Всё будет хорошо [다 괜찮아질 거야]

Юнги плотно закрывает дверь, оставляя себя в темноте. Громкая музыка продолжает бить по ушным перепонкам, а крики фанатов остаются теплым мазком на сердце. В этот день он отдал всё, всего себя, все эмоции, всю боль и накопленные с годами переживания. Глаза зудят от пролитых слез. Он не хотел плакать, совсем это не планировал, хотя кто вообще планирует слезы, но он не смог сдержаться. Кажется, он собирал эти тяжелые эмоции в себе на протяжении всего тура, от концерта к концерту и только сейчас позволил этому всему выйти наружу. Кто-то из стаффа позади него хлопает его пару раз по спине, и Юнги понимает, что всё это время действительно стоял и смотрел в темную закрытую дверь, прислушиваясь к стихающим звукам из зала. Тянущая боль в мышцах дает о себе знать, когда он быстро передвигается по узким коридорам к своей гримерной. По пути он сталкивается с несколькими танцорами своей команды, и те широко улыбаются, хлопая его по плечам и поздравляя с завершением тура. Честно говоря, он сам пока что мало понимает, что теперь не нужно будет выходить на сцену каждые выходные, как и не понимает, стоит ли из-за этого грустить или радоваться долгожданному отпуску. Он бегло делает несколько фото по просьбе стаффа, игриво выпячивает губы и показывает пис двумя пальцами. В перерывах между концертными блоками он уже успел сделать несколько фото с Хосоком, Джином и Намджуном. Видеть их сегодня было отдельным наслаждением. В гримерной мельтешат несколько работников агентства, и Юнги маневрирует мимо них, с долгожданным расслаблением опускаясь на мягкое кресло, и мгновенно откидывает голову на его спинку. Кажется, все накопленные силы и эйфорию он оставил на завершающей песне этого концерта. Он даже боится начать разговаривать: горло саднит режущей болью. Он так кричал… — Смыть макияж? — спрашивает визажистка, которая несколькими часами ранее наносила на него тонкий слой тонального крема. — Я сам, нуна, спасибо. Вот тут-то его голос дает о себе знать. Хрипит и режет горло после каждого произнесенного слова. Женщина с волнением смотрит на него, хмуря брови. — Лучше молчи сегодня, — усмехается она. — И ближайшие несколько дней. Юнги кивает, натягивая легкую улыбку. Вряд ли у него будет выбор. Нуна передает ему несколько влажных салфеток, и он откидывает с лица длинные влажные пряди волос, чувствуя неприятно слипшиеся комки. Ткань свежим холодком ложится на кожу его лица. Ему почему-то совсем не хочется снова перебирать в голове отдельные отрывки сегодняшнего концерта, как он любил делать в прошлые разы. Он не хочет искать ошибки или тонуть в тех или иных эмоциях. Он чувствует опустошение, вот что это. Но оно приятное, отпускающее его в новый путь, закрывающее все гештальты прошлого. Он отвлекается на вибрацию своего телефона, когда чувствует чистую свежесть на лице. Сотрудники компании покидают его гримерную. Последним к нему подходит его менеджер, он коротко описывает планы на ближайшие пару недель и говорит, что машина уже ждет его у черного входа, стоит только заранее предупредить охрану. Юнги кивает, не желая пока что напрягать горло. Ему бы только переодеться, узнать, куда ехать дальше, и он готов покинуть эту площадку, возможно, на ближайшие несколько лет. Телефон без остановки вибрирует входящими уведомлениями из группового чата с мемберами. Он пролистывает всё лишнее, сразу приближаясь к последним сообщениям. Хосок: «Хён, ты еще плачешь?» Намджун: «Концерт уже должен закончиться» Тэхен: «А где второй военный?» Сокджин-хён: «Я тут, детки. Смотрите, что прикупил [фото]» Хосок: «Круто, хен!» Чонгук: «Полный отстой» Сокджин-хён: «Яй! Уважай старших, бессовестный» Чонгук: «Юнги-хен плакал?» Хосок: «О-о, Чонгук-а, он утонул в слезах! Вышел потом к нам за сцену весь красный, ты бы видел, хахах» Чонгук: «Вау, я всё пропустил (» Тэхен: «Что-то случилось, Юнги-хен? Почему ты плакал, Юнги-хен?» Юнги: «Придурки» Юнги: «Куда мне ехать?» Намджун: «[точка на карте]» Юнги еще пару минут лениво наблюдает за активным чатом, в котором Хосок продолжает рассказывать младшим о том, как прошел концерт. Все участвуют в разговоре, кроме Чимина, и Мин тыкает на список участников, замечая, что придерживающийся молчания мембер в онлайне. Он решает написать ему в личный диалог. Юнги: «Ты приедешь?» Чимин: «Конечно!» Шум зала и фоновая музыка становятся всё тише и тише, он ощущает эффект нахождения в ванной комнате, когда за дверью крупная вечеринка. Будто в вакууме. Он блокирует телефон и прикрывает глаза, окончательно расслабляясь в кресле. Ему пора собираться, люди ждут его, чтобы покинуть это место, но он думает, что может позволить себе подремать минут пятнадцать. В последнее время его организм слишком привык к короткому, время от времени прерывающемуся сну в течение рабочего дня. Как по будильнику, он просыпается ровно через четверть часа, не увидев ни одного сна и не успев забить голову ни единой мыслью. Покидает приятную мягкость кресла, разминает затекшие мышцы, крутит руками туда и сюда, сгибает колени до хруста. Вспоминает, что забыл еще один сменный комплект одежды, и шипит в недовольстве на самого себя. Придется ехать в том, в чем с самого утра прибыл на концертную площадку. Он быстро переодевается в широкие черные штаны и белую футболку с ярким рисунком на груди, черную олимпийку и сандалии. Все его личные вещи уже давно собраны стаффом и определённо ждут его в машине — об этом не стоит волноваться. На выходе он передает костюмеру концертную одежду и движется в сторону охраны. Крепкие, высокие мужчины быстро понимают свою задачу и сопровождают его до самых дверей, прикрывая от фанатов, ожидающих около ограждения. Он успевает только пару раз махнуть рукой в прощании, прежде чем оказывается закрытым в полностью тонированном фургоне. Дорога не занимает много времени, и, когда машина подъезжает к зданию ресторана, охранники помогают Юнги пройти