Глава 11. Стеллаж из Икеи
15 апреля 2026 г., 11:20
Неделя после того, как последняя коробка перекочевала из бывшей квартиры в её студию, пролетела как один долгий, сумеречный день. Настя жила в ритме «работа-сон-работа», почти не выглядывая на улицу. Снег за окном всё валил и валил, превращая Москву в декорацию к сказке, в которую она пока не была готова поверить. Город утонул в белом пуху, машины во дворах превратились в сугробы с антеннами, а дворники лениво переругивались, расчищая тротуары. Где-то вдали гудели редкие машины, прохожие кутались в шарфы до самых глаз, и даже вечно спешащая Москва будто притихла, укрытая снежным одеялом.
В студии было холодно — батареи грели еле-еле, старая проводка не справлялась с обогревателями. Настя ходила в двух свитерах и шерстяных носках, периодически согревая ладони о кружку с чаем. Но ей нравилась эта лёгкая, бодрящая прохлада. Она не давала расслабляться, заставляла держаться в тонусе. К тому же, так отчётливее чувствовалось тепло, когда вечером приезжал Дима.
Она просыпалась теперь не по будильнику, а по внутреннему ощущению приближающегося вечера. Днём работала, пила кофе, смотрела на снег, и где-то внутри, как тиканье часов, отсчитывалось время до восьми. К семи она начинала поглядывать на дверь, к половине восьмого — прислушиваться к шагам в коридоре, а ровно в восемь, когда раздавался звонок, у неё внутри что-то подпрыгивало и замирало.
Дима появлялся каждый вечер. Ровно в восемь, как по расписанию, которое они ни разу не обсуждали, но которое установилось само собой. Сначала она ждала этого момента с лёгкой тревогой — привычка быть одной, никого не впускать, давала о себе знать. Но уже через несколько дней тревога сменилась предвкушением, а предвкушение — тихой, спокойной радостью, которую она боялась признать даже себе.
Он привозил еду — не фастфуд, а нормальную, домашнюю. То суп в термосе, горячий, согревающий изнутри, с крупными кусками курицы и зеленью, которая распускалась в бульоне, как маленькие водоросли. То запечённую курицу с овощами в контейнерах, пахнущую розмарином и чесноком, с хрустящей корочкой и соком, пропитавшим картошку. То просто свежие круассаны из маленькой пекарни на Патриках — слоистые, с миндальными лепестками, ещё тёплые, от которых расходился умопомрачительный запах сдобы и ванили — и хороший кофе в зёрнах, который он молол прямо у неё на кухне, заполняя студию ароматом, от которого кружилась голова.
Он молча сидел рядом, пока она ретушировала, листая что-то в телефоне или читая сценарии новых подкастов, делая пометки в блокноте. Иногда, поднимая глаза от монитора, она ловила его взгляд — долгий, тёплый, изучающий. Он смотрел на неё не так, как в первые недели их знакомства. Тогда в его взгляде было любопытство, смешанное с восхищением, и лёгкий, дразнящий огонёк охотника. Сейчас этот огонёк никуда не делся, но к нему примешалось что-то ещё. Что-то, чему Настя боялась давать название.
Он мог смотреть на неё минуту, две, забыв про телефон, про сценарии, про всё на свете. Просто смотреть, как она морщит нос, когда что-то не получается в Фотошопе, как закусывает губу в задумчивости, как поправляет выбившуюся прядь волос, как откидывается на спинку стула и потягивается, хрустя позвонками. И в этом взгляде было столько тепла, что ей казалось — снег за окном должен был таять, не долетая до земли.
Иногда он подходил сзади, массировал затекшие плечи, и от его тёплых, сильных пальцев напряжение уходило, рассыпалось, оставляя после себя только приятную, томную слабость. Его ладони спускались по её рукам, сжимали локти, большие пальцы выписывали круги на шее, у основания черепа, там, где скапливалась вся усталость долгого дня. Она закрывала глаза и откидывалась назад, утыкаясь затылком ему в грудь, чувствуя, как ровно и сильно бьётся его сердце.
