не обещай.

сентябрьское солнце греет слабо, больше не жалеет, не хочет обнимать тёплыми лучами. на балконе холодно, но Шуру трясёт не от этого - всё тело ломит невозможно, в горле сухо, а руки отказываются нормально держать папиросу. голова просто раскалывается, будто ее топором разрубают напополам, но он упрямо продолжает вдыхать ядовитую сладость. новая пачка пустеет с высочайшей скоростью. сколько он уже скурил? четыре, пять? семь? уже не помнит. зубами клацает от холода: губы вместе с дымом обжигает ледяной утренний ветер, то и дело морозит дрожащие руки и голые обожжённые ноги. не стоило тушить о них спички. Шура, кинув окурок в ведро, вышел с балкона и прикрыл дверь бледно-желтыми шторами. глаза слипались, ибо он так и не смог уснуть по-хорошему. не вышло. он с ненавистью взглянул на себя в зеркале: волосы спутаные, ломкие; взгляд холодный, уставший, нервный; зрачки расширены из-за передоза; укороченная ночная рубашка, словно бы назло или специально, - небрежно спустилась на локти, стоило шевельнуть рукой, являя его взору плечи и ключицы, покрытые бордовыми и сине-желтыми гематомами - следами от укусов и засосов, ясно напоминающими о той ночи вчера, шея - точно такая же, предплечья покусанные, покрасневшие чуть, с еле заметными узорами порванных сине-фиолетовых вен. браво, Миша. ты постарался на славу. умница. страшно смотреть на себя такого. поломанного, опороченного и больного. тяжело. Думский чувствует слишком хорошо, слишком явно, каждый шорох, звук, каждое касание. дышит часто, шумно, когда чувствует, как на плечо ему ложится чья-то рука мягкая, ласково гладит где-то между ключицей и грудью, не доходя до шеи, как холодный затылок согревает теплое дыхание, коего даже почти не слышно. он судорожно выдыхает и резко отшатывается в сторону, едва не падая. «не трогай». на глаза слёзы вновь наворачиваются. «Саш, ну не плачь...» — эхом, звоном отдается в ушах, пока он восстанавливает дыхание. Шура испуганно оборачивается и облокачивается на подоконник руками, стукаясь поясницей об острый угол. его силуэт загородил тусклый свет солнца, но стало видно отчётливее, как замёрзшие щёки в одно мгновение изрезали кривые дорожки горячих слёз. — нет... нет, прошу... н-не подходи, не трогай меня! — очередной приступ психоза. сердце пропускает удар, когда Миша тянет руку к его лицу, чтобы снова прикоснуться. галлюцинации до дрожи его пугали. перед глазами каждую секунду мелькало, как советский Миша с алыми радужками тянет руку, чтобы схватить за волосы, принуждая посмотреть на себя, или, что ещё ужаснее, - ударить, да так, чтобы след остался. Шура жмурит глаза, ожидая. — тише, не бойся... — мурашки щекотно пробежались по скулам, по плечам и от макушки до ушей, когда Москва всё же дотронулся до щеки. всего подушечкой большого пальца провёл по скуле, пуская всё новые и новые тёплые волны, расходящиеся по всему его естеству, заставляющие вздрогнуть. — Сашенька. — а после и сам подходит ближе: обнять, крепко, мягко, опуститься вместе с юношей на тёплый ковёр, держа в своих обьятиях. нежно поцеловать в висок, погладить по волосам. Думский прижимается, сотрясаясь в судорогах, чтобы трясущимися пальцами медленно пересчитать позвонки на Мишиной обнажённой спине, прошептать сбивчиво, сипло: — зачем я тебе? трахать? других для этого девушек и парней достаточно. бить? спасибо, я лучше сам себя уничтожу. так для чего? Миша продолжает неспеша, лёгкими прикосновениями гладить его по бёдрам, отогревая, возвращая коже прежний оттенок, заставляя синеватый цвет ве́нок чуть приглушиться, успокаивая дрожь: — любить, зоренька, — а у него самого слёзы стекают по щекам. — я люблю тебя очень, Саш. я больше не стану им, сердцем тебе– Думский снова содрогается под его ладонями. — не смей! не нужно мне клясться! — отчаянно и внезапно. Шура резким движением обхватывает его лицо холодными руками, едва отстранившись, быстро целует куда-то в уголок губ, будто прощается. — не надо, Московский, — быстро-быстро, будто торопясь, хрипло. — а сердцем - тем более. ты уже пообещал однажды, и что? где твое светлое будущее? стало легче? никогда не давай клятв. ни мне, ни кому-то ещё, молю тебя. — почему? — столица с искренним непониманием смотрит в серые стеклянные глаза, кое-где заволоченные дурью, но всё ещё тревожные, любящие. — я боюсь тебя потерять. боюсь, что ты меня разлюбишь и уйдёшь с другим, если дашь обещание. так всегда случается, если кто-то дает клятву: «я тебя никогда не брошу», а получается наоборот, - люди расходятся... судьба часто играет с человеком злую шутку всякий раз, когда он так делает. поэтому впредь не давай мне таких клятв, Миша. никогда, пожалуйста. — голос Петербурга звучит более-менее твёрдо, но иногда слышится стук зубов друг о друга. Шура замёрз. а днём, несомненно, поднимется температура. — не клянись мне в любви. хорошо? — хорошо, — и, чтобы уж наверняка, Миша расцеловывает губы мягко, осторожно, совсем невесомо. любя. руки соскальзывают под рубашку к спине, медленными движениями согревая. — никогда. больше он не станет давать обещаний о любви. ни-ког-да. «впредь - никогда».