Дижонская горчица

      Время утро. Время собираться на работу. Умылась-побрилась-подмылась из кастрюли. Откусываю батон колбасы, откусываю батон хлеба — позавтракала. Пока нагревается чайник, ем йогурт — позавтракала второй раз. Кружка чёрного чая ожидает гостя, выпотрошенная на кухонном столе косметичка ожидает красоту.       — Фиолетовые не видно?       — Не-а.       — Ну так побольше, Галь, побольше.       «Хтыщ» по верхнему веку, «хтыщ» по соседнему верхнему веку.       — Даже очень красиво, стильненько, — смотрюсь в зеркальце.       — Очень. Стильно, — подпирая подбородок, Дениз отпивает из кружки.       — А теперь растушевать, — вожу-вожу-вожу-вожу кисточкой вокруг глаз.       — Не передать словами, какая мадама! — в семь утра Дениз в джинсах и футболке, в семь утра я в трусах и майке.       — Надо ещё подконтурировать носик чуть-чуть, — ма-зю-каю. Красота. Мазюкаю-мазюкаю.       — Я думаю, его хватит контурировать уже, — и откуда она знает, как правильно краситься? Что-то я не особо наблюдаю косметику на прозрачном лице. — Гал-я-я-я, — Дениз ржёт над контурингом щёк. — Ха-ха-аха! Ха-а-ха-а-а-а! Дай я тебе помогу, — выхватывает кисточку. Мазюкает. — Ты что, из шахты выбежала?       Искала брюлики, дубасила киркой гномов. Современная Белоснежка. Немного грязная, испачкалась. Конечно, я же по шахтам лазаю.       — Это ты мне так растушевала, — перекладываю свою рукопожопость на неосведомлённость Дениз.       — Да-а-ха-аха-а-ха-да-да, — хуй её проведёшь.       — Не ржи, Паскаля разбудишь.       Голые стопы шлёпают по полу:       — Здравствуйте, — в зеркале отражается вихрь на голове Паскаля. — А давно у нас ранний подъём? И давно мадам просыпается раньше дворецкого?       — С тех пор, как мадам нравится одному месье, — Дениз хлопает прозрачными ресницами.       — Никому я не нравлюсь! — стучу кулаками по столу. — Я для себя крашусь!       «Для масика», — поясняет губами Дениз.       — Кого?       — Иди умываться! — прогоняю его из кухни, толкая в бёдра. — Горячую воду тебе оставила.       Паскаль скрывается в туалете-ванной с сигареткой. Дениз допивает чай и строит из себя хозяйку дома — делает бутерброды. Мадам не мадам обхаживает моего дворецкого.       — Вот ты опять за своё, — причитаю с сигаретой в мундштуке.       — Кто? Я? — прикидывается, не прерываясь от нарезки хлеба. — Старшая сестра помогает младшей накраситься. Что такого?       — Смеёшься надо мной и…       — Лёшей! — подпрыгивает со смешком. — Ха-ха! Да я ж не со зла. Это смешно.       — Я не хочу его, — упираюсь спиной в стену. — Он меня не привлекает. И что за слово дурацкое «масик»?       — Как Фусик, только масик. Не буду же я называть его «Котиком». Я не люблю кошек. Ты не подумай, я не сводничаю. Вижу очевидное: он тебе нравится, ты ему нравишься.       — Нет, сестричка, — подпираю висок большим пальцем, — я ему не нравлюсь.       — А хотела бы?       Из ванной выходит Паскаль:       — Огурец уже на полванны. Мадам Дениз, я просил не таскать вазон с гигантским огурцом, — замечает хлеб и колбасу на кухонной тумбе. — Кто отгрыз?       Дениз показывает на меня:       — Бабку из холодильника забрала. Призраков в квартире нет.       Столкновение взглядов — моего и Паскаля.       — Это не я. Крысы завелись. А нечего кладбищенским щебнем распылять. Садись завтракать, я пошла одеваться.       — Куда мы спешим? — недоумевает Паскаль в спину.       — Сегодня поедем на работу чуть пораньше, нужно кое-что проверить.       Болотного цвета платье с эффектом «она не проглаживается, она по задумке мятая»: широкие рукава-фонарики, юбка выше колена, свободный крой, глубокое декольте. Где лифчик, опускающий сиськи до пупа? Соломенная шляпа на верёвочках, соломенная сумочка с сотовым, жвачкой, мундштуком и сигаретами. На ногах тряпичные мокасины этнической расцветки. Каблуки нельзя — но мне можно. Открытую обувь нельзя — а у меня здоровая лапа. Учимся быть красивой в удобном и не запрещённом. Собралась не на работу, а на пляж. Паскаль? Паскаль как всегда красивый.       Перед выходом проверяю белый маникюр и подкрашиваю реснички.       — Забыла попшикаться!       — На, — Дениз передаёт флакон.       «Пшик» на шею, «пшик» на ту же шею с другой стороны, «пшик» на запястья.       — Масик будет в шоке, — Дениз забирает флакон, пшикает под юбку.       Паскаль с каменным лицом выходит из квартиры.       — Денисыч, ты ебанутая?       — Ты как разговариваешь со старшей сестрой?! — колдует. Поднимает волны в зеркале. Посредник в гневе ужасен. — Посъёбывала на работу!       Половина девятого, «Победа» на парковке. Предпоследняя сигаретка перед сменой. Смотрю на коня Багратиона, жду, когда с Кутузовского проспекта свернёт велосипед.       — Не понимаю, зачем мы приехали так рано, — бубнит Паскаль.       — Чтобы не проглядеть, — перебираю золотые подвески.       В 8:54 к башне «2000» подъезжает ретровелосипед. Король в чёрном: кожаная куртка и пакет болтаются на руле, кожаный галстук порхает на ветру. Сегодня передавали дождь, поэтому я в шляпке, поэтому он взял с собой куртку.       — Понятно, — бубню под нос.       — Что понятно? — поворачивается на меня Паскаль.       — В пакете еда. Первым делом он зайдёт в столовую.       — И что такого? Алексей Гамлетович возит на работу еду. Вероятно, ему не нравится еда в столовой.       — Нравится, но он не может её есть. Запирай машину, воспользуемся Телепортацией.       — И куда мы незаметно телепортируемся? — Паскаль ошарашен.       — В мужской туалет, — хватаю его за руку.       — Почему именно в мужской?       — Потому что женский всегда занят. Павлик, не тупи. Твоя тупость сжирает в холодильнике колбасу.       В 8:57 включаю компьютер и кондиционер, приподнимаю жалюзи на окне. Ко мне редко захаживают секретутки-подруги, потому что: что делать в конце коридора, где работает главный директор?       — Доброе утро, Принцесса, — не вспотел, куртка в руке, пакета нет, на глазах слегка затемнённые очки. Чёрт, ему идёт гестаповская форма.       — Доброе утро, Лё Ша.       Он кладёт на подлокотник кресла куртку, наливает воду из кулера. Его привлекает солнце, а меня привлекает он за спиной-сбоку.       — В обед обещают ливень, — выискивает тучи между жалюзи.       — Мы под крышей, — проверяю почту.       Скрип кожаных ботинок. Дыхание приближается.       — Три минуты до кофе, — поднимаю голову на Лё Ша. — Я успею.       — Сегодня доставка пурпуритов и бесцветных бриллиантов, — взгляд под очками катится вниз по золотой цепочке в декольте и сосредотачивается на круглых плоских подвесках. — Примите? — резко вверх к глазам. — Коробка не тяжёлая.       — Да. Во сколько приблизительно?       — После полудня, к обеду, — отпивает из стаканчика.       — Пурпурит — личный защитник. Рассеивает негатив и привлекает удачу в любовных отношениях, — задумавшись, перебираю подвески на солнечном сплетении. — Положительно влияет на сердце и кровеносные сосуды.       — Под его влиянием человек открывается, перестаёт пугаться людей и помогает завести новые знакомства и друзей.       — Я бы сделала кольцо, — перестаю теребить подвески, отвлекаюсь на погасший экран компьютера. — Женщины часто носят кольца.       — Я сделаю часы. Пурпурит очень хрупкий. Пурпурит в серьгах и кольцах — слишком банально, — сминает стаканчик, выкидывает в мусорку под столом. Я поджимаю пальцы в мокасинах. Хорошо, ноги побрила — как чувствовала, что обратит внимание на загар и гладкость. Батон, нахуй ему твои ноги? Правильно, он поводит носом по ляжкам — зря что ли Дениз брызгала под юбку? Батон, о чём ты думаешь? — Не забудьте про доставку, — забирает куртку. — Оповестите меня, когда позвонит курьер.       В полдень дизайнер Игорь идёт на расстрел. Полдень, а в центральном филиале вновь нет Анетты.       — Помолитесь за меня, — Игорь трясёт листочками.       — Что там у тебя?       — Ожерелье под бесцветные бриллианты.       — Покажи быстренько.       Красиво, но… я бы такое не надела. Ожерелье выигрышно выглядело бы на шее шлюхи или богачки. В украшениях важно спокойствие.       — Очень красиво. Удачи тебе, — пизда ему.       Через полчаса Игорь не выходит от Лё Ша. Крики не слышны, кровь не вытекает из-под двери. Разговоры разговаривают. Звонит стационарный телефон.       — Секретарь Фусика. Галина Петровна. Слушаю, — Галина Петровна лучше Галины.       — Доставили камешки Фусику, — слащавый голос Алёны с ресепшена.       Слабо стучусь и под бодрое «да-да» вхожу:       — Камни доставили, — в мгновение осознаю пропажу битья головой в дверь и резкое «войдите». Когда мы успели перейти к понимаю?       Лё Ша в очках рисует карандашом эскиз за журнальным столиком. У вас обучение или парная работа? Сомневаюсь, что с Вадиком Лё Ша занимался подобным.       — Я заберу? — неуверенно.       — Да, пожалуйста. Будьте осторожны. Хрупкое.       — Ага, — киваю. Лё Ша кивает. Что за синхронное кивание? Шеи сговорились?       На первом этаже башни принимаю посылку — расписываюсь «Батоном». Ой, тучи! Но я под крышей до вечера. Коробка лёгкая, средних размеров. Впервые принимаю на грудь камни. На двадцать втором этаже Паскаль и Виктор меняют провода — вскрыли потолочные панели. Техники вечно занимаются странными делами. У себя в кабинете наблюдаю чудную картину: Лё Ша в моей шляпе на верёвках рассматривает полки стеллажа, попивая из стаканчика. Положил на место.       — Кхм, — я типа тебя вижу.       — Отлично, — вешает шляпу на стоячую вешалку и выкидывает стаканчик. — Ставьте сюда, — указывает на край стола.       Спокойные вены, немного красные костяшки, из-под манжетов не вылезают чёрные волосы. Перестань следить за его руками. Добавляет нажим, раскрывая коробку в разные стороны. Вены вздуваются — это мне нравится. Перестань! Не Лё Ша перестань, а ты, Батон, перестань!       Под пенопластом и слоями пупырок мелкие камешки. Прозрачные, бледно-розовенькие. Лё Ша зачерпывает горсть, разжимает кулак. А они должны такими быть? Настолько мелкими, как труха?       — Разбились?.. — боюсь дышать, потому что от лишних действий каменная крошка улетит, как песчинки. — Я-я-я аккуратно несла.       Лё Ша поворачивает ладонь — камни падают в коробку. Сейчас будет всем плохо, да? Как обороняться? За сколько секунд я долечу с двадцать второго этажа на первый? Лё Ша ставит руки широко на стол, нависает над коробкой. Чем чреват проёб драгоценных камней?       — Кому писать? — бегу к креслу. — Кому жаловаться? — щёлкаю мышкой, открываю почту. — Как назывались поставщики… а, вот, нашла.       — Погодите, — голос сипит. — Дайте пару секунд на размышления.       А что думать? Мы проебали камни, камни рассыпались — мы проебали деньги, а деньги большие, потому что это драгоценные камни. Потоп на поставщиков не нашлю, но понос… Блин, и понос не нашлю — крови-то нет.       Лё Ша зависает в эротической позе над коробкой: руки прямые, левая дальше правой. Хороший кадр, чтобы быть снизу. Что?! И галстучек отрывается от груди. И кожаная рубашечка прилипает к груди. Батон, что?! Лё Ша опускает коробку на пол и двигает к себе стационарный телефон. Думает. Барабанит пальцами по столу. Три серебряных кошки на перстне скалятся.       — У нас поджимают сроки? — осторожно вывожу на разговор. — До осени полтора месяца. Мастерская подготовила три комплекта…       — Т-с-с, — поднимает палец и этим же пальцем набирает номер на стационарном телефоне. Хороший палец, хорошо двигается по кнопкам. Батон, да что с тобой?! — Ни звука, — угрожает взглядом. На том конце раздаётся мужской голос. — Фусик. Не ори. Дело к тебе. Я говорю по-русски, потому что не один. Что у тебя есть? — перечисление в трубке. — Нет, не подходит. Другое. Дорогое. Редкое, — тишина. Предложение. — Сколько? — ответ. — За сколько? — длинный ответ. — Грабёж. Мне не завышай цену, — ответ покороче. — Идёт. Откладывай. Скоро заберу, — отбой.       Так дела делаются и решаются проблемы? Я часто моргаю, Лё Ша сконцентрирован на золотых подвесках.       — 585 проба, вес: у верхней три с половиной, у нижней четыре грамма? Красное золото.       Да у тебя глаз-алмаз!       — Честно, не взвешивала, — перебираю подвески. Не задуши себя, Батон. — Купила в ЦУМе по скидке, — скидку выбила нечестным путём.       — Не покупайте в ЦУМе. Покупайте у проверенных.       — Кому… Вы звонили?       Лё Ша заходит мне за спину, тянет руку к мышке, упирается животом в спинку кресла. Хозяйничает в интернете на моём компьютере. Тянется второй рукой к клавиатуре — я зажата с двух сторон. Что ты ищешь? Билеты в Сочи? Что такое Сочи? Я прижимаюсь к столу, Лё Ша облокачивается на спинку стула. Полегче, сударь, я не такая стройная. Щекой к щеке, читает рейсы. Тебе туда надо? Убойное положение — легко поставить засос на шее. Для симметрии. Твою мать, обалденный парфюм. Жарко от мыслей и кожаной рубашки.       — 16:35, — читает вслух один из вариантов. На маленьком листочке моей ручкой записывает время и цену билета.       — Вы улетаете сегодня? — слежу, как закрываются окна на экране.       — Принцесса летит со мной, — он убирает в карман брюк листочек.       — Куда? В Сочи?! — встаю, не отталкиваю грудями, но Лё Ша отходит.       — Да. Я отпускаю Вас, езжайте собираться. Вылет в 16:35, в Сочи приземлимся в восемь вечера. Обратно утром.       — Погодите-погодите, — неаккуратно и держась за подлокотник, отхожу от рабочего места к окну. — Я не могу полететь с Вами в Сочи…       — Почему? — Лё Ша вскидывает брови.       — Потому что… — потому что, блять. — А кто будет работать за меня? Вы летите, а я останусь работать.       — Вы летите в качестве моего секретаря. Вы сопровождаете директора. Принцесса боится летать? Потерпите три с половиной часа.       — Да, — шаг вперёд. — Да, я боюсь летать, меня тошнит, я много блюю. Я не полечу. Найдите другого секретаря для полёта.       — У меня один секретарь, — шаг навстречу. — Я не даю время на раздумья. Вы полетите со мной — Вы не спорите.       — Это месть за ресторан? — хмурю-не хмурые брови.       — Я уже позабыл, что было в ресторане, — встряхивает голову. — За что мне мстить?       — Сначала ресторан, потом какие-то Сочи. Огромный провал! — расправляю руки. Погоди, ну какие Сочи? Может, второй поход в ресторан, потом к тебе домой, а после подумаем над Сочи? Батон, ты не полетишь! — И вообще, где мне ночевать?       — Отель, — пожимает плечами. — Где ещё? Принцесса, это обыкновенная сделка. Вы — свидетель, Вы зафиксируете. Никаких махинаций. Экстренный случай. Сочи, Вашингтон, Дрезден — Вы обязаны меня сопровождать. Я не говорю об охране, я говорю о сопровождении. Отличный случай увидеть, как проходят сделки с поставщиками. Поймите, мне очень нужны камни.       Отложи в почках. Я стыдливо опускаю голову.       — Я правда не могу полететь. Дело не в Вас. У Вашего сопровождающего тоже сопровождающий. Я не объясню Вам… Это слишком мудрено.       Я не слышу, как он подходит ближе. Я слышу его тихое предположение.       — Брат?       — Да, — выдавливаю. — Поэтому Вы не поймёте. Он не отпустит, я не полечу без него.       — Не мне судить инцест.       — Что? — выплёвываю недоумение. — Нет! Мы с Павлом связаны… но не в том ключе. На деловой сделке техник не постоит в сторонке.       — Вы правы, мне не понять некоторые аспекты, но я уважаю трепетное отношение сестры и брата. Можете набрать его и позвать сюда?       — Он… — смотрю на стеклянные двери, — он у лифта. Был по крайней мере.       Лё Ша уходит в коридор:       — Павел! — кричит и машет. — Подойдите сюда!       Ну пизда! Вспотевший Паскаль в куртке и перчатках неуверенно заходит в кабинет.       — Алексей Гамлетович, — склоняет голову по-дворецки.       — Павел, ваш с сестрой рабочий день в компании на сегодня закончен. Вечером мы улетаем в Сочи.       — Сочи? — Паскаль переводит взгляд с Лё Ша на меня. — «Мадам, что это значит?»       «Что нас забирают в Сочи. Сделка, Паскаль. Он меня берёт, но я не полечу без тебя».       — Я ценю родственные связи, понимаю страх Галины полёта, принимаю ответственность старшего брата. Вы сопроводите Галину, она — меня. Утром мы втроём вернёмся в Москву.       — Алексей Гамлетович, — Паскаль скрещивает руки на паху, — если Галина согласна, я с радостью сопровожу Вас и её. Но предупреждаю: я некомфортно чувствую себя в самолёте, и у меня… — стискивает челюсти, — дефект на кистях, — снимает плотную перчатку.       Лё Ша внимательно рассматривает обожжённую руку без чувства отвращения:       — Люди, с которыми я встречаюсь, не идеальные. Они воспринимают недостатки с сожалением. Если Вас это не успокоило, я одолжу свои перчатки — в них не потеют ладони. Принцесса убедилась в безопасности?       Да нихрена. Мне комфортно торчать в Москве, а не летать по незнакомым городам. А дождь вообще собирается? Помочь? В дождь самолёты летают?       — Я попрошу вас прилично одеться. За Павла не беспокоюсь, но Принцессе, — оглядывает с головы до ног, усмехается над этнической расцветкой мокасин, — советую выглядеть сдержанно ради её же блага.       Лё Ша напоминает не забыть документы для полёта и называет время и место встречи. На этот раз совесть не позволит насладиться мужской щедростью. Я заплачу за билеты, если перелёт и сделка пройдут успешно.       Три часа в душном самолёте с душными людьми. Мы играем роли брата и сестры, директора и секретаря, но внутри мадам и дворецкий, Принцесса и Лё Ша. Паскаль у прохода, я у иллюминатора — а я думала, это неудобные окошки — Лё Ша сзади через ряд. Во Францию не улетим, а так хотелось в Дижон. Я привыкла к Москве, я скучаю по Дижону. Полёт на самолёте ассоциируется с возвращением домой. Я верю, когда-нибудь. В старости дом манит.       Не представляю, куда деться в незнакомом городе. В чемодане два платья, пижама, косметичка, пижама Паскаля, рубашки Паскаля.       — Это такси? — плетёмся с Паскалем за Лё Ша.       — Личный водитель.       — Я думала, мы поедем на велосипеде.       Бежево-серебристая Тойота. Высокий брюнет в чёрном костюме, модная стрижка, широкие плечи. Статный.       — Бари ор, парон, — водитель склоняет голову. Второй Паскаль.       — Барэу, — Лё Ша передаёт сумку, — в багажник с чемоданом.       Внутренний переводчик не распознаёт язык. Рано нервничать или пора? Лё Ша жестом приглашает в машину. Располагаемся сзади, Лё Ша спереди на пассажирском.       — Так вот, где Ваш представительный автомобиль, — язвлю.       — Обыкновенный. Я — достаточно скоромный человек.       — Не первый раз в Сочи? — знакомлюсь с городом через окно. Очень-очень много людей. И очень душно, хотя наступил вечер.       — Периодически, как и в Москве.       — Отель далеко?       — Близко.       В Москве я не видела отели — не было надобности. В Дижоне и Лионе другие отели. Частное владение, трёхэтажный большой дом, садик, подъездные дорожки. Люксовый отель? На крыльцо выходит пожилая женщина в скромном одеянии горничной.       — Это не отель, — на языке скапливается обман.       — Это мой дом, — Лё Ша идёт к крыльцу. — У вас пятнадцать минут, чтобы переодеться. Норайр, машину не загонять в гараж. Говорить по-русски.       — Слушаюсь, парон, — дрессировка, подчинение.       «Не сказать, что я удивлён, мадам, — Паскаль хватается за чемодан, — но приземление странное».       «Угу. Не отходи от меня».       — Парон, парон, — женщина-горничная с нежной улыбкой обнимает Лё Ша. — Как давно Вы нас не навещали.       — Я не надолго. Завтра улетаю. Дом готов к гостям?       — Ждёт с нетерпением.       Она похожа на Лё Ша, на водителя со сложным именем, отдалённо на Подливу. Приземистая, морщинистая, с большим носом, с седыми волосами. Отдельная прослойка общества? Водитель, горничная, ювелир, бизнесмен. Куда я попала, или куда меня затягивают?       — Галина Петровна и Павел. А это Шогер, моя горничная.       Я бы протянула руку, я не зазнаюсь перед прислугой, но почтительный поклон Шогер говорит о неуместном «рукоприкладстве».       — Шогер, проводи гостей в комнаты на втором этаже. Быстро объясни на пальцах, где ванные, гостиная, кухня. У нас мало времени.       — Пройдёмте, — Шогер впускает в дом. Ей — 67, у неё нет лёгкого.       Меняю джинсы с футболкой и кедами на длинное платье старушечьего кроя и балетки. Эта женщина не соблазняет. На безымянном пальце гагат, на большом оникс, на шее подвеска алмаз-шпинель, в ушах пусеты. Без конутринга, без помады, без туши, без подводки. Лысый пупс в бабушкином платье. Я приехала за камнями, а не за мужиками. На Паскале тройка дворецкого без пиджака, с белой рубашкой и зелёным галстуком, кожаные перчатки и печатка-ладья.       — Готовы? — джемпер и брюки сменились коричневой тройкой и красно-полосатым галстуком. — От меня не отходить, с чужими без разрешения не разговаривать.       «К Арамазду», — звучит команда водителю. Не проходит и получаса, как мы приезжаем в богатое кафе или дешёвый ресторан под названием «Мернем джанит» — снизу на вывеске закорючки. Витрины со сладостями, стандартная расстановка столиков и мягких стульев, бутылки на стенах, узенькие скатерти, много света. Одиночки, парочки, семьи. В шортах, в платьях, в панамках. Русские. Лё Ша ведёт в другой зал: каменные стены, как в подземелье, стулья с высокими спинками и кожаными обивками — царские, собственноручно вырезанные столы, бочки, бутылки, колонны и каменные иконы. А тут весело — тут праздник. По видимости, день рождения. Стоит нам войти в зал, черноволосые и бородатые мужчины забывают о еде и выпивке. Хорошо, оделась попроще.       «Не отходи меня».       «Мадам, я рядом».       Пахнет мясом, хлебом, рисом и алкоголем. Сосёт в одном месте. Если б не мужики, я бы присела за свободный столик.       — Парон собственной персоной! — невероятной красоты брюнетка в цветастом платье и платке взмахивает подносом, словно веером. Официантка. У Паскаля не встаёт, у меня встаёт на густые брови шириной в два пальца у переносицы, полные губы и чёрные бриллианты-глаза.       — И я рад тебя видеть, — Лё Ша целует её в щёчку. А, тебе такие нравятся? Высокие, стройные и с подносом? — Позови Арамазда, пожалуйста.       — Одну минуту. Можете занять свободный столик.       — Благодарю, мы по делам.       Подносная фурия ходит, как богиня. Бёдрами не виляет, не стучит плоской подошвой туфель. Плечи, руки, талия двигают телом.       — Что такое «парон»? — шепчу Лё Ша.       — Барон и господин, — ты высокого о себе мнения.       — Как переводится название, и что за язык?       — Дословно: «Умру на твоём теле», — радостные мужчины отвлекают. — Сказавший фразу выражает любовь собеседнику, его чувство настолько сильное, что он готов отдать жизнь за него, а язык…       Из тёмного прохода к нам направляется мужчина среднего роста: тяжёлый лоб, хмурые брови, без бороды, мокрые кудри. На вид бизнесмен — в джемпере, в распахнутом пиджаке.       — Ара, чьто такой? — по голосу рыночник. — Ара, кто приходыт воврэмья? Я ждал тэбья поз-жэ. Ара нэ приходыт воврэмья, ара приходыт по зову большой сэрца.       — Моё сердце позвало, и я пришёл. Привет, — Лё Ша протягивает руку.       — Чьто ты мнэ тянэш эту фыгну? — рыночник раздувает ноздри. — В пэрвый раз чьто-ли? — горячие объятия. Лё Ша задерживает дыхание, хрустят кости. Я впервые наблюдаю его в неловком положении.       — Ну хватит, хватит, — отталкивает в плечи.       — Гамлэт приэхал, — хлопок по правой щеке, поцелуй в левую. — Болван-Гамлэт.       — Не смешно, — Лё Ша серьёзен. — Познакомься: мой секретарь Галина Петровна и её брат Павел. Мой неофициальный поставщик Арамазд.       У Арамазда карие глаза, как у Лё Ша, структура волос, как у Лё Ша, пронзительный взгляд, как у Лё Ша. Не вижу.       — Ара цэныт скромност и красо-оту, — оценивающе оглядывает. — Идэал. Давно я нэ видэл рьядом с Гамлэтом джэнщин.       — Арамазд! — Лё Ша строго одёргивает. — К делу.       — Прошьу, — вытягивает в сторону руку. — Пройдомтэ в мой игровой комната.       Арамазд ведёт нас в тёмный проход, включает свет. Каменная лестница вниз.       — Останьтесь здесь, — просит Лё Ша Паскаля.       Погреб с бутылками и бочками. Пыль, мало воздуха, прохладно.       — Фими знаэт? — Арамазд отодвигает стеллаж с бутылками.       — Это совсем другое, — тихо отвечает Лё Ша.       — Амовес, — Арамазд проворачивает ключи в замке. — Но Фими — мернем джанит, — кивает на Лё Ша.       — Арамазд!       — Всо-всо, — сдаётся. — Я ничо никому нэ скажу. Проходитэ, — включает свет в комнате.       Большая гардеробная? Почти. Склад под оружие? Почти. Ювелирный магазин без украшений. Шкатулки, футляры, подушки, подставки. Источник красоты. Блеск камней перебивает свет лампочек.       — Бэсцвэтный бриллианты слэва, — Арамазд подпирает дверной проём.       Лё Ша его не слушает, Лё Ша заворожён рубин-балэ.       — Сколько? — розовая шпинель отражается в радужке.       — Нэ отдам. Просты.       — Почему? — суровый взгляд пригвождает Арамазда.       — Потому. Бэри другой.       — Пурпурит, — задерживаюсь у раскрытого футляра. Ничуть не хуже разбитого… Настоящий. Добыт в Баварии. — Мы приехали за ним? — обращаюсь к Лё Ша.       — Да и нет, — он подходит. — Неудачная доставка испортила настроение. Я сомневаюсь в надобности наручных часов с пурпуритом.       — А если… — смотрю по сторонам. — Голубой бриллиант? — пересекаю комнату. — Самый желанный драгоценный камень.       — Практичность, Принцесса, — Лё Ша устлало трёт переносицу. — Сколько россиян купят ювелирку с голубым бриллиантом? Крайне мало.       — У Гамлэта была мэчта, — Арамазд крутит ключ, — выстрогат-т из цэлново камнья колцо. Пробовал. Не получалос. Палцы растут из джо…       — Практичность, Арамазд. Кольцо из цельного драгоценного камня одного размера. Проще в разные кольца вставить по камешку. Глупая мечта.       Цельное кольцо без оправы, целиком из драгоценного камня. На нижней полке закрытая коробка. Не подпускает.       — Что там?       — Там? — Арамазд опускает голову. — Чорный агат. Фыгнья.       — Фигня? — хмурю-не хмурые брови. Цельное кольцо. — Кольца или браслеты из чёрного агата, — предлагаю Лё Ша.       — Двести-триста рублей за штуку. Женщина не наденет чёрное кольцо на деловую встречу.       — А мы делаем украшения для деловых встреч и богатых вечеринок? — усмехаюсь. — Серьги из александрита для нищих старушек, — громче усмехаюсь. — Чёрный агат известен защитными свойствами. Магический агат укрощает колдунов, изгоняет злую силу, защищает от вампиров. Самый могущественный из всех агатов. Друг для доброго, стабильного человека с высокой духовностью. Он будет защищать своего обладателя, если тот будет уверен, что всё плохое можно преодолеть. Сниженная цена — новые покупатели. Новая линейка — украшения для малообеспеченных. Домохозяйки и матери не хотят быть красивыми? Красивыми считаются только обеспеченные женщины? Красота не в цене и не в материале. Буржуазия выбирает бриллианты, крестьяне — веру в лучшее.       — Принцесса бы такое купила? — сомневается Лё Ша.       — Я бы купыл, — Арамазд надувает губы. — Звучыт вэсма заманчиво. Купыл бы дочэри и жэнэ. Я нэ всэгда их защичу, нэ отгоньу вампыров. Галыночка, а Вы умээтэ впарыват-т. Ставлу дэсэт баллов рэкламной компаний. Когда могу забрат-т колэчки? — прокручивает на пальце ключ.       — Чёрный агат? — недоверчиво переспрашивает Лё Ша. — Вы в ответе за задумку. Сами посчитаете выручку. Арамазд, забираю всё. Столько же бесцветных бриллиантов и фианитов.       — А гдэ я тэбэ найду коробку брыллыантов?! — карие глаза сейчас лопнут.       — Не волнует, — Лё Ша вытаскивает из набедренной сумки перевязь денег. — Я покупаю, ты продаёшь.       — Я тэбэ всэгда отдаю даром!       — Не в этот раз.       — Болван, — бубнит Арамазд, вытаскивая коробку чёрного агата.       В шумном зале ресторана радостные вопли и клич. Бородатые мужчины и официантки подбадривают Паскаля. Оставишь дворецкого-брата на пару минут — утащат. Всунут в руки бутылку вина и саблю. Sabre. Глаза завязаны белой салфеткой, острое лезвие скользит по горлышку. Последний коктейль — помидорный сок, водка, перец. Я не просто так живу с отличником по барменскому искусству.       «Вспоминаешь юность?» — ладошки готовы аплодировать.       Паскаль поворачивает голову на внутренний голос:       «Для меня будет честью, если Вы испробуете вино», — короткий и резкий удар по горлышку.       — А-а-а! — пищу от восторга и хлопаю.       Фееричная официантка с родинкой на подбородке подаёт Паскалю бокал, чтобы вылить осколки стекла.       — Опасный сэгоднья госты в «Мернем джанит», — Арамазд переносит коробки с камнями на улицу.       — Я не буду интересоваться, — Лё Ша шепчет на ухо, — откуда уроженец Брянска владеет техникой сабража.       — Он же техник, — глупая отговорка.       — Скромной тикин бокал лучшего армянского вина, — фееричная официантка подносит бокал вина. О, винишко бахну! — Гамлет, будешь?       — Я не пью, — холодно отвечает Лё Ша. — Ваан, скажи: твоё сердце свободно?       — На что намекаешь? Ты не в моём вкусе.       — А я себя не предлагаю. Какое качество ты ценишь в мужчинах?       Вы пока поболтайте, а я присяду рядышком за столик. Полакаю сладенькое винишко, отмечу успешную сделку.       — Слабость, — Ваан прижимает к животу ладони. — Мужчины сильные, мужчины не показывают слабость. Если мужчина не стыдится быть слабым и плакать, не спешит вытирать слёзы при женщине, значит этот мужчина чувственный и сильный.       — Возраст, внешность, рост, статус не имеют значения?       — Второстепенно. Гамлет, ты меня сватаешь? — она ударяет его по груди. Шалунья. Я себе такого не позволяю, хотя сосала палец, а он лобызал мою шею.       — Мой близкий друг одинок. Хотел быть самым счастливым, а стал самым печальным. Он работает стоматологом в Москве. Ему не нравится — старается вылечить пациентам зубы, а они рассыпаются под его сильными руками. Думает сменить профессию.       — Гамлет, я не поеду в Москву ради мужчины, ради ары.       — Он — ара наполовину. Мать — джан, отец — русский. Я ручаюсь за него и желаю счастья.       — Знаю я твоих друзей.       — Он честный.       — Гамлет, я не поеду. Поищи другу другую подружку, а мне и в «Мернем джанит» хорошо, ни один ара не осмелится со мной познакомиться.       Она выйдет замуж этой зимой. Любовь с первого взгляда. Ара боится с ней познакомиться, ара-наполовину приедет зимой в отпуск и зайдёт в «Мернем джанит». Он увезёт её в Москву, где она родит ему сына, сына, дочку, дочку.       — О чём задумалась Принцесса? — Лё Ша присаживается за столик.       — Почему Вас называют «Гамлет»?       — Хвала моему отцу. У армян так принято.       — Вы — армянин? — опустошаю бокал.       — Удивительно, не правда ли? — широко улыбается. — Я не особо скрытный.       Хлопок второй бутылки. Нашли «саблиста». Громкая народная музыка сливается с воплями и поздравлениями с днём рождения. Не понятно, кто конкретно празднует. Пляски, танцы. Весело.       — Прекрасная тикин, — подаёт руку молодой, не очень бородатый парень, — не присоединитесь к празднику?       — Извините, — убираю невидимую прядь, свисающую с лысой башки, — я не одна.       — Парон, один танец, — обращается к Лё Ша. — За здоровье именинника.       — Ой, что Вы! Я не умею танцевать ваши танцы.       Лё Ша выдерживает паузу:       — Идите. Армяне ценят уважение женщин к мужчинам. Вы не на каблуках, не упадёте. А если упадёте, Вас подхватят.       А Паскаль продолжает резать бутылки! Мало того, что он их открывает, так и пьёт! А мне достался один бокальчик. Повеселимся?       — Я заслужила, — подмигиваю Лё Ша. — Дела сделаны, пора и отдохнуть, — принимаю предложение молодого армянина, хватаюсь за ладонь. — А Вы держите себя в руках, чтобы не присоединиться ко мне в танце.       Поклон незнакомым мужчинам, поклон незнакомым официанткам, поклон каменным иконам в стенах. Музыка заводная, будоражащая. Что танцевать под неё — без понятия. Я была лучшей танцовщицей во Франции, но я не стала лучше мадам Клотильд Рольяно. Она не учила одиночек, она ставила ведьм и дворецких в вечные пары. Моя пара подшофе.       — А можно выключить музыку? — спрашиваю Ваан. — Я, знаете, не только танцую, но и пою.       Латинская Америка в Сочи. Румба, сальса, ча-ча-ча и латина. На мне неподходящие наряд и обувь, но разве это остановит? Астральная ведьма. Заводные песенки в голове.

ᴄоᴧнцᴇ ᴛонуᴧо ʙ ʍоᴩᴇ,

ɯᴧи обᴧᴀᴋᴀ нᴀ юᴦ,

ᴨᴀᴧьʍы нᴀд ᴦоᴧоʙою

ʙᴇяᴧи, ᴋᴀᴋ ʙ ᴩᴀю.

