут пять у тебя есть, чтобы попрощаться с воспоминаниями. А дальше — спи сладко, Красавчик, — человечек снова хихикает. — Заслужил. — Кто тебя прислал? — спрашивает Иуда, облизнув пересохшие губы. — Да какая разница, — толкач прищуривается. — Главное — что я вовремя, так? Макей всегда приходит в нужный момент, запомни это, Красавчик. Запомни и… забудь, — он разражается визгливым смехом, напоминающим лай гиены. Потом вдруг становится серьезным. — Устройся где-нибудь, где тебя не найдут, — говорит он. — Мало ли… Ежели очухаешься, сам выберешься. — Ежели очухаюсь, — вяло передразнивает Иуда. — Ну, я пошел, — бодро сообщает толкач, делает шаг назад, но внезапно возвращается и прикладывает ладонь к лицу Иуды — неожиданно мягким, почти интимным движением. Тот шарахается в сторону, и человечек по имени Макей опускает руку. — Извиняй, чувак, — тихо говорит он. — Хотел напоследок прикоснуться к легенде. Он испаряется, и Иуда остается один. В его ладони по-прежнему зажат пузырек с вечным сном. Его избавление от боли, от гнева, от всего того, что держало его на плаву в чудовищной клоаке Преисподней. Того. что не давало ему умереть по-настоящему. Он сует флакончик в карман, выходит из проулка и, минуя толпу у входа в «Девятый», бредет домой. *** Его губы. Его руки — ласковые и мягкие, как у девушки. Темные волосы, блестящей волной укрывающие узкие плечи. Он отдается с такой же страстью, как проповедует о добре, любви и истине — не стесняясь слов, не заглушая стоны. Они сидят лицом к лицу, обнаженные, в потоке лунного серебряного света, и ни один не может отвести взгляд от лица другого. Они зачарованы друг другом, связаны намертво — любовью ли, пророчеством ли — в тот момент это совершенно неважно. Иуда знает, что он умрет с его именем на губах — и так и случилось. — Ты в меня веришь, Иуда? — мягко спрашивает Джей Си, положив ладони на его предплечья. — В то, что ты всемогущий колдун? Верю. В то, что ты умеешь морочить людям головы? Легко. Есть что-то еще? — смеется Иуда, понимая, что несет чушь. Если бы все было так просто… Если бы это была правда, то не было бы этого сумасшедшего ощущения запредельной близости, восторга до слез каждый раз, когда он касался его плеча, этого света, который заливал все вокруг и затягивал в себя каждого, кто попадал в его лучи. Только с ним этот свет был еще ярче, еще сильнее, и его власть над Иудой не поддавалась никаким разумным объяснениям. — Нет в тебе веры, Иуда, — смеется Джей Си. — Но ты все равно — мой. Отсюда, — он мягко касается его макушки, — вот до сих пор, — его палец упирается в голую ступню Иуды, и он ежится, улыбаясь. — Может, тебе стоило выбрать кого-то, кто очарован тобой больше, чем я? — Я не мог, ты знаешь. — Знаю. Пророчество. Твои видения. Знаешь, я же могу уйти и разрушить твой великолепный план. — Попробуй, — Джей Си улыбается, прикрыв глаза, разворачивается и ложится на спину, пристроив голову на колени Иуды. Тот машинально вплетает пальцы в темные волосы, начинает длинными ласкающими движениями перебирать пряди. Джей Си чуть ли не мурлычет от удовольствия. — Как хорошо… — Мария тоже так умеет? — внезапно спрашивает Иуда и тут же прикусывает язык. — Мария все умеет, — отзывается Джей Си после паузы. — Но она — не ты. — Спасибо, я смотрюсь иногда в зеркало. — Язва, — с нежностью говорит Джей Си, глядя на Иуду снизу вверх. — Вот что меня прельщает в тебе. Твоя страсть. Ревность. Страх. Неверие. Не слепая любовь, которая притягивает их всех ко мне, а настоящая, живая. Ты сомневаешься, ревнуешь, злишься на меня, но все равно каждый раз приходишь ко мне. — Что лишний раз доказывает, что ты че-ло-век, — выговаривая это слово, Иуда дважды касается лба Джея Си и один раз — его носа. Джей Си смешно морщится и пытается поймать губами палец Иуды. — Будь я человеком, ты бы не был так очарован мной. — Ха, зря ты так думаешь. Считаешь, только преклонение и вера равно любовь? Этого у тебя и так с избытком. Даже если ты бог, что мешает мне любить тебя по-земному? Хоть какое-то разнообразие в твоей скучной жизни… Джей Си шутливо пихает Иуду в бок. А если серьезно, — Иуда откидывается на подушки. — Вот ты ведешь за собой людей. Тебя обожают, поют тебе осанну, носят на руках… А что если они рано или поздно прозреют, как я? И начнут задавать вопросы: зачем это все? Как это сделает их счастливее? Какова механика твоих чудес? Почему игемон и Рим не страшатся твоих деяний? И не врешь ли ты им всем, Джей Си, показывая ловкие фокусы ради какой-то своей выгоды? Воцаряется молчание. Пальцы Иуды замирают, запутавшись в темных волосах. — Ты действительно думаешь, что я хотел этой