до входа, оставшись незамеченным. Он подсчитывает примерное время, которое нужно потратить каждому из мемберов, чтобы добраться досюда из своих домов, и думает, что, наверное, все уже собрались. Так и оказывается. — А вот и он! — с улыбкой выкрикивает Хосок, широко разводя руки, когда Юнги делает пару шагов внутрь отдельной закрытой комнаты с большим круглым столом и несколькими окнами на противоположной стене. Все присутствующие поворачиваются в его сторону, и каждый бросает какое-то свое особенное приветствие. Он ведет взглядом по ним, чуть дольше задерживаясь на Чимине. Младший выглядит таким домашним в большом плетеном свитере и с мягкой улыбкой на лице. Он поднимает одну руку и машет Юнги, а его аккуратные пальцы лишь наполовину торчат из-под длинных рукавов. — Садись, Юнги-я, — громогласно бросает Сокджин, приглашая его на свободное место рядом с собой. С окончания концерта Юнги до сих пор не сказал ни слова, кроме той короткой фразы визажистке, и, честно говоря, даже боится начинать, но парни задают кучу вопросов, и ему приходится отвечать тихим шепелявым басом. Чимин периодически хмурит брови, косясь на него, когда слышит это, и Мин думает, что, как бы он ни был рад видеть всех ребят вместе спустя долгое время, как бы ни был благодарен за их посещение его концертов, он всё же хочет домой. Слишком эмоциональный день. Слишком уставший физически. — Менеджеры говорили, что ты планируешь объявить об уходе в армию на днях, — между делом вставляет Намджун, запихивая в рот большой кусок жареной свинины. — Да, я хотел запустить эфир сегодня, а завтра сделать заявление от агентства, но… — он кладет длинные пальцы на горло, потирая. — Голоса сейчас совсем нет, передвинем это всё на денек. Намджун деловито кивает, поддерживая решение Юнги. Все принимаются активно употреблять забившую стол до отвала еду. Мин тоже берет себе пару кусков мяса, но, если честно, есть совсем не хочется. С тяжестью прожевав один из них, он бросает это дело и вместо еды залпом выпивает две стопки соджу. Горло согревает алкоголем, отпуская прежде остро-режущую боль. Ребята не задают никаких дополнительных вопросов про армию. Кажется, эта тема всё еще тяжеловата для обсуждения. Тем не менее Хосок и Сокджин активно рассказывают про свои трудовые будни, и младшие мемберы громко смеются, придумывая шутки про них. Юнги следит за широкой счастливой улыбкой Чимина и чувствует, как его щеки почему-то покрываются румянцем. Он так слаб перед ним. В особенности перед таким открытым и беззаботным. В какой-то момент этого вечера Намджун выходит из шумной комнаты, чтобы ответить на рабочий звонок, а остальные хёны вместе с Чонгуком и Тэхеном решают выйти на уличный балкон, чтобы проветриться. Юнги наблюдает за тем, как Чимин внимательно прослеживает за каждым выходящим из комнаты, как дожидается закрытия двери и еще какое-то время продолжает сидеть на своём месте. — Чем закончилась встреча с акционерами? — аккуратно спрашивает Юнги. Он почти шепчет, стараясь не напрягать голос. Чимин переводит на него взгляд, с грустью улыбаясь, и тут же отвечает: — Отказали. Юнги легко посмеивается, будучи готовый к такому итогу. Это довольно предсказуемо. Мину тяжело понять, зачем Чимин захотел сделать запрос у менеджеров и акционеров компании об уходе в армию одновременно с Юнги. Это заранее проигрышный вариант, судя по загруженному расписанию младшего вплоть до конца года. Руководство компании делает всё возможное, чтобы отправлять их в армию по очереди и максимально сократить период, в который все они будут отдавать долг Родине. Их группа в первую очередь остается крупным бизнесом для их агентства, и им приходится закидывать мемберов в определенные рамки, чтобы сократить расходы. Это выгодно. Выгодно для них, но совсем невыгодно, например, для Чимина. Юнги не нужно напрягаться, чтобы понять, что парень расстроен, хоть тот и пытается не показывать этого. Да и вообще весь он выглядит как-то напряженно. Его ладони зажаты между ногами, а спина вытянута по струнке, он даже не касается деревянной спинки стула. Юнги плавно поднимается из-за стола, подходя ближе к младшему, тот вскидывает на него свои глаза, с интересом наблюдая за его передвижениями. Кажется, они так давно не пересекались в их особенной близости. Юнги облокачивается поясницей о громоздкий стол совсем рядом с Чимином и нежно закапывается пальцами в его черных отросших волосах. Тот прикрывает глаза от наслаждения и подставляется под мягкие прикосновения. Мин всё еще чувствует ноющую боль в плечах и бесконечную усталость, но что-то внутри теплеет и помогает расслабиться. Чимин медленно опускает свою ладонь на бедро старшего и аккуратно поглаживает в такт движению пальцев в своих волосах. В этот момент они отдаляются от всего вокруг, от приглушенного голоса Намджуна за дверью, от смеха их друзей с балкона и от всего этого ресторана в целом. Это всегда так работает, стоит им только остаться наедине и погрузиться друг в друга. Момент прерывается с возвращением в комнату Намджуна. Он хмурит брови, когда замечает расположение Юнги и Чимина и то, чем они занимаются. По сути, ничего противозаконного, и Юнги понимает, что брови друг хмурит по другой причине. — Что-то случилось? — хрипит Мин. — Да ничего такого, менеджер сообщил, что внизу собралось приличное количество фанатов, — Намджун проходит к своему месту и хватает палочки со стола, тут же закидывая в рот кусок мяса. — Нужно будет уезжать осторожнее. Юнги в последний раз мажет, возможно, слишком взволнованным взглядом по лицу Чимина, но тот не подает никакого вида, намекающего на то, что он расстроен или что-то такое. Юнги возвращается на свое место. Остатки совместного ужина проходят больше в душевных и спокойных разговорах, Юнги действительно почти всё время молчит, стараясь не тревожить горло, а младшие, наоборот, болтают без остановки, выпив еще несколько рюмок соджу. И как бы Юнги