Миледи.

      Дом в городе очень хорош. Он маленький, но весь её, не придётся скрываться от соседей за стеной, а из соседних зданий не должны слышать или видеть слишком хорошо. Отличное место для восстановления. Восстановить силы, финансы, ресурсы. Они оставили капитана и Стефана здесь, потому что товарищи выглядели больными и везти их с собой домой никому не казалось хоршей идеей. Грэй была рада, что эти люди не понимают… Не знают, что будут такими же где-то в середине своего пути. Раньше ей было бы совестно, что она оставляет их жить вот так. Раньше.       Сейчас её больше волновало обустройство. Комнату Калеба она оставила на его усмотрение. Это первый раз, когда у мальчика есть своё пространство, пусть оно будет его до самого конца. — Вы знаете, куда Вы идёте? — Нет. Я не могу сказать тебе даже то, сколько мне придётся идти или в каком направлении, уж тем более я не знаю, в какое именно место я приду. — Вы хотя бы знаете, когда Вы уйдёте? — Всё так же нет, друг мой. В любой момент, когда я буду готова, я просто пойду и не останавлюсь, пока не окажусь там, где должна буду быть. — Это звучит печально, как путь в никуда. — Может быть. — Она пожимает плечами, поднимая взгляд, когда заканчивает подметать пол и теперь оглядывает стены, чуть щурясь, чтобы рассмотреть те получше. — Нужно будет утеплить наше жилище, Калеб. — Я того же мнения, Миледи… А там… Где Вы должны будете быть. Для чего конкретно Вы там необходимы? — Я ещё не понимаю этого до конца, мальчик, но это нечто большее, чем я сама.       Так она отвечала ему всё время, когда он спрашивал. А потом просто замолчала. Не то чтобы устала говорить одно и тоже… Нет, он просто не понимал и она никак не могла объяснить. Неужели он не слышит чего-то подобного? Это казалось невозможным. Его камень уже появился. Алый, словно кровь, ровно на месте солнечного сплетения. Как у Альберта. И Жоржа. Но мальчик на них не похож, слабее, болтливее. Он словно бы всё ещё человек. Это из-за того, что она не планировала его создавать? Или формула тоже оказалась неверной? Он не такой и ей это не нравилось.       Сначала рассыпался капитан. Она перестала следить за его состоянием и, когда существо в очередной раз помогало ей с ящиком, откололась правая рука. На этот раз она повисла на клейкой и вязкой чёрной жиже, похожей на гной. Калеба от этой картины стошнило. Альберта бы не стошнило, он бы это лизнул, чёрт возьми, только чтобы понять, как это работает. Мальчик не такой. Но ей всё ещё его жаль. Она пыталась поставить руку на место, но тогда трещины пошли по всему телу и то тонкими пластами расслоилось. Странно. Что-то среднее между разбитой вазой и тающим воском.       Стефан потерял где-то свой глаз к тому моменту, когда она решилась повторить эксперимент с крысами. Теперь глазница у старика выглядит как дыра в стене и из неё периодически сыпется красная пыль. Он крошится внутрь. Когда чучело встанет под солнечные лучи, те проходят через его голову, распространяя розоватые пятна света по всем поверхностям вокруг.       Крысы кристаллизировались полностью, но камни ещё слишком хрупкие. Тоже расслаиваются, как капитан. Калеб сказал, что от этого образца ему лучше, чем от предыдущего. Те пласты похожи на вещество, из которого теперь состоят крысы. Мальчик испугался это пробовать. Жорж бы тоже испугался, но попробовал бы. Она сделала это сама. Зря.       Трясло всю ночь, от судорог она расцарапала себе руки и плакала. Лила слезы и кричала, хотя ничего не чувствовала. Закрывая глаза, она от чего-то снова видела команду, что она пьёт с ними в таверне и они поют песни. Потом она видела женщину. У неё карие глаза и уже седина в волосах. Дети. Это Джон. Бреется перед зеркалом. Зачем-то она пыталась расцарапать себе и шею, хотя это не убило бы её. Это был Джон. Это было отвратительно. Чужая жизнь не усваивается организмом, сколько не пытайся. От чужой души тошнит. Снова серой паутиной, которой она убила его. Грязно. Она показалась себе состоящим из грязи трупом. Кажется, сейчас она проведёт мочалкой и плоть отслоится, открывая жëлтые древние кости и из г лодки вылезет могильный червь, а она будет кашлять землёй. Теперь ей особенно противны были крысы и вороны, потому что они были вездесущи. Они знали, что она мертва. И ей это не нравилось. Ей не нравились и мужчины, в каждом из них было что-то похожее на Гарри. Взгляд, причёска, походка, мимика, голос… Ей не нравились и женщины. Они во всём обожали и боготворили своих мужчин и это раздражало её. Ей немного нравились дети, потому что те думали не так, но они всё равно вырастут в мужчин и женщин.       А потом снова приплыли англичане… И Чëрная смерть. Она не справлялась с количеством лекарства и им это не понравилось. Грэй не была готова идти и это её раздражало, но ей пришлось. Калеб был рад, что ему удалось пойти с ней, но она всё равно оставила его по пути в какой-то деревне. Просто встала и ушла, как только он крепко заснул. Он справится и будет в порядке. Это она знала, потому угрызений совести не последовало. О чем ей сожалеть, когда всё хорошо? Она не помнила, сколько шла, обходя все населённые пункты стороной. Ей больше не нужен был сон, не так часто нужно было есть или пить, она не уставала и не чувствовала холода ночами. Раздражали животные, но и те не были так уж настойчивы, не чуя в ней ни угрозы, ни жертвы. Люди ей не встречались, хотя в любой случайной деревеньке находился хоть один, кто покачал бы головой в сочувствии, боясь, как бы до богатой леди не добрались разбойники. О, это было и правда неприятно. Тратить свои силы на тех, кого она не сможет привести с собой в новое место.       Наконец её ноги пришли к Мангейму. Достаточно крепкий город, с хорошими стенами. Он выстоит ни одну осаду, разве не так? Здесь она впервые захотела спать. Пришлось снимать комнату, ей не хотелось вымачивать одежду под ночным дождём, если такой придётся. Это не то место, ей нужно идти дальше, но тело просто остановилось и больше не слушало её. — Как мне записать Вас? — Грэй. — А фамилия?       Она непонимающе замерла, смотря несколько секунд на усталого хозяина с пером в руке. Он так же смотрел на неё, терпеливо дожидаясь. — Диамант. — Как? — Д-и-а-м-а-н-т. — Женщина убедилась, что он записал, а после оставила плату и прошла в комнату, не позволяя себе оглянуться на озадаченное лицо. Она и сама не могла бы ответить на все появившиеся вопросы. Диамант? Давно она Диамант? Нужно запомнить, хорошее слово… Похоже, это на местном «Алмаз».       Сегодня ей снился Гарри. Он был уже на две головы выше неё, очень крепкий. Сколько времени прошло? Он тоже одет хорошо, у него неплохой дом, он ведёт подсчёт своего хозяйства и поправляет тонкие белые усы. Смешно, но он похож на типичного волшебника из легенд. Мужчина остановился в своём занятии и медленно повернул голову, словно не хотел смотреть. Он видит её? Кажется испуганным, его руки дрожат. — Где ты? — Ещё не здесь. — Впервые за долгое время она улыбается, ощущая, как словно бы отделяется от стены, поддаваясь всем телом вперёд. — Ещё? — Скоро навещу тебя, милый Гарри, посмотрю, как ты устроился в этом мире. — Я забыл тебя, я помню, что обещал тебе смерть, но… — Но меня не оказалось рядом, ты нашёл обожателей и забыл обо мне. — Я нашёл счастье. — Не путай, Гарри, мы не способны на такое, это человеческая мнимая единица… Мы не испытываем счастье.       