жᴇнщинᴀ бᴇз оᴄᴛᴀᴛᴋᴀ,

жᴇнщинᴀ дᴧя ᴧюбʙи,

ᴛᴀяᴧᴀ, ᴄᴧоʙно ʙоᴄᴋ ʙ ᴩуᴋᴀх ʍоих.

      Клотильд запрещала двигаться, как пожелает душа, потому что ноги спотыкаются, а за душой не угнаться. Интуиция и свобода тела. Я — салемская ведьма в Аббатстве Мон-Сен-Мишель, я — туристка на дне рождения в Сочи. Начало на любой счёт и круговой рисунок танца. Меньше страсти, больше радости на смазливом лице. Четыре с половиной месяца я — Галина Петровна Батон. Так будь ей, ведьма. Побудь человеком. Пой. Ты нравишься людям.       — «Ма-а-арджанджа, Ма-а-арджанджа, где-е-е же ты, где-е? Во-олны ласка-ают усталы-ы-ые скалы. Ма-а-арджанджа, Ма-а-арджанджа, Где-е-е же ты, где-е? Только блики на воде».       Женщина без остатка в окружении пьяненьких и весёлых мужчин. Женщина для любви в окружении пьяненьких и весёлых мужчин. Паскаль расслабляет зелёный галстук и расстёгивает жилетку. Давно мы не оттягивались, давно не отпускали привычные заботы.       Лё Ша с Арамаздом аплодируют чужому празднику. Арамазд шепчет Лё Ша на армянском, но я не слышу, а Лё Ша отвечает. Он не отводит от меня глаз — он меня видит, а я украдкой смотрю на него и не могу разглядеть. Не опозорила, не опозорилась, засияла бесцветным бриллиантом в россыпи чёрного агата.       — Парон, — тянет за руку молодой армянин. — Не хватает Вас!       — Нет! Нет! — упирается Лё Ша, скользя грубыми подошвами по паркету. — Я не танцую!       — Тацуэт! — подталкивает в спину Арамазд. — Ара умээт танцэват-т! — резким движением срывает пристёгнутую к ремню набедренную сумку.       Помутнение, как удар в нос. Лёгкое головокружение. Сорвали одежду. Опозорили? Насмехались?       «Ой-ой, — Паскаль проливает вино мимо бокала, — сейчас будет плохо».       Ему хорошо без набедренной сумки. Свобода. Лё Ша ставит передо мной стул. «Сядь», — читаю по глазам. Ара умеет танцевать. Ара расстёгивает пуговицу на пиджаке и пускается кружиться. Пара без прикосновений. Двигает руками, двигает ногами, двигает плечами. И свисающий с ремня живот не свисает, и аллергия на углеводы не раздувает. Я скромная, но улыбку с лица не удаётся стереть. Котик забавляет Принцессу. Котик танцует вокруг Принцессы.       — Парон с гостями вернулся, — встречает радостная Шогер. — Какие будут указания? Подать ужин?       — Дорогая, открой бутылку, — бутылочку подарил Арамазд. — На сегодня ты свободна.       — Пожелания на завтрак? — Шогер открывает бутылки не хуже Паскаля.       — Обыкновенный, без изысков. Мы посидим в гостиной. До завтра. Спокойной ночи.       Зажжённый камин, картины в бронзовых рамах, ковёр на полу, мягкая мебель. Тихо, романтично, интимно. Паскаль с бокалом вина занимает кресло, я напротив с бутылочкой, Лё Ша на диване с цитрусовым соком. Свобода закончилась, сумка срослась с бедром.       — Хотите перекусить? — опоминается Лё Ша. — К нашему прилёту Шогер наполнила холодильник.       — Я не очень хочу, — присасываюсь к бокалу. — Если хотите, то пожалуйста.       — Нет. Благодарю, — алкоголь бьёт по Паскалю. Кожаные перчатки торчат из кармана жилетки.       — Вы — удивительная парочка, — Лё Ша расслабляется на диване, кладёт вытянутую руку на спинку. — Я оценил ваш проход по стеклянному коридору. Платье и костюм-тройка. Элегантно. Вы не брат с сестрой, — показывает пальцем на меня и Паскаля. — Вы очень близки, но не любовники. Покровительство. Служение. Не понимаю, кто вы, но мне импонирует ваша связь.       — Мы двоюродные… — защищается Паскаль.       — Хорошо, пускай будет так, — пауза. Засматривается на пачку сигарет и пепельницу на журнальном столике. — Предлагаю сыграть в игру «Я никогда не…». Суть следующая: «я никогда не» что-то делал, если кто-то из вас это делал — делает глоток вина, если я это делал — затягиваюсь сигаретой. В нашем случае вино и никотин подействуют одинаково вредно. Я не курил семь лет, но хочу вспомнить горечь. Согласны? Любые «я никогда не…».       — Я, пожалуй, откажусь с Вашего позволения, Алексей Гамлетович, — Паскаль ставит бокал с недопитым вином. — С меня достаточно.       — Ваше право, — одобряет Лё Ша. — Отдохните.       «Мадам, я спать. Я перепил. Простите», — Паскаль поднимается в комнату.       — Принцесса играет? — Лё Ша снимает галстук и расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки. Пиджак и жилетку унесла Шогер.       — Я ждала этого, — подаю сигареты с зажигалкой.       — Уступаю первый ход, — подкуривает, не затягивается. Я обновляю бокал.       — Я никогда не спала с женщиной.       — Удивительно, — первая затяжка, струя дыма в потолок. — Я был уверен, что Вы познали все прелести жизни.       — Достаточно мужчин, — забираюсь в кресло с ногами, — та ещё прелесть.       Лё Ша задумывается:       — Я никогда не спал с Бордзиловским.       Скотина. Скотина улыбается. Сигарета тлеет. Я делаю глоток.       — Это любовь или похоть?       — Тупой секс.       — Не понравилось?       — Могло быть и лучше.       — Он звонил в ресторане?       — Он самый.       — Разговор состоялся?       — Нет.       — Вам нечего ему сказать?       — Я не хочу его слышать, — слишком много вопросов впустую, слишком мало времени до фильтра. — Я никогда не бежала из родного города.       Затяжка. Глоток.       — Что же не понравилось Принцессе в Брянске? — смеётся Лё Ша.       — Я никогда не была в Брянске, — грею бокал. — Я родилась во Франции.       — Позвольте узнать город.       — Дижон. Павел оттуда же. Меня зовут не Галина, Павла зовут не Павел. Документы — подделка. Мы бежали от смерти четыре с половиной месяца назад. Четыре с половиной месяца назад мы пережили клиническую смерть — одну на двоих. Я не инсценировала сердечный приступ в конференц-зале, — пью просто так.       — Ожоги на его руках?       — Я никогда не убивала, — пропускаю вопрос.       — Сейчас моя очередь, — он не доволен нарушением правил.       — Я никогда не убивала, — сигарета впустую курится. — Я никогда не сидела в тюрьме. Вы мне не понравились, когда появились в компании.       Первая долгая затяжка — убивал. Вторая долгая затяжка — сидел. Кашель. Давно не курил. Тюремный жаргон я слышала в голове Подливы — Подлива мотал два срока за воровство. Третья быстрая затяжка. Средний палец сверху на сигарете, указательный внизу. Четвертая затяжка отправляет сигарету на покой. Умиротворение засыпает в пепельнице.       — Пообещайте мне, что воспользуетесь Норайром и примите деньги на билет в Москву после того, как услышите мою историю.       — Я в опасности?       