— Ты как? — спрашивал он тихо, почти в самое ухо.
— Хорошо, — выдыхала она. И это было правдой.
Он не лез с разговорами, не требовал внимания, не задавал вопросов о прошлом. Просто был. Тихой, тёплой константой в её новом, хрупком мире. А по ночам, когда они лежали в темноте, переплетённые, уставшие, счастливые, он целовал её так, будто пытался запомнить каждую клеточку её кожи на вкус. Медленно, глубоко, с какой-то новой, пугающей нежностью. Его губы скользили по её ключицам, по плечам, по внутренней стороне локтя, по животу, и каждое прикосновение отзывалось внутри чем-то большим, чем просто физическое удовольствие. Чем-то, от чего хотелось плакать и смеяться одновременно.
В пятницу вечером, когда он уже ушёл, а Настя допивала остывший чай в темноте, глядя на заснеженный двор, она поймала себя на мысли, что скучает. Прямо сейчас. Через пятнадцать минут после его ухода. Она представила, как он садится в машину, заводит двигатель, выезжает со двора, как фары выхватывают из темноты сугробы, как он едет по ночной Москве, слушая музыку, и, возможно, думает о ней. И от этого внутри становилось тепло и пусто одновременно.
Это было так непривычно — скучать по кому-то, ждать, хотеть видеть, — что она даже испугалась. Но испуг был каким-то светлым, не леденящим, как раньше, а скорее щекочущим, как перед прыжком в воду.
«Привыкаешь, девочка», — сказала она себе и улыбнулась в темноту.
***
Субботнее утро разбудило её не солнце — его в декабре не бывает, — а настойчивая вибрация телефона. Настя, не открывая глаз, нашарила его на тумбочке, чуть не скинув на пол пустую кружку, и поднесла к уху. — Алло? — голос был хриплым со сна, волосы растрепались, на щеке отпечаталась складка от подушки. — Насть, привет. Это... Саша. Она села на кровати мгновенно, будто подброшенная пружиной. Сон слетел, сердце сделало кульбит и замерло, но не от страха или тоски. Скорее, от настороженности, от старого рефлекса. — Слушаю. — Я понимаю, что мы всё решили, что разъехались и вообще, — голос его звучал неуверенно, с какими-то виноватыми нотками, которых раньше не было, — но там, в квартире, остался стеллаж из спальни. Тот, белый, из Икеи, помнишь? Он мне нужен. Я переезжаю в меньшую квартиру, и там без него никак. Ты не могла бы приехать и забрать оттуда свои вещи? Я бы тогда его разобрал и вывез. Она выдохнула. Всего лишь стеллаж. Не попытка вернуться, не очередная сцена. Обычный, бытовой вопрос. — Хорошо, Саш. Я сегодня приеду. Во сколько тебе удобно? — Да хоть в любое, — он помялся. — Я, наверное, ключи оставлю под ковриком. Чтобы тебе не... не видеть меня. Если хочешь. Она удивилась этой неожиданной деликатности. — Спасибо. Так правда будет проще. — Ладно. Тогда... удачи. — И тебе. Она отключилась и посидела минуту, глядя в стену, на которой висела её собственная фотография — чёрно-белый портрет девушки в тумане, сделанный года три назад. Странно. Бывший муж звонит, чтобы договориться о мебели, и голос у него почти человеческий. А она чувствует не боль, не злость, не обиду — только лёгкое, почти профессиональное любопытство. Она решительно встала и пошла в душ. Дима приехал через час, и она уже ждала его у подъезда, попивая кофе из термокружки и пританцовывая на месте от мороза. Дышала паром в воротник, топала ногами в уггах и чувствовала себя почти счастливой. Снег падал ей на ресницы, таял, стекал по щекам, и она не вытирала его. — Ты чего такая хмурая? — спросил он, выбираясь из машины и целуя её в висок. — Или это не хмурая, а задумчивая? Я ещё не научился различать твои оттенки. — Стеллаж едем спасать, — усмехнулась она, утыкаясь