Пепельный

Чертоги Мандоса огромны и почти пусты. Когда-то здесь блуждало множество эльфийских фэа, но большинство предпочло выйти из бескрайнего покоя под ясное сияние звезд. Обратно к полной жизни. Финрод отказался. Он хорошо знал, какую яркость обретут чувства, если он покинет залы теней, и боялся этого. Не желал нести их тяжесть. Намо лишь кивнул, глядя в глаза, когда бывший государь Нарготронда объяснял ему причины отказа. Кивнул — но его взгляд ясно говорил, что он понимает: тень говорит не всю правду. Финрод блуждал по залам Мандоса сотни… нет, тысячи лет. Смотрел на гобелены, рассказывающие о событиях вне Амана. Встречал погибших и провожал их. И, казалось, ждал чего-то. Или… кого-то. Ждал, как умеют ожидать лишь тени — молча, терпеливо и долго, не считая ни веков, ни проходящих мимо иных. Однажды на пустом месте на стене анфилады Третьей Эпохи он увидел новый гобелен. И замер, протянув к нему ладонь. — И все же, ты был побежден и низвергнут… снова. Но теперь уже насовсем. В переплетении нитей он увидел падение башен и крушение мрака, мечущееся пламя, гаснущее под порывами ветра, и рассеивающиеся лучами звезд облака мглы. — Он уже здесь. То… что осталось от его духа. — Намо остановился за плечом эльфийской тени. — Ныне он заточен в камере близ Врат Ночи, где когда-то заключен был его Владыка. Но вижу я, что было бы вернее отпустить его блуждать по залам. Пусть он не эльф… но суть его слишком сроднилась с обликом. И взглянув на сотворенное им зло, он может обрести новый шанс, раскаявшись. Фелагунд кивнул. У него было иное мнение… Но он не стал просить Владыку Мандоса о встрече. Рано или поздно она состоится и без просьб, он был в этом уверен. Спустя какое-то время его блуждания увели его вниз. Глубоко в подземные коридоры, заполненные темнотой, ни разу не тронутой звездным сиянием. Не тьмой, внушающей ужас и трепет, но темнотой первозданной, исполненной покоя и нерушимой тишины. И в этой темноте, в одном из самых глубинных и далеких залов, он… нашел. Сначала он даже не понял, что видит не заблудшую и уставшую древнюю тень. Здесь встречались порой Нерожденные — первые пробудившиеся и их жены. Но это был не кто-то из них. Он лежал на каменном полу, неловко, ломко подогнув ноги. Поблекшие волосы золисто-пепельного оттенка, с едва проступающей тусклой ржавчиной, свалялись, темно-серые одеяния смялись. Финрод не узнал его сначала. Может, потому что даже представить себе не мог такую разницу между собственными воспоминаниями и тем, что увидел. Может, потому что ждал иной встречи. Но фэа его откликнулась болью. Он обычно старался не мешать иным теням, однако не сумел уйти от этой. Бесшумно ступая босыми ногами, приблизился, шурша почти беззвучно белым туманом одеяний. Сел рядом на колени. — Что делаешь ты в глубинах темноты совсем один? Что настолько сильно гнетет тебя, mellon, что ты избрал эти залы, Залы Глубинной Скорби, чтобы отдохнуть? Тень издала какой-то слабый, тихий звук, похожий на стон, дернула плечом. Кажется, попыталась поднять голову — но сил не хватало. Артафиндэ не хотел настаивать, но… не смог отодвинуться. Ему хотелось почему-то, чтобы тень эта сумела подняться хотя бы, обернуться… Он хотел знать, кто, все же, перед ним. Поэтому протянул руку, невесомо касаясь угловатого плеча под темной тканью. — Я хочу помочь. Взгляни на меня. В руку вцепились черные когти. Затупленные, обломанные, но… Знакомые. Остро и болезненно. Финдэ накрыл судорожно сжатую ладонь своей, проводя от пальцев к запястью, оглаживая и позволяя духу привыкнуть к ласке. — Так это ты… мой драгоценный враг. Вторая когтистая рука слабо вцепилась в его плечо. Он протянул ладони, помогая подняться