ни старался избегать долгого наблюдения за одним самым важным для него человеком за этим столом, все пути все равно ведут к нему, и он несколько раз ловит себя на том, что засматривается. Это на самом деле не запрещено, и ничего такого в этом нет, но почему-то ему не хочется, чтобы другие мемберы что-то заметили и сделали какие-то выводы. Когда за окном становится совсем темно, а Хосоку и Сокджину пора уезжать домой, Юнги тоже решает поехать. Он действительно устал и, возможно, рассчитывает на что-то еще. На особенный подарок в этот эмоционально тяжелый день. Чимин поднимается со своего места прямо за ним, хлопая по спинам Чонгука и Тэхена, которые планируют остаться в ресторане на подольше вместе с их лидером. Как бы там ни было, Юнги ничего не обсуждал о планах на вечер с Чимином, и, по грустному стечению обстоятельств в виде кучи фанатов у крыльца ресторана, им всем приходится сесть в разные машины. Хосок так крепко обнимает его на прощание, что болящие мышцы снова дают о себе знать. Скоро они все будут в армии, и вот такие встречи сократятся до минимума. Город проживает свою субботнюю ночную жизнь, яркую и активную, когда фургон Юнги плывет по центральным улицам. Это довольно неудобно — передвигаться на такой большой машине наедине с водителем, он чувствует слишком много свободного пространства. К счастью, ехать недалеко. Его апартаменты находятся вблизи от центра, и, когда они заезжают на подземную парковку, он тут же сканирует взглядом пустое парковочное место для машины младшего. Кажется, Чимин еще в пути. Юнги благодарит водителя и, забрав свою большую кожаную сумку с заднего сидения, выходит на безлюдную парковку. Эхо в этом месте приумножает все звуки вокруг вдвое, и его шарканье по заасфальтированному покрытию этажа слышится даже громче, чем электрический двигатель покидающего парковку фургона. Кажется, крайний раз он был дома перед началом трех последних концертов в Сеуле. Несколько дней к ряду он не успевал возвращаться в свою квартиру, продолжая дорабатывать что-то в студии, и прямо там и ночевал. После всей этой суеты оказывается невероятно приятно зайти в свою квартиру, где мягкий запах ландышей сразу заполняет легкие, а в раковине на кухне он находит несколько чашек с темной полосой от кофе на внутренней стенке. Эта квартира ощущается живой и по-уютному заставленной кучей вещей, которые сам Юнги вряд ли приобрел бы для себя. Он успевает только скинуть с плеч черную кофту на молнии и умыться ледяной водой, прежде чем замок на входной двери пиликает открытием и внутрь заходит человек, звеня ключами от машины на полке у входа. Юнги чувствует загоревшийся огонек воодушевления, когда слышит это. Он быстро обтирается плюшевым белым полотенцем и выходит в коридор. Он застает Чимина в тот момент, когда он стягивает через голову джемпер, не успевая поправить кипенно-белую футболку под ним. Она задирается выше, демонстрируя часть оголенной поясницы, и Юнги решает настигнуть младшего именно в этот момент. Он плавно двигается ближе к нему, опуская ладони на талию Чимина, тот дергается в испуге, мгновенно покрывается мурашками и торопится поскорее стянуть кофту, чтобы развернуться в чужих руках. — Хён, — выдыхает он, расширяя глаза, когда они, наконец, оказываются лицом к лицу. Юнги с шипением смеется, когда замечает, в какой беспорядок превратились волосы младшего. — Привет, — шепчет он, рассматривая мягкие черты лица Чимина. — Я скучал. Слова Юнги звучат как-то по-особенному просительно, и Чимин, не раздумывая ни секунды, склоняется к нему и накрывает его губы своими. Юнги мычит в поцелуй, чувствуя мгновенный жар, растекающийся по груди, он движет своими губами в такт губам младшего и пытается вдоволь насладиться их мягкостью. Чимин прижимается ближе, хватаясь пальцами за футболку на груди Юнги, и крепче сжимает ее в кулаке. Когда язык Пака настойчиво проталкивается в рот Юнги, он позволяет этому произойти, поцелуй становится глубже, горячее, заставляя их головы кружиться, а возбужденное томление растекаться по телу. Юнги осознает, насколько они давно не виделись, только сейчас, только в момент этого раскаленного поцелуя. Сначала Чимин улетал по работе, потом у старшего была подготовка к концертам, а после их совместного выступления на втором из них Юнги даже не успел остаться с Чимином наедине. Они сделали совместное фото, и больше Юнги его не видел. Стафф говорил, что младший какое-то время смотрел за концертом из зала, но у Мина не было возможности найти его глаза в толпе зрителей. И после всего этого времени порознь это прикосновение губ ощущается еще ярче, крепче, трепетнее. — Айщ, — шипит младший, когда Юнги сам не замечает, как прижимает его спиной к стене. Это происходит машинально, они просто теряются в поцелуе, и Мин неосознанно наступает на него, подталкивая дальше и дальше. Он пугается, когда слышит болезненное шипение, не понимая, как умудрился так сильно ударить Чимина о стену, но тот сразу машет ладошкой, посмеиваясь, когда замечает испуганный взгляд Юнги. — Нет, нет, всё нормально, — бубнит он. — Я просто кое-что не рассказал тебе. Замешательство. Это первая эмоция, которая овладевает Юнги. Мысли в голове строятся слишком быстро для его уставшего мозга. Чимин, наверное, словил очередную травму на тренировках или репетициях, а Юнги по незнанию задел за больное. — Ты поранился? — с нескрываемым волнением спрашивает Мин, опуская ладони на плечи младшего. — Нет, хён, нет, — снова отмахивается Чимин. Он не перестает издевательски посмеиваться. — Ты удивишься. Реально. Чему Юнги может удивиться? Поиски ответов на этот вопрос, кажется, истрачивают последние активные нервные клетки в его голове. Поведение Чимина сложно предугадать: он точно так же неловко отсмеивался, когда пришел домой с пораненным плечом, а Юнги его случайно задел. Это может быть всё что угодно, но их уровень понимания эмоций друг друга уже переваливает за