славы? — наконец тихо спрашивает Джей Си. — Это побочный эффект твоих же действий. — И что ты предлагаешь? — Джей Си резко садится, и Иуда невольно вжимается в стену. — Все бросить? Их — бросить? — он делает широкий жест рукой. — Вернуться домой, лобзик в руки взять и до конца дней своих строгать доски? Похерить мои способности, закопать их в землю и оплакивать втихаря? — Ты должен знать, к чему могут привести твои… способности! — Иуда тоже повышает голос. Это выглядит очень глупо — ругаться в постели, которая еще не остыла от любовных утех, но он не может сдерживаться. — Ты не можешь обещать людям мифический рай! Где он? Где это место, куда ты хочешь всех привести? Всех без разбора — исповедуют они любовь и смирение или убивают друг друга? — Мои видения… — Видения, — Иуда закатывает глаза. — Видения — не значит реальность. А реальность такова, что вот прямо сейчас нас ждет не царствие небесное, а, прости меня, очередная стычка с солдатами. Яви чудо, Джей Си, заставь их уйти, когда они заявятся сюда в очередной раз. — Я не могу никого заставлять! — почти кричит Джей Си. — Они сами… они сами должны осознать. Понять и принять. Присоединиться к нам, сложить оружие и… — Должны?! — Иуда вскакивает на ноги, путаясь в одеяле. — Да никому они нахер ничего не должны, кроме игемона, который их кормит и бабки на шлюх и выпивку по праздникам дает! Нет уж, если рай — то для всех, разом, без исключений. И не ждать, пока в их тупые головы закрадется хоть одна здравая мысль. Воду в вино превращать — это так, детский лепет, ты попробуй настоящее чудо! Джей Си молчит, отвернувшись. На его плечах лежат лунные блики. — Вот поэтому они рано или поздно отвернутся от тебя, — говорит Иуда тихо. — Считай, это мое пророчество. Но тут не надо быть провидцем, чтобы предсказать финал. — Я знаю гораздо больше, чем ты. — Вот и проверим. Если это время придет. — Когда, Иуда, — Джей Си смотрит на него снизу вверх, и лунные блики начинают медленно скользить по его телу, словно повинуясь неведомой силе. Они сплетаются в хаотичном танце, и Иуда не может отвести от них взгляд. Гнев смывает, словно прохладной волной, и ему становится стыдно за свою несдержанность. Где-то там, глубоко в сердце, червячок сомнений продолжает грызть его, но магия момента затмевает все. — Не если, — говорит Джей Си. — А когда. *** Иуда помнит каждое слово. Это была их первая серьезная ссора, за ней последовали другие. Бывало, что он избегал Джея Си несколько дней подряд и страшно бесился, когда тот, как ни в чем не бывало, проходил мимо и вскользь касался его волос или плеча. А потом, изнемогая от ревности и желания, приходил в шатер и опускался на колени, склоняя голову, и Джей Си, ласково улыбаясь, пропускал между пальцами пепельные пряди его волос. Он опирается о раковину, смотрит в зеркало и берет ножницы. Свободной рукой отводит в сторону прядь и, зажмурившись на мгновение, обрезает ее у самого корня. Дальше — проще. Очень скоро раковина заполняется, а голове становится внезапно легко. Он кладет ножницы, проводит рукой по коротким, неровно стриженым волосам, и мужчина в отражении — неожиданно помолодевший на несколько лет, с резко очерченным ртом и темными кругами вокруг глаз — растягивает губы в ответной бледной улыбке. Иуда идет в спальню, на ходу снимая ботинки, и садится на край кровати. Достает из кармана куртки пузырек и некоторое время сидит неподвижно, глядя на черноту внутри. Потом стряхивает с плеч куртку, снимает футболку и, приподняв бедра, вытаскивает ремень из шлевок. Он старается ни о чем не думать, но воспоминания накатывают волна за волной, самые мелкие, ничтожные подробности его жизни всплывают в памяти подобно илу со дня потревоженного озера. Он не отталкивает их, а наоборот — смакует каждое. Его серебристое сияние, в которое он погружается, как в ласковую воду. Его слова, каждое из которых ложится в прямо в сердце. Слепая вера, которая тут же сменяется обидой, ревностью и недоверием. Голоса Избранных, гомон людской толпы, ветер, треплющий пестрые навесы и тенты, сладкие губы Ханны, выстрелы и кровь на камнях, последнее слово «Уходи», брошенное, как камень, ему в спину… Он перебирает эти воспоминания с мазохистским наслаждением, и впервые за все время пребывания в Преисподней ему по-настоящему хорошо. И когда поток этот стихает, он говорит в пустоту: — Прости меня. Чернота плавно перетекает в прозрачную колбу шприца, матово блестит в лучах закатного солнца. В локтевом сгибе проступают темные змейки вен. Иуда крепче зажимает зубами конец ремня, делает глубокий вдох и на мгновение закрывает глаза перед тем, как острие иглы касается кожи.