Miserable

      Он знал, что рано или поздно все закончится, хоть и старался держаться за перерезанный канат до самого последнего мгновения, словно мог замотать его изолентой и продлить все еще ненадолго.       Он все продолжал думать, что вас можно спасти, отрицая голос разума, отталкивая его от себя, пихая как можно дальше. Склеить ваши отношения, как осколки разбитой кружки клеем «Момент». Забыть про все недомолвки и невысказанные претензии, которые разъедали изнутри, но так и не были озвучены. Но если он любил и верил в лучшее, готовый начать все с чистого листа, то она уже выгорела спичкой, обжигая пальцы и оставляя после себя едкую дымку.       Хан чувствовал себя опустошенно, когда впервые заметил, что девушка начала отдаляться от него.       Сначала думал — показалось. Потом — изматывал себя мыслями обо всем, но не решался сесть и поговорить.       Это было его главной ошибкой. Все, на что был способен Джисон, это наблюдать за тем, как она стремительно менялась, остывая к нему в своих чувствах, как начинала думать о ком-то другом, пока лежит рядом с ним, искать кого-то в толпе, пока он — бок о бок, держит ее ладонь в своей.       Кого-то иного, но не его.       Непонимание сменилось отрицанием. Отшучивался, не веря, считал это забавным в попытках отогнать навязчивые мысли, слишком больно жалящие под сердцем.       Он знал, что ее взгляд блуждал где-то далеко, не останавливаясь на нем даже мимолетно, но не понимал, что ему делать в такой ситуации. Он знал обо всем, но боялся отпустить.       Боялся снова оставаться в одиночестве.       Хан правда пытался вести себя так, словно все в порядке, продолжал следовать за ней, игнорируя жгучее чувство, свербящее в груди, продолжал едва ли не насильно приковывать к ней все свое внимание.

Слишком устал, но все еще не могу отказаться от тебя, детка.

      Невыносимо. Невыносимо больно и невыносимо тяжело. Он слишком привязался, разглядев в девушке свой мир, важную часть своей жизни. И каждый раз, погружаясь в работу, склоняясь над столом в свете бледной лампы, он думал о ней, чтобы успокоить свой страх перед чистым листом, чтобы зачерпнуть вдохновения в ее безупречном образе. В его лирике, в его тревожных дрожащих записях во времена кризов расстройства, везде в его творчестве и его мыслях, в нем самом прослеживалась алая нить — она.       И он бы предпочел умереть, чем отпустить.       Джисон устал от частых ссор, от громких режущих слов в его сторону, от дурацких споров, которые так часто оканчивались словами прощания, чтобы потом все вдруг вернулось на свои места. Он устал от эмоциональных качелей, от того, как высоко стал подлетать в последнее время, с ужасом осознавая, как больно будет упасть.       И если этот спор станет последним, то, должно быть, он уже мертв внутри.       Джисону хочется верить, что все еще можно наладить. Он готов умолять ее не уходить.

Люби меня вновь, все так же, как раньше.

Скажи, что еще моя.

      Ему думается, что лучше бы все это оказалось одним из бесконечных кошмаров, вызванных волнениями и паническими атаками, которые преследовали его каждую ночь с того момента, как все пошло под откос. Теперь он может только лежать не сомкнув глаз до самого утра, смотря в потолок или включая видео на своем ноутбуке, в попытках не удавиться удушающими размышлениями и справиться с растерянностью, потому что ему чертовски плохо.       Их ругань заставляет его чувствовать отчаяние и беспокойство, слова, слетающие с девичьих губ, режут слух, как обратный сигнал микрофона, врезаются лезвиями прямо в его душу, застревая там навсегда.       Все его мысли разбиты на миллионы маленьких осколков, изорваны на крохотные куски, фразы разодраны до неоднозначных обрывков, но он старается собрать их вместе, воедино, делает глубокий вздох, беря себя в ослабевшие руки.       Ему жаль, что все произошло именно так. Ему жаль, что она не была счастлива с ним и все сожаление сочится из недр легких, вместе с накатившей истерикой, со слезами, ручейками стекающими по охладевшим щекам, с глухим криком, сорвавшимся с искусанных губ.

Она сказала, что это было слишком громко и прогнала прочь.

      После этого он бежал со всех ног, дальше и дальше, желая покинуть ее так, как она этого и хотела, думал, что если так будет лучше для нее, то он готов, но мир оказался слишком пуст и холоден к нему, как к жалкому одиночке, и он вернулся обратно, чтобы вновь обсудить все, сидя друг напротив друга, потому что не выдержал давления.       Хан ощущал, как сердце изнывает в груди из-за собственного опрометчивого эгоистичного поступка, но искренне считал, что заслуживает еще одного шанса после всего, что было. Дурак.

«Слушай, детка, прости, дай нам еще один шанс все вернуть»

      Он унижался, было так стыдно за то, что он не может отпустить, но его пальцы деревенели, сжимаясь сильнее, а мозг отказывался верить в то, что существует жизнь без нее.       Он пытался убедить в том, что тот парень, другой, которого она полюбила, был ей не парой, что он подлец, что никогда не будет с ней настолько же честен и пусть это было жалко, Джисон не был против показаться неудачником, если это могло помочь снова быть со своей любовью.       Он имел в себе силы простить все произошедшее, забыть, как страшный сон и больше никогда не вспоминать о нем, словно ничего не было. Ему хотелось начать все снова, пускай с самого начала, пускай придется выстраивать отношения по кирпичику от сырой земли, не имея даже фундамента, лишь бы она согласилась на это.       Хан знал, что они справятся со всем, что может ждать впереди, если только будут вместе.       Хотел идти вперед с высоко поднятой головой и самой счастливой улыбкой, рядом с девушкой, которую любил искренне и бесповоротно. И нуждался в том, чтобы она выслушала его.       Всучил бы пульт в любимые мягкие руки, положил бы свои ладони поверх, позволяя нажать на кнопку и отмотать все назад, когда чувства только зарождались и все было в порядке.       Она была его сердце, не догадываясь об этом, не желая даже задумываться, потому что ей до этого не было никакого дела. Джисон видел, что весь его лепет действует ей на нервы, но не мог перестать, потому что знал, что если замолчит сейчас, то больше никогда не сможет сказать и слова, останется немым до конца, с дырой в груди и истерзанным разумом, как безвольная кукла, которую выбросили на свалку, потому что стала никому не нужна.

И я не верю, чтобы у нас не осталось ни единого шанса, любимая.

Прошу, не покидай. Я просто представлю, что случившееся было неправдой.