Она обвела комнату взглядом, потом хозяина, привыкая к его постарнвшему лицу. Он так… Ссохся, почему? Она же в полном порядке, а чем между ними разница? — Ты нашёл деньги, власть, почёт… Судя по кольцу, ещё и привязал к себе симпатией человеческую особь, что может утолить не только самомнение, но и похоть. Она красивая? — Это не твоё дело… — Это он? Удивляешь. — Грэй. — Что? Просто интересно, на что ты потратил своё время… — Можно подумать, что ты не сделала того же.       Она смеётся тем больше, чем недовольнее становится его лицо, сама опираясь вскоре о стол, чтобы не упасть из-за потерянного равновесия на пол. Ей не смешно, но она хочет до саднящей боли в груди, запрокинув голову, лишь бы только хватало воздуха и она могла продолжать. Только немного позже Серая леди заставляет себя успокоиться и утирает пальцем выступившую слезинку. — Не сделала чего? Кукольного домика для себя?! — Ты и правда безумна… Я был прав ещё тогда. — Безумен ты, Гарри… Чем ты занимался? Строил из себя достойного мужа? О, вероятно, ты преуспел и какие-то детишки на улице зовут тебя дядечкой… Только вот ты их дедам годишься в отцы… И для тебя это нормально? — Я человек. Да, я живу дольше, но я всё ещё человек и я хочу общаться… Жить с людьми.       Грэй теряет улыбку и снова смотрит на него, гораздо дольше, чем когда-либо, кажется, даже не моргая в этот раз. Он постарел. Очень сильно постарел, он больше седой, чем беловолосый и на лице приступаю морщины. Он… Старше неё. — Сколько лет прошло, Гарри? — С того дня в порту? Сотня с лишним, Грэйс. Неужели, ты шла ко мне всё это время? — Сто лет… И я едва изменилась… А ты уже одрях… Всё твоя тяга к людям, Гарри.       Мужчина хмурится и сжимает руки в кулаки, смотря на то, как гостья горделиво приподнимает голову, даже снизу умудряясь смотреть с превосходством. — Не хочешь ли ты сказать, что и я должен был утонуть в безумной ненависти, коей ты жила всё это время? Ты весь век шла к этому?! Какое жалкое… Существование… Жить, чтобы убить… — Мне хватило воли и упорства, а ты слаб и труслив. Что делал ты? — Я жил. — Ты прятался. Ты надеялся, что я забуду про тебя и не приду. Но я здесь, я у твоего порога и ты дрожишь, потому что боишься. Ты стал выше меня, но я всё равно сильнее… Я значимее, я есть вечность, Гарри. — Ты безумна. Ты пала сто лет назад, злобное создание Дьявола. — И ты снова веришь в Дьявола… — Женщина ухмыляется, вскидывая голову и отступает к стене, готовая слиться с ней и исчезнуть. — Тогда поверь и в меня, потому как я — твоя смерть.       Она открыла глаза и выдохнула, расслабляя всё тело разом. Спать больше не хотелось. Идти она тоже не хотела. Тело просто устало и не хотело отдыхать, к тому же… Ещё и в голове пусто. Совсем пусто. «Какое жалкое существование — жить, чтобы убить». Как много он о себе думает! Нет, он лишь одна из целей. Её путь гораздо выше, гораздо важнее. Она построит дом. Она соберёт армию и воздвигнет город… Прекрасней Вавилона и Атлантиды, крепче Иерихона. И она покажет человечеству его место. Люди уж больно много думают о себе, слишком много пытаются поменять в мире, который им никогда не принадлежал и несут боль, смерть не только другим видам, но и самим себе. Она покажет им, где их место, она приспособит их рвение на общее благо. Она отомстит… За всю ту боль, что она чувствует, за весь плач и каждый страх, влившийся в неё из множества чужих душ. Ла будет порядок… И будет покой. И она покажет этот безопасный мир ей… Элире. Им будет спокойно вместе, их больше никто и никогда не разлучит.       Собираться долго не пришлось, заплатила она даже больше, чем должна была, чем только порадовала хозяина, который только улыбнулся и не стал её поправлять. Нет, она не ошиблась, ей просто не нужно, чтобы у него был хоть малейший повод сплетничать.       