Хоуптаун

Как много мы слышали о коварстве индейцев. В коварстве, в нарушении

обещаний, во вранье, воровстве, убийстве беззащитных женщин

и детей и во всех остальных проявлениях бесчеловечности,

которые только существуют на свете, индейцы — просто

дилетанты по сравнению с «благородным белым человеком».

— Бриттон Дейвис, лейтенант армии США

***

      Черт бы побрал хренову Оклахому.       Последнюю пару недель я как проклятый херачил сюда через весь юг, останавливаясь, только чтобы прикорнуть, отлить или пожрать безвкусные консервы. Сама-то территория была неплохой, просто я был чертовски зол на весь мир как какой-то разъяренный шайенн. Жутко болела задница от нескольких дней, проведенных в седле да на голой земле. Возможно, из-за этого я так бесился.       Когда же я слазил с коня, чтобы тот немного передохнул от моей туши, а я мог размяться, мне натирали новые сапоги. Видимо, тот бедняга, с чьего трупа я их снял, еще не успел их разносить. Зараза.       Погода была премерзкая. Лето в этом году началось рано — я с трудом скрывался от солнца, соленый пот заливал в глаза, а разило от меня не лучше, чем от половой тряпки. А по ночам все еще было холодно, и я стучал зубами под кустами, с головой завернувшись в пыльник и попону, и чуть ли не молился Господу Богу, чтобы в часы ослабшей бдительности меня не достали охотники за головами или кто похуже.       Честно признаться, бегство от закона мне знатно поднадоело. Я даже подумывал сдаться от усталости, пока не заступил на территорию Оклахомы, родной Оклахомы, в которой меня не было с позапрошлого десятилетия, а потому набедокурить здесь я еще не успел и мог оставаться на малой родине сколько хотел.       Когда подкрадывающиеся тридцать лет стали слишком заметными, чтобы игнорировать их неуемное приближение, я вдруг осознал, что не могу больше жить привычной мне жизнью. Последние пятнадцать лет я скитался по югу этой великой, чтоб ее, страны, и медленно становился самим собой. И с каждым годом я все отчетливее понимал, как беспечно просрал это время.       Все мое имущество, нажитое к этому времени непосильным трудом, умещалось в седельные сумки моего коня. Револьвер и потрепанный стетсон — вот все мое наследство. Пока другие отпрыски обеспеченных ублюдков кичились состоянием и размером земельных участков, все, что я получил от отца — характер. И за это я обязан ему всем.       Со скоростью самого новейшего паровоза на меня неслась индустриализация. Которая грозилась безжалостно смести весь мой опыт и погрести его под завалами строительного мусора. Не за горами времена, когда Фронтир объявят полностью освоенным и покоренным. И что останется делать неприкаянному беззаконнику в мире, где цивилизация то и дело наступает ему на пятки?       Время спокойной жизни прошло. Такие люди, как я, больше не могли выживать в мире, где им не место, где все настроено против них. А потому мне пришлось срочно пересматривать свои взгляды на жизнь.       Мой чертовски гениальный план состоял в том, чтобы напоследок как следует оторваться от души: с грохотом пересечь всю страну от Калифорнии до Нью-Йорка и по пути сделаться из никчемного фермерского сынка и отпетого преступника предприимчивым и состоятельным молодым человеком. Любыми способами. Это же Америка — тут всегда можно из отъявленного ублюдка сделаться порядочным гадом. Впрочем, ни тем, ни другим я себя не считал.       Я уже оставил позади себя Калифорнию, в которой раздобыл свой начальный капитал в виде парочки золотых самородков у прикорнувших на солнце старателей, Аризону и Нью-Мексико, по которым прокатился не так громко и успешно, но вполне неплохо. И Техас, жаркий Техас, где я достал самого лучшего в моей жизни коня. Хотел бы я еще заглянуть на юго-восток: там, говорят, до сих пор вполне неплохо живут бывшие рабовладельцы, но я не был уверен, что такими темпами смогу добраться живым хотя бы до устья Канейдиан-Ривер. Впрочем, судьба мне благоволила: я смог пересечь Оклахому и добраться до преддверий Индейской территории без всяких приключений, не считая мелкой стычки с беглыми оборзевшими латиносами.       Поразмыслив, что здесь мне опасаться нечего и ступлю я на земли Арканзаса уже завтра, я стал подумывать о ночлеге. Хотелось бы найти какое-нибудь поселение, чтобы пополнить запасы и, возможно, список преступлений, но это уже после, наутро, после отдыха. Как назло до самого позднего вечера по дороге мне ничего не попадалось.       Когда на дорогу опустилась вязкая синяя ночь и я уже совсем отчаялся и смирился с мыслью, что буду завтракать подстреленными следующим утром зайцами, если вообще повезет, из-за поросшего соснами холма приветливо выглянул светящийся городок. Чем дальше на восток — тем цивилизованнее даже самая глушь, вздохнул я.       Я не узнавал это место. Не то чтобы я шибко разбирался в географии, но, будучи мелким засранцем, я частенько ездил с папашей на разваливающейся телеге в поездки по близлежащим поселениям — наша ферма была неподалеку, так что я знал местность к востоку от Центральных Равнин как свои пять пальцев.       