на колени. Из-под свалявшихся почти бесцветных волос на него взглянули на миг безжизненно-тусклые, бесконечно уставшие глаза. Майа снова упал — но уже к нему на плечо, сполз на грудь, цепляясь за туман белых одеяний, словно сияющих в темноте подземных залов. Артафиндэ кольцом рук обнял дрожащие плечи, прижимая некогда полыхающего огнем духа к себе, укачивая, как ребенка. — Ты сильно изменился с того момента, как мы виделись. Неужели все произошедшее так сильно тебя исказило? Выпило, выжало и… выжгло? Майа молчал. Глухо, лишь изредка полубеззвучно всхлипывал и скулил. Без слез — только едва слышный звук. Финдэ не заставлял его говорить, просто держал в своих объятьях и гладил дрожащие плечи. — От тебя словно остался лишь пепел, Гортхаур. В тебе нет ничего, кроме горькой боли… и тоски. По чему же ты тоскуешь, о чем скорбишь? О потерянной власти и силе? О зле, которое мог совершать? Об идеальном мире, который так и не сумел создать?.. Губы погасшего духа безвольно шевельнулись. Финрод прислушался. — Мой… Владыка… — голос майа был едва слышен, и даже столь короткое словосочетание далось ему с явным трудом. Эльфийский государь вздрогнул. — Он давно был низвержен за Врата, мой драгоценный враг. Ты натворил немало зла, разрушил и убил множество созданий, искажал мир и очернял фэа… но Валар милосердны, а ты не сможешь больше причинить вреда. Твой путь закончится здесь, в Амане. Не стоит бояться, что он узнает о твоем поражении. — Не страх… Шепот гас с каждым выдохнутым звуком — было заметно, что бывший Пламенный просто не мог говорить достаточно долго. Он поднял взгляд — ровный, безжизненно-болезненный — и выдохнул чуть ли не по буквам: — В е р н и т е м е н я е м у… Финрод вздрогнул вновь, мягко обнимая дрожащий дух. Остатки силы еще держали его в видимом облике, но, кажется, на это и уходили целиком. Эльф не мог сказать точно, что его низверженный, погасший, истерзанный болью враг и убийца вообще узнал его. Но даже оставив его отдыхать в Залах Скорби, он не мог забыть. — Намо… Когда объявлен суд над ним? — спросил он прямо у Владыки Теней, увидев его в следующий раз. Мандос взглянул на него. — Ты можешь быть уверен, что Валар поступят с ним справедливо и милосердно. — Я прошу за него, Владыка, и прошу всем сердцем. Откройте ему… Врата Ночи. Позвольте самому выбрать свою судьбу. — Ты готов просить даже у Совета на Таникветиль? Финрод кивнул, помедлив. Он знал, что ради этого ему придется вернуться к живым. Вновь в полной мере познать боль и радость, тоску и счастье… он не был полностью готов к этому шагу. Но слишком горько было, спускаясь в Залы Скорби вновь и вновь, видеть, как гаснет последняя ржавь в пепельных волосах, как тает медленно облик. У него все же были те, кто ожидал его среди живых. Отец, дядя, братья и кузены, сестра… Амариэ. Была память об ушедших за Грань — о Верном Берене и его Деве, об Андрэт, о Барахире, о Беоре. Что было у Пепельного? Было ли хоть что-то, кроме безумной тоски и безжизненной бесконечной скорби? Выжженный собственной силой, собственной яростью, развеянный почти до бесплотности… Валар и их милосердие, их непонимание сути Тьмы не позволили бы ему обрести даже тень надежды. Изгнание за Врата Ночи они считали худшим из наказаний. И только Финдэ — и вероятно, Намо, — знал, что не будет ничего милосерднее, чем дать духу Пепельного погаснуть там. Рядом с его Мраком. Пусть Моргот не узнает даже, усыпленный и безмолвный, но для его последнего верного майа это было бы все равно что для эльфа — погибнуть от ран возле ручья, успев бросить взгляд на чистое небо, усыпанное звездами. Звездный свет облекает фэа в плоть. Финрод падает на землю — заново