Идти недалеко, это ей тоже ясно, как день. Может, сутки или меньше, только жаль, что у каждых ворот приходится платить. Это отвлекает. Если люди не исправят эту идиотскую систему, она сама как-нибудь, но повлияет на неё. Дороги она не замечала. По сути, той не было, только тропинка среди сугробов, не похоже, что в город часто ездят с этой стороны. Как странно. Тут только поля, бесконечно пустые и белые… И воет ветер. Будет буран, совсем скоро он поднимется и будет такой силы, что лучше из дома даже не выглядывать — выстудишь зря всё тепло в минуты.       Зимой темнеет быстро. Ничего не было видно, когда её тело решило встать. Остановилось и не хотело шагать. Она здесь. Это место — то самое, что тянуло её к себе всё время. Как странно, оно совсем не такое, каким снилось ей. Здесь нет ни одного дикого дерева, сплошные сады, просто сейчас они красиво укрыты снегом. Приятное время полной тишины, даже собаки не поднимают лай, потому как не чувствуют от Грэй запаха. Но почему она не может идти? Гарри здесь нет, он постарался убежать, как только она ушла вчера. Она видит беспорядочные исчезающие в метели следы. Ей стоит идти, она может догнать его и его женщину, если пойдёт прямо сейчас. Его спутница спотыкается и медлит. Она ослабла. Наконец Грэй понимает и опускает взгляд к сугробу у тропы.       Ребёнок. Крошечный младенец, блестящий от замёрзшей крови и вод, сжавшийся в испуганный холодом комочек. Девочка. Абсолютно белая, без единого даже самого маленького пигментного пятнышка. И у неё камень как у отца, только во лбу. Может показаться, что маленькую голову пробило льдинкой, но нет. Это кристалл. Это Алмаз. Грэй опускается на колени перед ней. Девочка не дышит. Она замёрзла. Даже покрыта снегом и наледью. Это его дочь, его драгоценный первенец, дар, которого не будет больше никогда. И он бросил её. Гарри убил её, потому что больше беспокоился о себе. — Зачем же было её создавать, когда ты готов вот так её бросить? — Женщина поднимает холодный плод на руки, не отводя взгляда, бережно покачивая хрупкий труп в своих руках, теперь дрожащих от злости. — Ты мерзавец, Гарри… Ты знаешь?       Она оглядывается вокруг, пробуя различить хоть что-то в буране, но дальше пары шагов ничего не видно. Тогда она закрывает глаза и так отправляется, ведомая внутренним компасом, пока не упирается в дверь часовни на вершине холма. Это должно сработать и потому она стучит. Священник был так напуган её видом. В его голове всё не укладывалось, как так, чтобы хоть кто-то отпустил женщину с младенцем в далёкий путь при такой погоде. Он принялся раздувать печь на кухоньке, чтобы гостям не было так холодно, сам занялся стряпней. — Вот несчастье, ох… В такую ночь по своей воле даже мертвецы не пойдут бродить… Как зовут тебя, сестра моя? — Грэй, Отче. — Пристранное же имя! — Я из страны Эдуарда Третьего, Англии, отче. По-вашему это «серый» будет означать. Не дали мне иного имени. — Я Август… А как дитя твоё наречено? — Девочка не моя, боюсь, ей имя уже не пригодится. — Она пытается состроить убедительную скорбь, но священник только улыбается, заставляя её растеряться. — От чего же? Уж ежили родители не дали ей имя, так дай ты… Не зря же Бог послал тебя её найти в такую бурю.       Грэй опускает взгляд и удивляется, когда девочка тянет к ней свою совсем крошечную руку, а получив во владение указательный палец старшей, улыбается, довольно щуря блестящие серебром в полумраке глазки. Серая леди не думала, что ещё умеет чувствовать тепло в своей груди, но сейчас оно разливалось тем больше по телу, чем дольше она покачивала младенца. Ей вдруг показалось, что она держит, если не всю вселенную, то хотя бы их мир в руках. — Что же… И тебе вечно здравствовать, без смертного имени рождённая… Дитя Ветра… — Как? — Я знаю, как назвать её… Она будет Уайт. С сегодняшнего дня и навечно.