Лё Ша встаёт с дивана и обновляет бокал:       — В этом доме я — самый опасный человек. Не исключаю, что в Сочи я — самый опасный человек. Я не нападу на Вас, не трону Павла-который-не-Павел. Я — террорист, но люди называют меня пароном. Приступим?       — Меня легко напугать и сложно удивить.       — Задачка в одно действие, — он возвращается на диван. — Ехегнадзор — маленький городок, все друг друга знают, — раскрывается. — У родителей было четверо детей: я — старший, Татос младше меня на два года, Арамазд — на пять лет, — Арамазд! — Сиран — на пятнадцать лет. Родители давно смирились с сыном-болваном. Они ничего не могли поделать с моим нежеланием учиться и быть покладистым. Я не закончил школу, не пошёл в университет. Я разгружал вагоны, зарабатывал деньги, потому что хотелось есть и жить в тепле. Хотелось радовать маленькую сестру. Мать с отцом не планировали четвёртого ребёнка — так получилось, а я любил Сиран, как родную дочь, а она любила меня, как отца. К ней никто не смел подходить и косо смотреть — все знали: связываться со мной опасно. Сиран росла, а мне, в 25 лет, надоел воздух Ехегнадзора. Я оставил десятилетнюю сестру под надзором родителей и старших братьев и уехал на заработки в Париж, — ему подошёл бы французский. — Я впервые почувствовал себя в своей тарелке, когда вступил в ассоциацию АСАЛА. Мы боролись за права Армении, мы боролись с турками. Я носил усики и дурацкий плевок под нижней губой, — ставит палец выше морщины-чёрточки. — Армяне повсюду, турки повсюду. Турки убили полтора миллиона армян и забрали наши территории. Через год кучка армянских французов организовала группировку под названием Орли. Я взял имя Мардагайл, что означает «Оборотень», — оборотень. — Мы взрывали аэропорты, — ему подошла бы двустволка. — Мы заигрались, — глоток цитрусового сока. Я не притрагиваюсь к вину, я не вижу историю Лё Ша. — Я был счастлив. Я чувствовал себя важным и нужным. Но нас прикрыли, истребили. Я ожидал крах, и крах свистел пулями жандармов и фликов. Мне стреляли по ногам, — Лё Ша задирает брючину: белый носок, а над ним, среди слоя мелких волос, множественные шрамы от пуль. — Меня зашивали на задних сидениях такси, собирали кости. Полгода я не ходил. Я вернулся в Ехегнадзор в 1987-м, меня встретила ненависть отца. Сын-террорист, сын-убийца. «Сиди тихо и не высовывайся», — сказал он. Кто обрадовался моему возвращению? Любимая Сиран. Я оклемался после ранений, но физическим трудом занимался сквозь сжатые зубы. Сиран стукнуло 17, отличный возраст для мальчиков. Ей не давал покоя Зураб, что был старше её на десять лет. Арамазд — дипломат, он разговаривал с Зурабом, вежливо просил отстать от Сиран. Татос женился, родил сына, уехал из Ехегнадзора. Я бездействовал. Я боялся действовать. Боялся, что мои действия ещё больше осквернят честь семьи. Сиран жаловалась на Зураба, плакала, безвылазно сидела дома, прогуливала уроки. Я избил Зураба, но какой толк бить сумасшедшего? И тогда я предложил Сиран кардинальное решение — свадьба на достойном армянине. Она доверилась мне и попросила выбрать доброго парня. Я недолго искал. Зачем искать, когда добрый армянин под рукой? Я помнил Рубена маленьким, он учился с Сиран в одной школе, на два года старше. Низенький, — Лё Ша показывает полметра от пола, — полненький, с волосатыми предплечьями — вечно стыдился, с редкими клочками щетины, зажатый, милый. Я помню, как он смотрел на Сиран в школе — он любовался ей. Рубен хорошо закончил школу, поступил в медицинский. Чем не пара? Я познакомил их, они поженились через месяц. Сиран благодарила меня, Рубен твердил, что будет благодарить меня до смерти, — от очарования вытекает слеза. Вытираю, пью вино. — Я узнал первым о беременности Сиран, я узнал первым о её смерти, — Лё Ша без спроса подкурвиает сигарету. — Несчастный случай. Упала с обрыва. Это лучше, чем самоубийство. Я рвал горло, кричал на весь Ехегнадзор, что беременная, замужняя девушка не думала о самоубийстве. Родители ушли в траур. Мы с Арамаздом и Рубеном похоронили Сиран. Я пообещал Рубену отомстить. Я был уверен на двести процентов, что в смерти сестры виновен Зураб, потому что он так и не смирился, что Сиран досталась Рубену. Отец сказал мне: «Убьёшь Зураба — я отрекусь от тебя». Отец отрёкся от меня.       Продолжительная пауза. Выжидает. Другая бы на моём месте ушла после правды о терроризме. Лё Ша тушит сигарету.       — Вы столкнули Зураба с обрыва? — неуверенно предполагаю.       — Я добился признания. Я не бил его, — косится. — Он сам рассказал. Я распорол Зурабу живот, выпотрошил кишки и засунул живого ягнёнка, — садится в угол дивана, закидывает колено на колено. — В каком-то смысле я хотел, чтобы люди знали, кто убил Зураба. Месть. Брат отомстил за сестру и её ребёнка. Правосудие — это жестокость.       — И после Вы рассказали отцу?       — Я пошёл к Фими. Кое-как очистился от крови Зураба и под адреналином явился к девушке, с которой меня сватали до уезда в Париж. Я не хотел жениться, она не хотела замуж. Взаимная ненависть. Мы постоянно ругались и оскорбляли друг друга. Я никогда не бил Фими, я глумился над ней. В день свадьбы мы разнесли праздничный стол. Она плюнула мне в лицо и одним ударом отбила яйца. Свадьба не состоялась, — расправляет руки, улыбается. — Ура. Мы не общались после этого, но ноги сами привели меня к ней в тот день. Мы провели ночь без любви, а наутро я признался отцу в убийстве. Меня поддержали только Фими и Арамазд. Рубен целовал прострелянные ноги, плакал и благословлял. Я сдался с поличным. Получил десять лет, но за хорошее поведение отсидел год. Что делать убийце в Ехегнадзоре? Я повторно сбежал из родного города в надежде забыться и усмирить нрав. В 89-м познакомился с Анеттой — увидел в журнале её фотографии. Эффектная женщина. Мои французские друзья нашли для меня работу — поставщик камней. От поставщика я поднялся по карьерной лестнице до владельца крупной ювелирной компании.       — Камни всегда были Вашим хобби? — тянусь к сигаретам и мундштуку.       — Коллекционировал в Ехегнадзоре. Болван, драчун, а любит камни. Я учился вырезать фигурки, но резал пальцы. Годы практики воспитали во мне чувство красоты. Я делаю женщин красивыми. Я придумываю украшения, которые вручил бы Сиран.       