вспоминая, как дышать, ловя взглядом звездные лучи, утихомиривая колотящееся от ужаса и восторга сердце. Аман прекрасен, как в давние дни. Намо стоит в тени врат Чертогов. Выступает из-под сводов наконец. — Готов ли ты идти, Артафиндэ? — Да, Владыка Теней. Перед тронами Валар он даже не дрожит. Величественные фигуры и сонмы их верных майар, кружащих рядом, не пугают — хоть и внушают благоговение. Но оттого и боль сильнее в груди. Пепельный в Залах Скорби даже спустя годы не смог подняться, обессиленный. Без малейшей надежды, угасая и растворяясь в тенях, он уже не жил — существовал. Ведь его Вала, его Мрак, его смысл… никогда больше не будет рядом. Манвэ поднимает руку, утихомиривая Совет и его спутников. Финдэ обводит взглядом всех — и тихо запевает. Он не думал, что слова так легко лягут — но словно все складывается само. Он поет о боли разлуки. Поет о горе и скорби, которые невозможно вынести. Поет о том, как гаснет пламя, догорая, и о том, как угли покрываются седым пеплом. Поет о сломанном ржавом мече, который невозможно выковать больше заново, поет о сочувствии и милосердии… поет о прощении. И с каждым словом истекает из него боль. Та, что он хранил для встречи — и которую не смог выплеснуть. Манвэ поднимает руку вновь, когда эльфийский государь завершает Песню. — Мы думали об этом, Артафиндэ, сын Финарфина, князь нолдор Третьего Дома. Думали о том, что милосердием к Майрону будет не мягкое, а жесточайшее наказание. Он уже все равно что не существует. К тому же… ты уже второй, кто просит за него. Финрод вскидывается. — Но кто еще… Эонвэ за троном Владыки Ветров на короткий миг поднимает руку, отворачиваясь. И эльф понимает — тот, кто и привел в Аман исчезающий дух, мог понять его боль. Мог даже слышать его — пока скорбь не поглотила последние искры огня. — Намо… что скажет нам Голос Эру? Владыка Теней вздыхает. — То же самое, что в прошлый раз. Нужен кто-то еще, чтобы просить за него. Третий… — Я!.. — звенит тонкий голос от дверей, и тут же смущенно затихает. — Я немного опоздал. Прошу простить… Финрод оборачивается. Артанис улыбается ему, а рядом с ней стоит… Нет. Не ребенок. Этому существу достаточно лет, а на лице и фэа — печать изможденности и тень боли. И он кашляет, едва не прячась за платьем приведшей его эльфийки, но все же делает шаг вперед. — Меня зовут Фродо. Я — хранитель Кольца Всевластья. И… я пришел к вам просить о милосердии к его создателю. Он сотворил много зла. Но один из посланных вами мудрецов однажды сказал мне: многие из живущих достойны смерти, многие из умерших должны были жить. Не имея возможности возвращать жизнь, мы не имеем права ее отбирать. Сейчас оставаться в пределах Арды для Саурона подобно медленной и мучительной смерти. Я… прошу о милосердии к нему. Позвольте ему выбрать свою судьбу. Финрод встречается глазами с маленьким существом — и видит в этом взгляде тень мучений, подобных собственным. Тьма Гортхаура тронула его — и отступила, побежденная силой маленького сердца. Манвэ вновь обращает взгляд к старшему из Феантури. — Трое просят об этом решении, Намо. Трое… бывших его заклятыми врагами. Достаточно ли этого, чтобы проявить милосердие? — Да. Я… открою для майа, которого мы знаем как Майрона, Врата Ночи. А что он решит — будет на его плечах. Финрод выдыхает. — Могу я… — …Проводить его? Его просьбу нежданно подхватывает глашатай Манвэ, и заканчивают фразу они вместе. Намо кивает. — Я проведу вас дозволенным путем. Через три дня, как только спустится с небес ладья Эарендила, я буду ждать вас обоих у врат Чертогов. Затемно они сходятся еще перед входом в Чертоги. Эонве, облаченный в простые, не-парадные одеяния. Артафиндэ, сменивший одежды