Another shot

Путешественник не ждал многого от истории о так называемом «Неуловимом Горностае». Да, он хотел помочь Шарлотте, которая выглядела воодушевленной и довольно энергичной для позднего вечера. Но стоило ему заметить на не слишком высоком выступе Лини, увидеть его фокусы, то, как он умело увлекает разговором мальчишку, может, чуть старше Кли? Черт возьми, Итер замер на долгое мгновение, казавшееся вечностью, не обращая внимания на громкую речь Шарлотты, сопровождаемую эмоциональной жестикуляцией. Потому что он уставился на Лини, на человека с Глазом Бога, который… Принадлежал Фатуи, который скрывал эту важную информацию от него столь долго, до момента, когда Итер уже было стал надеяться?.. Итер имел много чего против Фатуи, против их безжалостных методов устранения неугодных, против путей, которыми они добивались своих целей. Или, лучше сказать, целей Царицы, Архонта, которая лишь взглядом к месту примораживала, и Итер с каким-то затаенным страхом ожидал момента, когда ему придется столкнуться именно с ней. Но Итер подчеркивает важную деталь, несколько раз обводя ее красными чернилами: он ненавидел методы и действия Фатуи. Не их самих (разумеется, пока они не причиняли вред кому бы то ни было, особенно друзьям и знакомым Путешественника). Вы просто вдумайтесь: Итер смог Странника, убившего его друга в, казалось другим, какой-то новой реальности, принять. Он буквально взял на сохранение Глаз Бога Тартальи, хотя мог бы выбросить его в ближайшее мусорное ведро (о, Паймон могла бы им гордиться — или, честно говоря, именно она была той, кто предложила такой жестокий способ отомстить). Да, Итер помнил их поступки, мутный взгляд Тэппея, крики жителей Ли Юэ и спокойный взмах руки Нин Гуан перед тем, как творение, которое она строила столько лет и стремилась к которому ещё больше, рухнуло в воду, провозглашая об их победе, но вместе с тем утопая в бурных соленых водах, подобно мусору. Да, в конце концов Итер ведь смог простить каждого из них, искренне веря в победу Странника на соревнованиях в Сумеру или же помогая Аяксу обманывать (во благо!) младшего брата. Да, Итер простил их, приняв каждую грань их личности, но с Лини всё было по-другому. Ведь Путешественник… Чувствовал к нему нечто особенное, что-то, что нельзя было описать простыми, короткими словами: оно было таким же тонким, как лепестки радужных роз, терпким и сладким, как привкус пузыринов, и удушающим до нехватки дыхания и покалывания мышц, как воды Фонтейна, глубины которых манили точно так же, как и глаза Лини. О да, Итер погряз в этих чувствах, названия которым он не желал давать до последнего, объятый болью от лжи, в которую его закутал Лини без каких-либо предупреждений. О да, это было больно: знать, что этот прекрасный иллюзионист, способный обмануть каждого первого, смог и его вокруг пальца обвести. Но Итер почти уже не злился. Несколько недель, проведенных порознь с объектом желаний и странных чувств, сделали свое дело: Путешественник уже мог вспоминать о близнецах без дрожи рук, мечтать о теплых бедрах, обтянутых черными гетрами, похожими на чулки. Когда в этот раз, особо не волнуясь, Лини согласился показать им фокус, Итер мог только радостно наблюдать за чужими руками, стремясь не упустить ни единой детали. Разумеется, исчезновение лампового колокольчика стало полной неожиданностью. А то, как Лини удалось незаметно прикрепить бутон к его одежде? Итер поражался все больше и больше, взволнованный перед лицом Фатуи или же… просто из-за Лини желающий того, чего дать бы никогда не смог. «Ты знаешь язык цветов?» — непонятный, странный вопрос от Шарлотты такому же странному Лини, который, улыбаясь, лишь покачал в ответ головой. Колокольчик, символизирующий разлуку (Итер кинул беглый взгляд на все такого же спокойного, дружелюбного Лини), ещё долго обжигал кожу в тех местах, где касался голых участков. Но когда Паймон, не задумываясь лишнюю секунду о чувствах лучшего друга, согласилась стать напарниками с Лини в поисках доказательств? Итер хотел бы заткнуть ей рот какой-то вкусняшкой до того, как это греховное «да» сорвалось с ее губ. Но он не успел, только скользнув неловким взглядом по Лини, не рискнув посмотреть в чужие притягательные глаза, перед тем, как отвернуться и поспешить следом за Шарлоттой к зданию «Паровой птицы». Ламповый колокольчик со своей одежды он так и не снял, бережно сохранив мягкий бутон в собственных вещах.

