Будешь?

Когда ясный день, наполненный радостными детскими криками и светлыми лучами яркого солнца, что падали на многочисленные лица самых разных пионеров, сменяется тёмной ночью, лагерный двор замирает в ровном безмолвии морозной тишины. Голубое небо затягивается мрачной простыней, погружая площадь в темноту. И только благодаря бледному свету тусклой луны, мирно нависшей над словно погрузившейся в сон территорией, существовала возможность уловить очертания старых бревенчатых скамеек, небрежных узеньких тропинок, протоптанных маленькими ребячьими ножками, и даже удавалось приметить одинокую русую макушку, тихо сидящую у берега хрустальной речки. Голубоглазая комсомолка Дашка обескураженно рассматривала расстилавшуюся перед ней пенную водную гладь, подперев собственный острый подбородок кистью правой тонкой руки. На едва заметных прозрачных волнах смутно отражалось недосягаемое сумрачное небо, сплошь усыпанное пылью крошечных сверкающих звёзд. Каждый следующий день, протекающий за ржавой калиткой «Буревестника», ощущался также пусто, как и это ночное прибрежье, и всегда давался Даше все тягостнее и сложнее. А все потому, что уже который по счёту летний вечер она не могла ощущать во рту пагубного ядовитого привкуса, который неоднократно оставляет за собой тлеющая всякий раз сигарета. Сейчас, когда её старый друг, Сашка Беклемишев, знакомый Дашке уже не первую смену в этом пионерском лагере, натянул на свою точëную шею красный галстук, который, если честно, его совсем не красил, в жизни девушки больше не было тех частых моментов, когда приятель осторожно передавал ей трубочки, набитые табаком, на ветхом крыльце корпуса, едва ли освещенном заходящим солнцем. Девчонка знала, как теперь, с покидающим небеса дневным светом, менялся и Саша. А значит, с этого момента её единственным утешением было уютное одиночество у волнующейся воды, где она могла спокойно привести разбросанные и накопившиеся мысли за всё время в лагере в строгий порядок. Ненадолго погрузившись в тот клубок, состоящий из собственных домыслов, Даша резко отвлеклась из-за звучания негромких легких шагов, что доносились до неё откуда-то позади, будто нарочито неспешно приближаясь, судя по всему, именно в её сторону. Подобное заставило девушку немного поднапрячься. — О чем задумалась, Тарасова? — спустя мгновение над головой раздался бархатный тихий голос, в котором одновременно можно было уловить ровно как и лёгкую насмешку, так и мимолётный интерес. Чужое, самую малость робкое дыхание, ощущавшееся каждой клеткой её оголённой шеи, плавно переместилось в левую от Дашки сторону. Темноволосый вожатый аккуратно присел рядом с ней. Он уставился томным взглядом вперёд, куда-то в пустоту, разделяя созерцание хмурых горизонтов вместе с девушкой. — О всяком… Навалилось, — она ответила с тяжёлым вздохом, направляя свои усталые глаза на устроившегося юношу возле себя. Было заметно, что погода сегодняшним днем сменялась так же резко, как и её собственное настроение — после короткой реплики, произнесённой глухим девичьим голосом, в холодном воздухе будто бы потонули струи горячего пара. В ответ на брошенные слова последовало лишь озадаченное молчание, и Даша медленно перевела свой изучающий взгляд на высокую фигуру Максима Буравцева, особое внимание уделив созерцанию груди, прикрытой полотном белой ткани из хлопка. Неужели, и впрямь движется? Её расслабленная рука неспешно потянулась к задумчивому парню. Тыльная сторона костлявой ладони едва ощутимо коснулась левой части широкого торса, но этого сполна хватило, чтобы понять. — Сердце бьется, — утвердительно протянула девушка, не до конца осознавая всю реальность происходящего. — Я думала, что у вас… подобное невозможно… Не поднимая взора светлых глаз, Максим растянул уголки бескровных губ в лёгкой полуулыбке. Просверливая взглядом холодную землю ещё долгих пару секунд, юноша вдруг спрятал свои худые ладони в глубоких карманах тёмно-синих идеально выглаженных брюк, будто бы делая подобное действо с целью найти в них что-то. — …Будешь? — с довольным лицом вытащив свои руки обратно, Буравцев с осторожностью повернулся к заинтересованной девушке, тем самым располагая к себе этаким простым жестом. Поднеся свою сомкнутую бледную ладонь на уровень её подкосившихся коленок, он осторожно раскрыл ту, предоставляя взгляду две вредные трубочки, которые успели стать родными глазу Даши. — Буду, — прошептав, ответила Тарасова, пытаясь скрыть нахлынувшее на неё удивление. В затуманенной голове проносились сотни вопросов касаемо того, откуда у такого правильного до скрипа в зубах вожатого вдруг могли взяться сигареты, но ответов на них у неё не было. Дрожащей кистью она аккуратно забрала одну длинную сигару с ухоженной ладони того, кто терпеливо сидел напротив, едва-едва при этом дотронувшись собственными теплыми подушечками пальцев о чужую ледяную кожу. Дашка крепко зажала косяк между тонкими пальцами, ожидая огня. Из всё того же бездонного кармана мужских брюк юноша достал потрепанную жизнью зажигалку. Его сигарета робко оказалась между средним и указательным пальцем, и он мягко поднес пламя сначала к своей сигарете, а потом и к косяку такой беззащитной в этот момент русоволосой девушки, что сидела рядышком. И стоит только едкому дыму вновь раствориться в прохладном воздухе, дать мерзкой горечи появиться на шершавом языке, а иссохшему горлу позволить издать секундный глухой кашель, как все вокруг моментально встаёт на свои места.