на привычные светлые. — Он ведь мучил и убил тебя, пытал твоих близких. Почему ты просил о милосердии, дитя Эру? — тихо спрашивает майа Манвэ. Эльф улыбается горько. — Я помнил его пылающим. А увидел… погасшим. Я ждал его, чтобы он увидел могущество света, но дождался лишь его тень. Гортхаура давно нет. И Майрона. Даже Саурона. Есть лишь… Пепельный. И его горе, его скорбь по оставившему его Вала неизмеримо велики и понятны мне. Но почему ты просил о милосердии, Глашатай Ветров?.. Эонвэ вздыхает. — Он разлучен с тем, кому верен. Был разлучен множество сотен лет. Без надежды вновь прийти к нему. Сейчас мне не спросить — ради чего он боролся. Я помню, что его первые стремления были безумны, но светлы. Благими намерениями оказалась выстлана дорога во Мрак. Когда я сразил его в последний раз, когда он лишился сил, я подарил ему подобие облика — хотел поговорить. Но вместо огня, с которым когда-то неизмеримо давно я любил играть, я увидел лишь хрупкий седой пепел, который растает при любом моем дуновении. Он сжег собственную суть, борясь за что-то, значит, это что-то было важно ему. А единственное, что он сказал мне — имя Темного. Я… понимаю эту боль. Я хочу, чтобы если в этом пепле сохранилась хоть крошечная искра… — …то огонь разгорелся снова, — Артафиндэ кивает понимающе. Эонвэ криво улыбается, но молчит. Намо выходит из-за Ворот Чертогов сразу, как на склоне неба появляется сияющая звезда-сильмарилл. Он проводит двоих — майа и нолдо — поверх, над Чертогами, тропой живых. На границе Мира, напротив второго выхода из Чертогов, высятся железные врата. Эарендил держит в руках ключ, прислонившись к Вратам. — Я выведу его, — шелестит голос Вала Судьбы. — Ждать не придется долго. С тех пор, как я сообщил о приговоре, он не уходит далеко от этого коридора. Он уходит в тень и прохладу покоя Чертогов — и возвращается всего пару минут спустя. Пепельный следует за ним. Шаги его медленны. Сизый дым одеяний обнимает истощенную, угловатую фигуру. Волосы — уже полностью седые — лежат на плечах. Он сам кажется полупрозрачным в лучах сильмарилла, когда Эарендил оборачивается к нему. — Я видел тень Моргота в такой же момент, — роняет Звездный. — В нем было больше… достоинства. Впрочем, это было давно, да и этому всегда не доставало сил. Только упорства и верности было не занимать. Эонвэ вздрагивает, закусывая губу. Финдэ косится на него — и касается сжавшейся в кулак руки, хотя у него самого слезы на глаза наворачиваются. Когда распахиваются створки в Пустоту Вечной Ночи, с бывшего огненного Майа облик слетает мгновенно, словно кто-то сдувает пепел… И Финдэ видит крошечную, еле заметную искру, объятую клочком Мрака, медленно, неверяще скользящую к Вратам. И Эонвэ видит — и не может удержаться. Смеется и плачет, воет, как буря в горах, падая на колени. — Ну, Май. Раз что-то еще горит, раз что-то сумел сохранить… Иди. Иди же, — исступленно шепчет он, взмахивая рукой. По божественно красивому лицу текут серебристые слезы. Ветер подталкивает темную искру в Ночь, где далеко от Врат чернеет непроглядный мрак сути изгнанного и закованного Темного Вала. — Иди к своим оковам — если в них твоя свобода! Только потом, когда настанет время встретиться в последний раз, как обещал нам Илуватар — возвращайся Огненным. Артафиндэ смотрит, как вспыхивает искра Первопламени с новой силой, выскальзывая за Врата, тянется к Мраку вдали… — Ваше милосердие аукнется всему миру, — вполголоса ругается Эарендил, захлопывая тяжелые створки и замыкая цепи. Но и у него на лице странная, светлая, хоть и горькая улыбка. Намо оглядывает каменный уступ. Выдыхает спокойно. — Теперь все правильно, — шепчет он, но его не слышит никто.