все изученные глубины, поэтому младший быстро понимает, что Мин перебирает в голове худшие варианты из всех возможных. Он чуть толкает его вперед, освобождая себе пространство у стены, и разворачивается, натягивая футболку вверх до самой шеи. — Чего? — как-то на рефлексе хрипит Юнги, и Чимин поворачивает свою голову через плечо, следя за эмоциями старшего. Реакция у Мина никогда не была слишком резвой, хоть он и зарекомендовал себя как прекрасный баскетболист. Просто во время игры он выключает режим энергосбережения. А сейчас… Сейчас он сначала видит пленку на полспины Чимина, ее края чуть отстают от смуглой кожи, вызывая желание содрать ее, словно с недавно купленного нового телефона. Только потом он рассматривает представшую перед ним картину внимательнее и видит ряд нарисованных на коже его парня лун. Они каскадом идут от совсем крохотных и тонких полумесяцев до полнолуния, а затем снова уходят к своему началу. Циркулярно демонстрируют все фазы луны. Удивление становится следующим, до чего добирается уставшее миндалевидное тело в голове Юнги. Он хочет потрогать, чтобы убедиться, резво подносит пальцы к спине, а потом замирает буквально в паре миллиметров, до конца не понимая, может ли прикосновение причинить боль. Татуировки обширные, занимают много места, подробно прорисованные, со всеми кратерами и мелкими тенями. Искусство. — Нравится? — лукавит Чимин, растягивая губы в улыбке. — Когда ты их сделал? — Неделю назад, сегодня ровно семь дней. Юнги всё еще пребывает в немного шокированном состоянии, когда опускает свою руку на талию младшего, попросту не находя другого свободного места. Он гладит пальцами горячую кожу, рассматривая чернильные рисунки. — Это невероятно красиво, — громче, чем, казалось бы, может, говорит он. — Неделя. Значит… — Да, — радостно перебивает Чимин. — Уже можно снять пленку. Татуировки и Пак уже константа. Он набил первую, связанную с песней Юнги, еще кучу лет назад, набил еще несколько небольших, когда они набрали популярность, но эти луны. Это совсем не маленькая цифра «13» на запястье, которую Юнги любит невесомо целовать, когда притягивает ладони Чимина к себе. Эти луны… это выглядит как целая история, как что-то, что будет украшать тело его человека до самой жизни. Невероятно. Юнги хрупко ведет кончиками пальцев по торчащим краям пленки. Чимин подрагивает, упираясь лбом в стену перед ним. Игривая показательность младшего переходит в интимность, которой затоплен этот момент. — Ты можешь сорвать ее, — шепчет он себе под нос. — Хорошо, — коротко отвечает Юнги. Он хватается указательным и средним пальцами за особенно отошедший край пленки под лопаткой младшего и тянет на себя. Та с легкостью отходит от кожи, не доставляя и капли дискомфорта ее правообладателю. Рисунок выглядит еще прекраснее, будучи непокрытый мутным материалом. Юнги норовит спросить, почему ему не показали это раньше, почему целую неделю молчали, а потом понимает, что у них не было времени, что они не могли даже подержать ладонь одного пальцами другого, погреть и потеплиться чужими эмоциями. Так странно: они живут вместе, но иногда бывают лишены даже мизерного контакта. — Почему фазы луны? — с интересом спрашивает Юнги, когда позволяет себе пройтись кончиками пальцев по всему рисунку сверху и вниз. — Это очень символично, — выпаливает Чимин, снова оборачиваясь через плечо, его пальцы крепче сжимают натянутые края футболки. — Она сначала растет, обозначая начало и непорочность, потом становится полной, показывая совершенство, которое я… ну, — он смущается, но Юнги с искренним интересом кивает, пересекаясь с ним взглядами, и помогает продолжать. — Которого я смог достичь. А потом она снова убывает, и это будто конец старого пути, очищение и начало нового. И так по кругу. — Прекрасно, — шепчет старший, уже обеими руками касаясь рисунков. Ну, он не был готов. Это, в первую очередь, красиво. На изящной, перетекающей мышцами спине Чимина это выглядит поистине красиво. Во вторую очередь, это глубоко. Как бы там ни было, Юнги знает и его путь, и свой. И если самому Мину по его навыкам и талантам хорошо дается передать смысл своей жизни в своих текстах, то Чимин выбирает путь более близкий для себя, и это становится особенным. Таким же особенным, как и весь Чимин всем своим существом для Юнги. Юнги волен теряться в мыслях часто и надолго. Вот и сейчас он будто заходит в целое болото из них, погрязая вплоть до бедер. Медленно шагает дальше, но выбраться не может, потому не замечает, как Чимин опускает полы футболки, как они перемещаются в кухонную зону их апартаментов и как электрический чайник мерно шумит на фоне. — Ты плакал сегодня? — наконец появляется спасающий из утягивающей на дно тины трос. — Угум, — мычит Юнги, только спустя пару секунд осознавая вопрос. — Расстроился, что закончился тур? — Нет, совсем нет, — он лениво крутит головой, доставая из держателя салфетку и начиная складывать ее то в одну сторону, то в другую. — Просто эти песни тяжелые. Мне как-то плевать было все концерты. А тут ребята приехали, последний раз перед арми, ну, понимаешь? — Понимаю, — кивает Чимин. Он опускает на стол две кружки с крепким чаем. Его пальцы нагреты от жара стекла, которое он держал в руках, и он прислоняется ими к ладоням Юнги, аккуратно вытягивая уже совсем помятую салфетку. — Всё будет хорошо, — мягко проговаривает он строку из одной из тех самых песен Юнги. — Вместе с тобой — да. Это самый искренний ответ, который он может дать. Как бы ему ни было больно и грустно, если рядом будет младший — ему будет хорошо. Он как-то за течением времени забывает о том, что тот тоже не стоит на месте, что он развивается и показывает свои новые грани. Эти своеобразные татуировки на чужом теле подталкивают Юнги на совсем уж простой вывод о том, что он не будет всегда занимать роль учителя в их отношениях, что настает время, когда он и сам может чему-то поучиться у