В любом случае, маленькое незнакомое поселение было лучшим местом для меня, чтобы перевести наконец дух. В крупных городах мне все еще было слишком опасно показываться. Да и ближайшие сотни миль на пути не было никаких крупных городов.       На въезде красовалась новехонькая вывеска с гордым названием сего зажопинска «Хоуптаун». Наскоро сколоченные халупы и бескрайние дороги дерма — вот уж действительно город сраных надежд. Под стать его никчемным жителям — радостным полудуркам, надеющихся что-то урвать от жизни.       Безумно хотелось пожрать что-то, кроме фасоли, и завалиться спать хоть бы на деревянную лавку, а не на холодную землю, но куда сильнее всего этого — помыться. От меня несло хуже, чем от коня, башка чесалась, как у шелудивой псины, а чертова борода уже сидела в печенках. Я уже не говорю о том, что вся моя одежда стала цвета припыленного дерьма.       Фляги опустели еще пару дней назад, так что первым делом, заступив городскую — если эту дыру можно было так гордо назвать — черту, я повел коня в салун.       У дверей салуна толпились черные и шлюхи. Первые надеялись на жалкую подачку, вторые — были готовы ради нее хоть что-то сделать. Ни те, ни другие не вызывали у меня жалости. Первые были попросту противны мне одним своим существованием, вторые — тем, кем они стали. Все люди так или иначе вызывали у меня раздражение, но эти никчемные паразиты — сильнее всего. Я с трудом держался, чтобы не свернуть нахер отсюда, пока не подцепил от них какую-нибудь гадость.       Но я никак не выказывал своего пренебрежения, спокойно спешился, не смотрел в ответ на откровенно пялящихся на меня животных, привязал коня. Ровно до тех пор, пока один ниггер не решил воспользоваться моим мнимым равнодушием и не попытался просунуть руку мне в карман. Прекрасно, я ведь так не хотел устраивать сцен.       Его тупые мозги брызнули на лицо его дружка еще раньше, чем ниггер успел до меня дотронуться. Девки пронзительно завизжали, остальные черные трусы разбежались по углам, прикрываясь шлюхами, как какие-то крысы. Мерзкие обезьяны — хоть бы приняли последствия своих грязных делишек, но нет же, ускакали, сверкая розовыми пятками через дырявые ботинки.       Из салуна даже выскочила пара мужиков посмотреть, что стряслось, но увидев меня и остывающий труп черножопого под ногами, плюнули. Рабство отменили более четверти века назад, но на юге на ниггеров всем по-прежнему было плевать. Меня трудно назвать верующим, но слава Богу, хоть где-то люди еще не сошли с ума.       Я невозмутимо прошел за ними в салун, скрипнув створками двери, будто ничего и не случилось. Разве что, перешагивая через ублюдка, я замарал сапоги. Пусть лежит, где этому говножую самое место — в куче конского дерьма и чьей-то рвоты. Никогда терпеть не мог эти толсторотые наглые рожи.       Бурбон. За стойкой в салуне бармен молча налил мне стопку, решив не пререкаться. На самом деле, простой чистой воды мне хотелось куда сильнее, но под напором пары десятков выпученных то ли от удивления, то ли от ужаса глаз, мне пришлось держать лицо и немного напиться. Благо, постоялый двор был через дорогу, так что дальше меня ждал полноценный и заслуженный отдых.       По земле от самых ступеней салуна тянулся кровавый след: дохлого ниггера отволокли с глаз долой, чтобы не распугивал народ своей размозженой башкой. Зря. Я бы бросил его посреди дороги в назидание другим и оставил гнить и разлагаться, пока его смердящие останки не склюют вороны или не сожрут ночью койоты. Вот что бывает с теми, кто переходит мне дорогу.       За стойкой на постоялом дворе стояла еще совсем молоденькая девчушка, видимо, дочь владельца. И, черт возьми, она была милашкой, поразительно отличаясь от тех женщин, что мне уже довелось встретить здесь. Не будь я таким уставшим, обязательно занялся бы ей, хотя бы ради веселья.       Но пока я только сухо попросил комнату на одну ночь, бросил ей помятую купюру из нагрудного кармана — это было единственным, что я смог произнести. Я не разговаривал с людьми Бог знает сколько, пожалуй, с тех самых пор, как покинул Техас, и мой голос зазвучал так непривычно для собственных ушей, что лучше бы я продолжил молчать до самой смерти.       Девчушка тоненьким голосочком спросила мое имя, что я даже не сразу расслышал ее вопроса. Потом прибавила, извиняясь и пряча глазки в пол, что какой-то местный самый главный господин, то ли мэр, то ли еще какая шишка, требует обязательно записывать всех постояльцев.       Я небрежно назвал первое пришедшее на ум имя, нетерпеливо стуча пальцами по доске. Я слишком устал, чтобы вдумываться в то, что она там лепетала себе под нос и кем именно был тот важный придурок, — все мои мысли были заняты предвкушением горячей ванны и мягкой кровати.       