***

В мастерской Сезара было тихо настолько, что неловкость между Итером и Лини можно было ощутить физически, увидеть и, может даже, коснуться плотно сжатыми пальцами, мягко ударить ее, чтобы сломать и рассеять. Они почти не общались, не считая случаев с головоломками, но стоило Итеру войти в секретную комнату, поднять с деревянной поверхности пыльного стола дневник, в котором аккуратным, чуть поспешным почерком была расписана правда... Правда о двух детях, настолько напоминающих знакомых Итеру близнецов, которые были близки этому человеку… Итер именно в момент, когда последняя строчка укрепилась в сознании, когда первая слеза приземлилась на пожелтевшую за десять одиноких лет страницу, понял, что же за чувство он испытывал к Лини. Была ли это жалость? Может, поначалу, когда Лини рассказал свою историю, не таясь, когда злость от правды, слетевший с губ Гидро Архонта, ухмылка которой напоминала шакалий оскал, Итер и испытывал жалость. Но потом… Потом, после бессонных ночей под открытым небом, после всех сражений и заплывов, предательств и горестей, после морских глубин и высоких небес… Ох, Итер, понимая этих детей, просто ещё больше влюбился в Лини, как ни в кого другого до этого. Но возможность поговорить появилась только после всей правды о «Неуловимом Горностае», после ещё одной детали о Лини, который не таясь улыбался, насмехаясь над горем и глупостью убийцы и вора. Он, даже вкушая сладкие плоды мести, оставался самым прекрасным, что Итер когда-либо в своей ничтожной жизни в Тейвате видел. И Итер не жалел, что, придя на кладбище, не дав Лини сказать одну из своих глупых приторных фраз, он молча потянул его за собой. (Правда, Паймон успевает все же выпросить ещё один урок по магическим фокусам, вынуждая Итера улыбнуться, увидев на этот раз бутон радужной розы, искрящийся почти так же прекрасно, как влюбленный взгляд Лини, направленный на него. «Радужная роза означает страсть и безграничную любовь», — Итер вспоминает слова Шарлотты, и что-то большое и теплое начинает гореть у него в груди, согревая кожу).

***

Крыша на самом высоком здании Кур-де-Фонтейна, наивысшая точка, позволяющая наблюдать за дирижаблями и птицами, встретила их тишиной, нарушаемой лишь шумом брызг из фонтанов и криками птиц. Как только они удобно устраиваются на краю рядом с пропастью, ведущей к водной бездне, Лини начинает, краснея щеками: — Я хочу ещё раз извиниться за то, что не рассказал тебе обо всем в самом начале, — Лини смотрел прямо перед собой, не решаясь, похоже, оглянуться и посмотреть на Итера. Итер покачал головой, прогоняя маленькую мошку, и тоже посмотрел вперёд, туда, где солнце, такое же горячее, как огонь в кузне, садилось за горизонт, медленно окрашивая небо в светлые тона. Лини замолчал, и Итер молчал тоже: впервые они могли насладиться тишиной вместе, звуками воды, бьющейся о камни, шумом ветра, гонящего серые облака все ближе к фиолетовой дымке заката. «Я не должен был злиться», — эти слова Итер все никак не желает проговаривать вслух, даже зная, что это чистая правда. Погодите, но почему тогда он чувствует, что даже в мыслях у себя нагло врёт? Итер даже не успел толком обдумать эту мысль. — Продолжай, — он никогда бы не подумал, что так хрипло, с далёким звучанием соленых слез, звучит именно его голос. Дальнейший ответ прозвучал ещё тише, но Итер не смел прервать своего милого котенка, ждавшего его все это время. — В особняках знати, а затем и в Доме Очага ложь и расчётливость успели стать нашей второй натурой, — Лини продолжал говорить, отвернувшись, а Итер не смел подвинуться ближе, убеждаясь, что по его лицу текут слезы. — Я всегда врал, даже до того, как намерение обмануть успевало сформулироваться у меня в голове. «Я понимаю», — хотел сказать Итер, но ни единый звук не сорвался с его губ. Однако Лини и не нужны, казалось было, его слова. Он гордо выпрямился, смотря ему прямо в глаза честным взглядом. Взглядом, который никогда прежде Итер не замечал на чужом лице: — Но даю тебе слово Великого Иллюзиониста, что тебе я врать никогда не буду, — Лини ни за какие сокровища и знания мира не признался бы, что его руки, сжатые в кулаки до побелевшие под перчатками костяшек, дрожали в ожидании чужого ответа. — Обещаешь? — Итер выглядел, по мнению Лини, довольно холодно, но что ещё следовало ожидать от человека, которого он так долго обманывал, несмотря на непреодолимое желание говорить лишь правду? — Да, — и эти слова были самым правдивым, что говорил Лини кому бы то ни было за всю свою жизнь. Потому что это был Итер, его любимый Путешественник, разлука с которым, невыносимая в своей безграничной мрачности, не позволяла солгать вновь. Рука, одетая в длинную тонкую перчатку, обхватила подбородок неожиданно, и Лини зажмурился, ожидая удара… Чтобы почувствовать, как к его покусанным губам прикасаются нежные, мягкие, пухлые губы Путешественника, как они легко обхватывают их, прикасаясь так уверенно и четко, напоминая Итера во время его бесконечных битв. Лини с удовольствием ответил, не обращая внимания на неприятное давление от радужной розы на одежде Путешественника, прижимающегося к нему, сжущегося так ласково и близко. Воды Фонтейна, настолько глубокие, что скоро утопят их в соли, так напоминающей по вкусу слёзы, отражались в мрачной поверхности бескрайнего неба. Разумеется, Путешественнику и Лини не было до спокойной водной стихии никакого дела. Ведь в их глазах отражались далёкие звёзды, безучастно наблюдая за ними с чернильных небес.

[Лини совершил новый выстрел — и снова осечка. Как жаль, что в патроннике осталась ещё одна пуля, которая обязана будет попасть прямо в цель].