В голове неуловимо бегают слова, никак не складывающиеся в резонный вопрос. Я прокручиваю сказанное, проветриваю затхлую комнату, окна которой открыл Лё Ша. Как бы я отреагировала, узнав правду, впервые взглянув на чёрного короля? Добрые люди — скучные. С добрыми людьми ведьме скучно. Мы верим в злодеев. Чёрный король носит белые носки — он пытается стать лучше.       — Почему Вы носите белые носки? — не такой вопрос задают убийце.       — Почему Вы не уходите? — паутина надежды застилает глаза. Он боится, что я уйду от него навсегда.       — Я — глупая, непутёвая дура. Вернёмся к вопросу про носки.       — Мне нравятся белые. Я чистоплотный, мои белые не чернеют.       Тушу сигарету:       — Анетта знает Вашу историю?       — Я рассказал про Сиран, — глоток сока. — Бессмысленно оправдывать терроризм. Я не стыжусь убийства Зураба, мне нечего сказать про взрывы аэропортов.       — Почему со мной поделились?       — Подумал, — вытягивает ноги, — Принцесса меня поймёт. Банальное желание высказаться и не понравиться ещё больше.       — С каким мужчиной Вы хотите познакомить Ваан? — допиваю вино. Хватит.       — С Рубеном. У меня мало друзей, Рубен — единственный близкий друг, ближе заносчивого Татоса. Рубен пытался возродиться после смерти Сиран, в середине 90-х женился на русской. Мне сразу не понравилась. Она ему изменила и подала на развод. Рубен любит Сиран до сих пор, но так нельзя — нельзя любить смерть. Я познакомил его с первой женой, я же познакомлю и с последней.       — Будем надеяться, что у них всё получится, — улыбаюсь. — Можно задать нелепый вопрос?       — Можно конечно, — ставит на столик пустой стакан. — Налить вино? — показывает на бутылку.       — Нет-нет, мне хватит, — медлю с вопросом, думаю, как спросить. Ничего не придумываю. Набравшись смелости, пересаживаюсь к Лё Ша на диван. Не против. — Что за засос у Вас на шее?       — Засос? — он смеётся. — Выглядит как засос? Правда? — гладит малиновый прямоугольник.       — Ну-у… другое определение на ум не приходит.       — Это родимое пятно. Генетическая особенность от отца. У него спина малинового цвета. Родимые пятна обладают магически-мистическим смыслом. До грехопадения тела прародителей были идеальными, затем пришли болезнь и смерть. Любые отметины на коже: язвы, струпья, пятна, бугры, свищи — показатель греховности тела. Болезнь. Пятна, родинки — это, простите, дерьмо кожи. Сатанисты очень любят копаться в дерьме — находить фигуры и их соответствия судьбе. Мне больше по душе объяснение родимых пятен — напоминание в новой жизни о смерти в предыдущей. Как умер мой отец, если у него огромное пятно на спине? У Татоса небольшое на голени. У Сиран было на лице, — дотрагивается до переносицы, водит по бровям, по носу, под левым глазом. — Она очень стеснялась себя.       — А у Арамазда где?       — На левой ягодице.       Представляю. Сдерживаю смех. Не сдерживаю смех. Родимые пятна — причины смерти в прошлой жизни.       — Выстрелили в зад? — прикрываю ладонью рот. — Извините.       — Угу, умер от кровотечения. Стрелявший умер от смеха.       От смеха умираю я. Лё Ша успокаивает меня, хлопая по ладони, и сам смеётся. Резко перестаёт улыбаться, подсаживается ближе.       — У отца, братьев и сестры по одному родимому пятну, — расстёгивает вторую и третью пуговицы на рубашке, — но у меня два, — между ключицами круглое с яркими сосудами. Не волосатый, грудь гладкая. Батон-ебанашка. — Выстрелили в шею? Выстрелили в грудину? Я не хотел умирать. Меня так просто не убить.       Я не дотрагиваюсь, от пятен веет холодом. Магическо-мистический смысл. На шее непрогляд, между ключицами неприкосновенность. Как легко одурить ведьму. Как интересно разгадывать тайны.       — Буэ-э-э-э! — сверху. Мы одновременно поднимаем головы.       — Павел. Не выдержал, — опозорил, блять! — Он не злоупотребляет, но сегодня много выпил. Выходит обратно.       — Буэ-э-э-э-э! — второй фонтан. Хорошо, туалет смежный с комнатой.       — Потому что не закусывал. И Принцесса не закусывала, — Лё Ша хлопает по коленям. — Пойдёмте. Я предложу вкусную закуску, Вы оцените.       Топаю босиком на кухню. Лё Ша отстёгивает набедренную сумку — кладёт на тумбу. Свобода. Вытаскивает из холодильника банку, из ящика — вилку. Хлопок крышки. Сладко-ядрёный запах, густой маринад, толстые кусочки селёдки.       — Идеально с водкой, — облокачивается на тумбу, — но…       — Идеально со всем, — а слюни текут. — Это горчица?       — Дижонская, — накалывает кусочек. — Сладкая с солёной рыбой, — подаёт вилку.       — А Вы?       — Мне нельзя солёное и сладкое, — поджимает губы.       — Один кусочек, — отправляю в бухту. Я в раю. Ноги не держат. Глаза закатываются от оргазма. Одновременно в Дижоне и Москве. — Присоединяйтесь, Лё Ша. Если Вас раздует, я сдую.       — Принцесса вкусно ест, — горячее дыхание обжигает кожу на шее, вкрадчивый голос закручивает винтики секса. — Не говорите Шогер, — лезет в банку. Уломала. Засматривается на подвеску. — Принцессе идёт шпинель-алмаз.       Шаги за спиной:       — Простите, — бледный-потный Паскаль в пижаме. Ты блевал в унитаз или голову в нём мыл? — Нет таблетки от головы? — продолжает позорить!       — Сейчас принесу, — Лё Ша ставит чайник. — И сделаю сладкий горячий чай, — забирает набедренную сумку.       «Простите, мадам», — Паскаль присаживается на барный стул.       «Разучился пить?» — наслаждаюсь селёдкой в дижонской горчице.       «Меня не учили в пансионе пить три бутылки армянского вина».       Лё Ша приносит таблетки Паскалю и угощает крепким чаем. Наше уединение скрасила селёдка, но прервал Паскаль.       — Уже поздно. Я пойду спать. Спокойной ночи, — кивает Паскалю. — Спокойной ночи, Принцесса.       — Я не съем всю банку, — предупреждаю с набитым ртом.       — Оставьте на завтрак. Завтрак будет идеальным.       На завтрак Шогер подаёт омлет с майонезом, нарезку ливерной колбасы и колбасного сыра, а также кабачковую икру. Дополнение — начатая селёдка с дижонской горчицей. Лё Ша завтракает творожной запеканкой, вареной индейкой и овощным салатом.       — Как состояние? Получше?       — Да, спасибо, Алексей Гамлетович, — Паскалю неудобно есть за одним столом с начальником.       — Принцессе не снились кошмары?       — Танцевала с армянами, — омлет с майонезом — бомба, кабачковая икра на лаваше — динамит. — Радостные армяне целились в ягодицы.       Лё Ша громко смеётся, я не стесняюсь ржать, как кобыла. Два идиота за столом. Шогер не обращает внимания, моет посуду, у Паскаля похмелье. Идеальный завтрак в компании приятных людей, и пускай парон в костюмных брюках и рубашке — убийца и террорист.