младшего, и это заставляет его прежде статичную любовь расцветать новыми красками. — У тебя голос совсем сел, — констатирует факт Чимин, деловито вздергивая подбородок на фоне. Юнги тяжело ответить, он просто кивает. Горло режет от боли, он так сильно кричал, что теперь сам себя ругает за это, но оно было нужным. Иногда лучше в крике сорвать голос на публике, чем держать в себе все годами закрытые десятью замками эмоции. Юнги сонный. Он это сам понимает, когда слишком долго смотрит на отражение лампы в своей кружке, чувствуя, как глаза тяжелеют и норовят закрыться. Но, как бы там ни было, он по своей натуре слишком жадный, он боится каждого завтра, а потому хочет забрать себе Чимина целиком, от и до, сегодня. — Тебе завтра рано вставать? — совсем уж тихо хрипит он. Чимин вскидывает на него свои глаза, прежде устремленные на меланхолично крутящуюся воду в его стакане. — Нет. Я свободен ближайшие два дня. Почему-то дизайнеры их дома решили повесить часы над плитой и вытяжкой. Те каждый раз раздражающе тикают, когда они взаимно излюбливают тишину на своей кухне. Вот и сейчас; Юнги поднимает глаза на циферблат и отслеживает, как каждое «тик» совмещается с дерганием секундной стрелки. Сумасшествие. Как бы сильно он ни устал, он хочет другого. Перед глазами до сих пор стоят искусные татуировки младшего на самой подходящей для этого его спине. Юнги отставляет свою кружку в сторону и поднимается на ноги, обходя стол. Только спустя почти год совместной жизни он осознает, что совсем не понимает, зачем им двоим барная стойка в виде стола. Они оба даже кончиками ног не дотягиваются до пола с высоких стульев около нее, зато Юнги может легко вращать младшего на стуле вокруг своей оси, если ему заблагорассудится. — Ты чего? — пищит Чимин, когда Юнги резво разворачивает его, продвигаясь между чужих бедер и тем самым фиксируя Пака в его положении. — Скучал, говорю же, — хрипло тянет Юнги. Он прижимается ближе к любимому телу и ведет носом от кончика подбородка по мягкой щеке к прикрытому черными локонами уху и за него, закапываясь в мягких волосах. Чимин пахнет своим особенным кедровым парфюмом и отголосками косметики, которая успела побывать на его коже и волосах за этот день. Юнги думает, что от него самого пахнет только свежим гелем для душа, но Чимин все равно прижимается носом к его макушке, втягивая запах. Возбуждение накрывает мгновенно, стоит только представить, сколько всего они могут сделать, сколько путей дальнейшего развития событий могут выбрать. Юнги крепко сжимает веки, выпуская воздух из легких. Он так любит этого человека в своих руках. Действительно, это не описать известными словами. В такие моменты Чимин всегда становится немного другим в сравнении со своим обычным состоянием. Он двигается плавнее, дышит глубже, прикасается увереннее, смотрит тягостнее. Юнги опускает ладони на его талию и пропускает пальцы под футболку, Чимин выгибается, стараясь подставиться под прикосновения. Взаимное желание показать на деле, как сильно они скучали друг по другу, распаляет их так быстро и так сильно. — Я хочу сделать с тобой много всего, — хрипит Юнги, перед тем как покрыть шею младшего несколькими мокрыми поцелуями. — Мы можем перейти в душ, если… Если тебе нужно подготовиться. Чимин выдает первый протяжный стон, грудной и приглушенный, когда Юнги толкается бедрами вперед, заставляя младшего через джинсы потереться вставшим членом о чужой, не менее твердый. — Я с-сам, — протягивает он. — Не напрягай голос, хён. Юнги будто через пелену вспоминает, что у него действительно всё еще болит горло; он планировал при любой возможности хранить молчание ближайшие несколько дней, чтобы успеть в полную силу вернуться к работе. Он коротко кивает, чувствуя витающую в воздухе заботу кончиками пальцев, и вжимается в губы Чимина своими. Сначала несколько раз чмокает, а потом слабо прикусывает нижнюю, оттягивая. Чимин жарко выдыхает в ответ, откидывая голову назад. Честно говоря, это может длиться бесконечно. Они часто дразнят себя такими растянутыми поцелуями, получая невероятное удовольствие от одного только контакта, но сейчас что-то меняется. Юнги слышит второй явный стон, низкий, изнывающий и отпускает губу младшего из захвата. Он смотрит на его лицо, на покрасневшие щеки и ставшие слегка опухшими раскрытые губы. — Тебе идет такой вид, — шепчет Юнги. — Какой? — мычит Чимин, приподнимая уголки губ в ухмылке. — Блядски возбужденный, — Юнги не может сдержать того, как повышает голос, издавая что-то похожее на рычание, и Чимин… Боже, он скулит, прикрывая глаза. — Так сильно хочешь, милый? — Не знаю, что на меня нашло, просто твой голос такой низкий и грубый сейчас, но я всё еще хочу, чтобы ты не напрягал горло. Юнги действительно широко улыбается, с удивлением слушая беглую речь младшего. Он не замечал раньше такого за ним, не обращал внимания, что тому нравится, когда Юнги понижает голос, возможно, он и не понижал его раньше в такие моменты, но сейчас у него нет выбора, тон его голоса низкий, глубокий, с проскальзывающей хрипотцой. — Мне несложно говорить, не волнуйся, — лукавит он, скрывая нестерпимое желание понаблюдать еще за таким разбитым Чимином. — Ты так возбужден. — Да, — несколько раз кивает младший. Он опускает ладонь себе между ног и сдавливает слишком напряженный член через джинсы. — Поможешь мне кончить? А потом я схожу в душ. — Конечно, — мгновенно отвечает Юнги. Он помогает Чимину расстегнуть плотно забитую в отверстие пуговицу на джинсах, вжикает молнией и дает опереться на свои плечи, чтобы немного приподняться и стянуть штаны до бедер. Он хочет всё сделать сам, понимая, что в продолжении вечера напрягаться придется, наоборот, младшему. Широкая ладонь Юнги с шлепком опускается на бедро Чимина скорее случайно, чем преднамеренно, и свет в помещении мгновенно гаснет. Он слышит искренний смех Пака. Частое ленивое состояние Юнги заставило его пойти на