Девчушка кивнула, старательно выводя на листке округлые буквы, а потом начала что-то мямлить, заикаясь и пряча взгляд. Я проигнорировал ее — к черту мне хотелось слушать ее лепет — и лишь сказал поскорее приготовить ванную, а сам пошел к коню.       Безымянное животное преданно ждало меня там же, где я его и оставил: после стычки с ниггером никто не посмел тронуть мою собственность, а этот ушастый лопух так привязался ко мне, что ни за что бы не сдвинулся с места, хоть волоком его тащи. Как и я к нему. Он был единственной скотиной на всем свете, о которой я был готов заботиться. Даже за себя я так не переживал, как за него.       Мы встретились с ним совсем недавно: я выкрал его прямо из-под носа зазевавшихся перегонщиков в Техасе. Это был непокорный чало-голубой фокстроттер, и до нашей встречи эта злобная зверюга не покорялась никому. Я долго приглядывался к нему, убеждаясь в своем выборе, потом выслеживал и изучал повадки животного, пытался понять его. И только мне конь позволил спокойно вывести себя под покровом ночи на волю. Я мог бы выручить за него неплохую сумму, но решил оставить жеребца себе: это мой трофей на память о знойном Техасе. И мой единственный друг.       В конюшне я расседлал, вдоволь напоил и накормил коня, почесывая того за ушами, пока он аппетитно хрустел сеном. Я даже сберег для него пару овсяных печений — его любимое лакомство, пускай у меня самого фасоль уже лезла из ушей. Время, пока готовилась ванна, показалось мне вечностью, но бухаться в чистую постель в одежде, которую я не снимал с себя несколько недель, казалось мне сомнительной идеей, так что я мучительно ждал.       Когда же все было готово, я наконец смог с облегчением выдохнуть, оказавшись в одиночестве в темной теплой комнате, предвкушая горячую ванну и крепкий сон, но не успел я и джинсов снять, как в комнату ворвалась та же девчушка и, запинаясь, протараторила, что какой-то ссаный придурок хочет меня видеть. Она дрожала и глядела куда угодно, но не на меня — а я ведь даже еще не разделся.       Я уже начинал раздражаться. Когда после уточнения, что этот гад, который был самым крутым гадом во всей этой глуши, хочет видеть меня именно сейчас, в глубокой ночи, а не утром, я не на шутку разозлился. Я преодолел столько миль не ради того, чтобы трепаться с каким-то зажравшимся хреном, возомнившим себя пупом земли.       Стоило мне выйти на улицу, как сзади на меня налетела пара громил, цепко схвативших и заломивших мне руки за спину, что я и слова ругательного произнести не успел. Подумать только, что я уже успел натворить? Неужели это все из-за какого-то мерзкого ниггера? Сказали бы мне спасибо за то, что избавил их паршивый городок от паразита.       Они потащили меня по главной улице через весь городок, будто бы позорно вели на плаху. Из окон домишек на меня глазели десятки любопытных рож, мужики, собравшиеся у стен салуна чему-то ухмылялись, жуя резинку, прячущиеся за углами черножопые макаки потирали лапы, как мухи, облизывающиеся на дерьмо, дети показывали пальцем и смеялись. Вот же все ублюдки, я был здесь меньше часа, а мне еще никогда так не хотелось стереть к чертям собачьим целый город.       Меня приволокли к самому респектабельному дому в этой дыре — большому двухэтажному коттеджу, стоящему как бы в отдалении от всего основного поселения. Резиденция какой-то местной важной шишки, подумал я.       Только внутри помещения меня наконец отпустили, и я прекрасно понял, почему. По углам стояло еще несколько двухметровых бугаев, которые могли бы в случае чего переломать мне все кости до единой. В центре комнаты стоял широкий стол, за которым восседал обрюзгший лысеющий старик, нацепивший себе на лоснящуюся морду мелкие очки.       Он с такой приторной радушностью поприветствовал меня в Хоуптауне, что аж скулы свело. Потом выразил неискреннюю надежду, что мне пришелся по вкусу этот захолустный городок и я задержусь тут наподольше. Хрена с два. Старик представился — мэр Хоуптауна, его учредитель и главный спонсор — словом, городишко существует только по его воле и только благодаря ему одному.       Потом Старик назвал меня по имени, и что-то показалось мне в этом таким неправильным и будто бы угрожающим. Меня никто никогда не звал по имени. С гадливой ухмылочкой он спросил, не интересно ли мне, зачем меня выволокли посреди ночи на улицу, да еще и так внезапно и грубо, а потом без тени раскаяния извинился за своих ребят, они туповаты и резковаты, но такие-то и нужны для безукоризненного исполнения приказов.       Как я и думал: тупорылые скоты действовали по указке такого же безмозглого выродка с властью и деньгами, заигравшегося в президента, а потому считающего, что он может распоряжаться другими в свое удовольствие. С каждой секундой он бесил меня все сильнее.       Пока я раздумывал, чем бы лучше ударить того по лицу, чтобы выбить побольше зубов и, если повезет, сломать толстый нос, Старик продолжил. Сказал, что я задолжал ему хренову тысячу долларов.