крайние меры и поставить этот дурацкий автоматический выключатель по хлопку. Чимин тогда сразу предупреждал, что он будет реагировать на всякие звуки и раздражать, но Юнги был непреклонен. И вот теперь, конечно, Мин кается в содеянном. Яркие лучи света с рекламных баннеров и центральных прожекторов на улице пробиваются через окна, бегая по кухонному гарнитуру и стенам просторной комнаты. — И так неплохо, — шепчет Юнги, поглаживая Чимина по изгибам талии, мягкому животу и ниже. — Ну конечно, — продолжает хихикать младший, но довольно быстро успокаивается, когда Юнги запускает руку под резинку его трусов и обхватывает требующий внимания член. Он полностью погружается в этот процесс, решая вернуть прежнюю возбужденную обстановку, и накрывает пухлые губы Пака своими. Его горячий язык требовательно погружается в рот младшего, и губы того раскрываются шире. Много времени не нужно, они просто целуются, а Юнги водит своей рукой по его члену, крепко сжимая. — Че-ерт, — тянет он, подергиваясь. Юнги пытается поймать его губы в этот момент, на деле просто тыкаясь мягкостью друг в друга. Чимин дергает бедрами навстречу в попытках нагнать оргазм, а Юнги крепче сжимает его твердый член. Мину хватает провести вверх и вниз всего раза три-четыре, накрывая распухшие губы Пака своим поцелуем, чтобы тот кончил. И это всегда так приятно. В такие моменты младший мгновенно разрывает поцелуй и утыкается своим носом в любое близкое на теле Юнги место: сейчас это ключицы. Он тыкается, тяжело дышит и одновременно с этим мокро кончает на ладонь старшего. Глаза Юнги, привыкшие к темному свету, пристально рассматривают расплавившегося в удовольствии Чимина: у него губы раскрыты и дыхание такое рваное, каждый вздох сопровождается поднятием груди. Юнги прислоняет свои губы к его виску, потом к месту за ухом, затем к покрасневшей щеке. — Спасибо, — тянет Чимин, прислоняясь влажными губами к острым ключицам старшего. — Перестань каждый раз благодарить, — хрипит в ответ. Это что-то из прошлого. И до сих пор у Юнги плохо получается помочь Чимину избавиться от этого. Они пришли к взаимопониманию не лучшим образом, и если Пак еще лет пять назад принял себя и понял, что каким-то образом зависим от своего хена, то самому Юнги потребовалось куда больше времени. Не из-за того, что ему было сложно смириться со своей ориентацией, больше потому, что он в принципе не признавал никакой иной любви, кроме любви к музыке. Она ему и не нужна была. Но потом, потом появилось желание как минимум удовлетворять свои сексуальные потребности. Тут-то жизнь Юнги и повернула в другую сторону. Он уже плохо помнит, кто сделал действительно первый шаг, а не просто иногда позволял себе лишние прикосновения или сверхвнимание и заботу, но, как бы там ни было, они пришли к тому, что начали узнавать друг друга ближе, чем просто друзья. А потом это дошло до точки невозврата, и со временем появились обязательства друг перед другом и слишком глубокие чувства. Юнги иногда сам себя не понимал, но Чимин стал какой-то подушкой безопасности для него. И каждый раз, когда Юнги с болезненным ударом падал, Чимин помогал встать на ноги с непримиримым спокойствием. Он уходит в душ, только отсмеиваясь на просьбу старшего. Паку действительно сложно перестать благодарить, он, кажется, страдал от неразделимых чувств довольно долго, прежде чем Юнги всё осознал. И, сказать честно, даже после этого осознания у них было мало возможности поддерживать отношения в том виде, в котором их представляют себе остальные люди. Они контролировали каждый свой шаг и каждое лишнее движение, а плотные графики давали спокойно побыть наедине друг с другом хорошо если раз в месяц. И вот что произошло теперь. Теперь они наконец-то получили возможность жить какой-никакой, а своей жизнью, и ну… Юнги уехал в тур, а совсем скоро уйдет в армию. Это всё тяжело, но привычка — дело такое. Они взаимно привыкли получать лишь малую часть их отношений, а потому взаимно готовы к тому, что имеют сейчас. По крайне мере, так думает Юнги. Его возбуждение не сходит, даже когда он остается в гостиной наедине с собой. Он снова включает свет ударом ладоней друг о друга, выпивает стакан воды, помогая горлу хоть и немного, но расслабиться. Он думает, стоит ли ему пойти в спальню, может быть, переодеться? Или просто остаться ждать на кухне? Он нервничает. Действительно нервничает, когда понимает, что ожидание становится невыносимым. На самом деле, он ведь тоже не успел попасть в душ после концерта, и будет логично и ему туда сходить, а потому… В ванной всё на своих местах. Просторная светлая комната с широкой раковиной и огромной душевой кабиной, огороженной прозрачным стеклом. Оно всё запотевшее, как и зеркало над раковиной, и Юнги видит только силуэт младшего за стенкой душа. Он стремительно стягивает с себя одежду и заходит внутрь. Его обдает жаром льющейся воды и плотной влажностью. — Черт! — громко вскрикивает Чимин, вздрагивая. Он рефлекторно прижимает ладонь к груди и шире раскрывает глаза. Это всё и правда не в стиле Юнги. Он никогда не нарушает личное пространство Чимина, пока тот сам не попросит его это сделать, но сейчас ему слишком хочется, слишком горит. Может быть, это всё еще невысказанные эмоции после концерта бьются о стенки его груди, заставляя идти на глупости. — Мне тоже нужно в душ, — выдает первое, что приходит в голову, Юнги, двигаясь ближе к телу своего парня. Чимин как-то глупо посмеивается, когда слышит это, но тем не менее с радостью принимает старшего в свои объятия, сразу начиная водить мокрыми ладонями по чужой спине. Юнги утыкается носом в его шею, покрытую крупными каплями воды. Катастрофическая усталость, давящая боль в мышцах и распираемая его грудь любовь смешиваются воедино, и ему становится сложно контролировать свои действия, он хочет раствориться в человеке рядом с собой от и до, будучи всегда уверенным, что его не отпустят и в ответ отдадут всё равноценно. Юнги проводит широкими ладонями по мокрой груди младшего, спускается на талию и неконтролируемо сжимает ее, мыча в чужую шею. — Теперь ты сильно возбужден, да? — играючи спрашивает Чимин в ухо старшего, после этого сразу чмокая в самый его кончик. — Кажется, да, — выталкивает из себя Юнги. — Так сделай что-то, хен. Слова становятся бесполезными, они и так мало чем могут помочь двум влюбленным, а в их ситуации сейчас и вовсе не имеют права на существование. Юнги не успевает отследить, в какой момент Чимин берет всё в свои руки, не замечает, как мягко младший оглаживает его член, как сам разворачивается к нему и как сам помогает оказаться внутри чужого разгоряченного тела. Юнги хочет что-то сказать, похвалить, как любит Пак, донести свои чувства и эмоции, но хрипит и начинает делать резкие толчки. Именно так глубоко и с такой скоростью, которая необходима им обоим. Чимин вжимается грудью в покрытое конденсатом стекло, растирает влагу с него под каждый толчок сзади. Его ладони ложатся на запотевшее покрытие совсем рядом с телом и оставляют неоднозначные следы. Юнги хочет удержать его, зафиксировать в одном положении, но не может заставить себя остановиться, продолжая водить руками по узкой талии и загорелой спине. Он не знает, в какой момент его глаза зависают на татуировках. Это удивляет и заставляет замедлиться в своих поступательных движениях. Он снова ведет по ряду лун одними только кончиками пальцев. — Так красиво, — хрипит уставший голос, а младший издает протяжный стон в ответ на это. Его спина покрывается мурашками, струи воды бьют только по телу Юнги, и он не понимает, то ли Чимин мерзнет, то ли изнывает в наслаждении. Старший наклоняется к нему и прижимает губы по очереди к каждому рисунку, он старается делать это аккуратно. Так мягко, как только позволяет их положение. И когда Чимин под ним начинает стонать громче, он понимает, что не только он получает наслаждение от воздушных прикосновений к чернилам под чужой кожей — их хозяин тоже изнывает в экстазе. Это что-то настолько личное, что ломает все воображаемые стены в понимании Юнги. — Это очень красиво, милый, — басит Мин, не пытаясь снизить громкость своего голоса. Скорость его толчков увеличивается, шлепки кожи о кожу заполняют небольшое пространство душевой. И в какой-то тяжело улавливаемый в пространстве их любви момент Юнги становится тяжело не видеть перед собой родное лицо. Он замедляется, а потом и вовсе выходит из чужого тела. Обхватывает ладонями горячие плечи Чимина и разворачивает его к себе. У того губы широко распахнуты, он пытается добраться до кислорода, ловя его плотными вздохами, и растерянно смотрит в глаза Юнги. Мин здраво расценивает свои возможности даже в таком поплывшем состоянии и понимает возможные риски навредить младшему, если решит поднять его на руки прямо в покрытой влажностью воды душевой, а потом не находит ничего лучше, чем открыть прозрачную створку и потащить Чимина за собой за руку. Они выходят на кафельный пол ванной. Здесь куда прохладнее, чем было в кабинке, но возбуждение не дает им почувствовать этого в полной мере. — Хочу видеть твое лицо, — бегло объясняет Юнги, подсаживая Чимина на стиральную машинку. Младший пару раз кивает, быстро двигаясь ближе к краю, и поднимает колени выше. Юнги обхватывает их, прижимая к своим бокам, и снова погружается внутрь одним плавным толчком. Теперь всё лучше, теперь всё именно так, как ему нужно. Он видит каждую эмоцию на чужом лице, внимательно следит за ними и возобновляет прежнюю скорость толчков. В какой-то момент Чимин сам фиксирует свои ноги в удобном положении, и руки Юнги становятся вольны делать всё, что заблагорассудится. Он сначала водит ладонями по упругой груди младшего, цепляет соски, коротко сжимая, а потом перемещается выше, по шее и до самого лица и трепетно кладет одну — на затылок, а другую — на щеку Чимина. Он не замедляется ни на секунду в своих толчках, когда наклоняется вперед и сплетается в мокром поцелуе с распухшими губами своего парня. В этот самый момент ему доставляет какое-то странное удовольствие называть его «своим». — Хён, — протяжно стонет Чимин, когда его бедра начинают дрожать. Юнги знает это его состояние. Каждый раз он становится так сильно им охмелен, похлеще любого стакана крепко выдержанного виски, и он знает, что ему стоит поторопиться, потому что спустя несколько мгновений сверхстимуляция станет неприятной для Чимина. Он делает несколько рваных толчков и выходит из чужого тела, заливая спермой мягкий живот младшего. Кажется, тот тоже кончает в этот самый момент, но Юнги тяжело это увидеть: он падает вперед под давлением оргазма, в очередной раз за этот вечер утыкаясь в самое безопасное место в его жизни — в шею Чимина. Она еще влажная и горячая от душа, и он слизывает несколько текущих по ней капель. Им требуется довольно много времени, чтобы прийти в себя. Чимин справляется с этим первый и, вплетаясь в мокрые волосы на голове Юнги, отстраняет его от себя. Он опускает вниз затекшие колени, подрагивая. Улыбается так искренне и несколько раз целует Юнги прямо в середину его покусанных губ. — Люблю тебя, хен, — шепчет он в щеку старшего, опаляя горячим дыханием. — И я тебя, — отвечает Юнги, сжимая пальцы на талии Чимина. Это непреодолимое удовольствие становится крайней точкой, когда Юнги окончательно накрывает несдерживаемая усталость. Он хочет уснуть прямо в этой ванной, когда Чимин возмущаясь выводит его оттуда. Он сажает его на кровать в их спальне, кидает в него трусы и домашние штаны, и Юнги, как ребенок, только с пятого раза попадает ногами в штанины. Чимин на фоне смеется, и это в принципе всё, что нужно Мину, чтобы чувствовать себя в глубоком тепле. Ему давно не было так хорошо. Он заканчивает с одеждой и падает спиной на кровать, не утруждая себя тем, чтобы переместиться на ее середину. Его колени всё еще в согнутом положении стоят на полу. Чимин прыгает на кровать, пружиня матрас, и тянет старшего ближе к себе, накрывая их обоих мягким одеялом. Юнги упирается носом куда-то в грудь Пака. Он с головой под одеялом, и ну, сейчас это не тревожит его вообще. Ему хватает плотно закрыть глаза под нежные поглаживания пальцев в своих волосах, и он засыпает. Юнги чувствует долготечность своих снов, их вязкое передвижение от одной истории к другой, такое длительное, что начинает раздражать, а потом он резко просыпается, и сон уже кажется пролетевшим всего за одну секунду, когда он чувствует небольшую ладонь, гуляющую по его груди. Её пальцы задевают его соски, его широкие плечи и острые ключицы, она невесомо двигается по его коже, а тяжесть чужой головы давит на правое предплечье. Это всё остается эфемерным до того самого момента, пока Юнги не открывает глаза. Его веки с тяжестью поднимаются, и он сразу смотрит вниз, замечая черную макушку на своей груди. Чимин. — Ты чего? — мычит он, выдавая первое, что приходит в голову после голубого сна. — Ты проснулся, хён, — тихо говорит Чимин, прокатываясь щекой вверх по груди Юнги. Взгляду Мина являются его заспанные глаза, и они почему-то влажные, со скопившейся влагой внутри. Он смотрит вниз, стараясь разобрать, что происходит, а потом чувствует эту самую влагу уже и на своей груди. Спальню не успевает затопить рассветными лучами, прежде чем он резко поднимается на своих локтях, непреднамеренно сталкивая со своего тела голову Чимина, и кладет ладонь на его щеку, чувствуя что-то мокрое. Ещё не так сильно светло, чтобы четко разглядеть чужие черты лица, но тем не менее глаза Пака, как и всегда, мерцают маленькими огоньками на пути старшего. — Ты плачешь? — как-то слишком глупо спрашивает он. И так же всё понятно. А потому он быстро добавляет более логичный вопрос: — Ты спал? — Совсем немного, — бегло отвечает Чимин, не успевая скрыть дрожащий голос. Юнги совсем садится. Поднимается на локтях, подтягивается и принимает сидячее положение, откидываясь спиной на заднюю часть кровати. Чимин под ним тоже двигается. Мельтешит, собирает в ногах одеяло, а потом как-то по-детски психует и вовсе скидывает его с себя, садясь в позу лотоса. — Что случилось, Чимин-и? — тихо спрашивает Юнги, чувствуя колющее волнение. — Я переживаю из-за армии, — сразу отвечает он. Это их негласное правило. Нет смысла что-то скрывать. Есть волнение — расскажи о нём. Юнги рад, что Чимин быстро говорит о своем, не заставляя играть в загадки. Но… это мало дает ему понять. Армия обсуждалась ещё год назад среди всех семерых мемберов. Они единогласно пришли к решению, что уйдут. Каждый в своей очередности. — Почему? — тихо спрашивает Мин, дотрагиваясь пальцами до оголенного колена Чимина. — Я не хочу оставаться один, — шепчет он, а потом добавляет: — Снова. Юнги знает это «снова». Знает очень хорошо. Он уехал в тур чуть ли не на полгода именно тогда, когда их совместная история могла зацвести новыми красками, и, как бы это ни выглядело со стороны, одной личной встречи в Америке и одного концерта в Сеуле было недостаточно. Юнги думает, что, кажется, всё это время плохо понимал чувства своего партнера. Кажется, Юнги облажался. Он почему-то всегда думал, что, как бы там ни было между ними, их карьеры всегда на первом месте. И не сказать, что он сам этого хотел, просто был уверен, что младший такого же мнения, а потому подстраивался. Пока у Чимина началась активная сольная деятельность, он взял и уехал в тур. Мировой. На целые полгода. — Даже если мы уйдем одновременно, мы всё равно будем служить отдельно, ты же знаешь, — почему-то вопреки своим рассуждениям говорит Юнги, в доказательство потирая пальцами свое левое плечо. То, где шрам. — Знаю, — кивает Чимин. — Зато вернемся вместе. И это говорит о многом. Это заставляет Юнги тяжело вздохнуть и сжать чужое колено крепче нужного. Он многое выучил о себе за все эти годы: он часто бывает ограничен в своей музыке, часто думает, что ему хватит только ее одной, пока его ноты в очередной раз не спотыкаются об аккорды любви Чимина. И сейчас это происходит снова. Он плохо контролирует своё состояние, когда осознание накрывает его с головой, а что-то противно влажное и соленое выделяется из глаз. — Юнги, — мычит Чимин, пододвигаясь ближе. Он перекидывает ноги через бедра старшего, всё ещё продолжая сидеть сбоку от него, только уже совсем рядом. Он кладет обе свои мягкие ладошки на щеки Юнги, поворачивает его лицо к себе и трет большими пальцами под его глазами. — Я понимаю, — прикрывает глаза Мин. Чимин шмыгает носом на фоне. За окном усиливается городской шум, рассвет не заставляет себя ждать, запуская первые лучи в их спальню. Чимин двигается совсем близко и вжимается боком в грудь старшего, утыкаясь носом в его ключицы. Там ему всегда по-особенному удобно. — Всё будет хорошо, — буркает Чимин, сталкиваясь губами с кожей Юнги. — Да, — уверенно хрипит Мин. — Нет, правда. Всё будет хорошо. Я поговорю с компанией, меня всегда больше слушают. Мы уйдем вместе. Чимин с жаром выдыхает в шею Юнги. Может быть, он только этого и ждал, только этого и негласно просил всё это время, что аж даже сам пошел говорить с акционерами. Юнги чувствует себя катастрофически неправым. Если уж говорить о таких решениях, то он в первую очередь может на них повлиять. — Ты не будешь один, — шепчет он, утыкаясь покрытыми солью губами в пушистые волосы своего парня. Он просовывает свои руки под его, подтягивая ближе к себе, укладывая на свою грудь. Он думает, что, наконец, понимает одну простую вещь. Его глупая уверенность в том, что он может обойтись без Чимина, так же неправильная, как и уверенность в том, что и сам Чимин может обойтись без него. Юнги не сможет, как не сможет и Чимин. И эта простая истина заставляет его просунуть пальцы Чимину под подбородок, поднять его лицо к своему и накрыть его губы мягким поцелуем. Чувство всепоглощающей любви распирает его.