носом в его шарф, пахнущий деревом и морозом. — Саша позвонил. Сказал, что хочет его забрать, но там на полках моя техника. Нужно разобрать завалы семи лет. Дима присвистнул. — Семь лет? Это не разобрать, это археологические раскопки. Там, наверное, можно найти останки динозавров или хотя бы плёнку «Кодак» двухтысячного года. Поехали, Крупская, будем проводить инвентаризацию. Он открыл перед ней дверь машины, и Настя нырнула в тёплый салон, пахнущий кожей, кофе и им — тем самым запахом, который стал для неё синонимом безопасности. Она сняла варежки, потёрла замёрзшие ладони, и он, не глядя, взял её руку в свою, согревая.***
Квартира встретила их запахом пыли, табака и запустения. В прихожей стояли пустые бутылки, сложенные в углу, на вешалке висело только одно пальто, обувь валялась как попало. В гостиной на столе — гора немытой посуды, пепельница, полная окурков, ноутбук в пыли. Дима огляделся, но ничего не сказал. Только крепче сжал её руку. Саша, к счастью, не появился — сдержал слово, оставил ключи под ковриком. Настя вздохнула с облегчением. Встречаться с ним снова, видеть его глаза, полные той пустоты, не было ни сил, ни желания. Она уже закрыла эту дверь. Стеллаж в спальне действительно был забит до отказа. Объективы в мягких чехлах, запасные тушки фотоаппаратов в пыльных кофрах, студийные аксессуары, коробки с картами памяти, старые вспышки, фоны в тубусах, штативы в разобранном виде, мешки с софтбоксами, пульты, провода, переходники, зарядные устройства, батарейные блоки. Казалось, здесь хранилось всё, что она когда-либо покупала за всю свою карьеру. — Ничего себе у тебя арсенал, — Дима взял в руки старый «Зенит», покрытый пылью, покрутил его. — Это ещё работает? Или уже музейный экспонат? — Должно работать. Дедушкин. Я с ним начинала, ещё в школе, — она взяла камеру в руки, провела пальцем по потёртому корпусу. — Надо будет как-нибудь проверить. Может, даже снять что-то на плёнку. Для души. Он посмотрел на неё долгим взглядом, в котором мелькнуло что-то новое — уважение, смешанное с нежностью. — Ты вообще удивительная. Хранишь такие вещи. — Это не вещи, это память, — ответила она просто. — Дедушка был лётчиком, но фотографию любил безумно. Говорил, что небо и кадр — это одно и то же. Попытка остановить мгновение. — Твои работы, — сказал он вдруг, — они такие же. Останавливают мгновение. Но не застывшее, а живое. Я смотрел твоё портфолио. Там каждая фотография — история. Не просто лицо, не просто свет. А целая жизнь, застывшая в щелчке. Она смутилась. Комплименты она слышала часто, но в его словах не было дежурной лести. — Спасибо, — тихо сказала она. Они работали молча, но слаженно. Дима подавал коробки с верхних полок, куда она не доставала, она упаковывала технику в пузырчатую плёнку, аккуратно, перевязывала скотчем, подписывала маркером: «Объективы. ХРУПКОЕ», «Вспышки», «Кабели», «Фоны», «Дедушкино». Иногда он находил что-то забавное — старый плёночный «мыльницу», которую она купила в студенчестве, или блокнот с записями первых заказов. Тогда они останавливались, рассматривали, смеялись. Он расспрашивал, она рассказывала. И в этих рассказах открывалась та Настя, которую он ещё не знал — молодая, неуверенная, но уже упрямая. Через три часа спальня превратилась в склад, а стеллаж опустел. Коробки громоздились в коридоре, образуя причудливый лабиринт. Настя оглядела это хозяйство и только сейчас поняла масштаб. — Ни фига себе, — выдохнула она, вытирая пот со лба. — Я даже не представляла, что у меня столько. — А ты никогда не проводила ревизию, — резонно заметил Дима. — Семь лет копила, забывала, покупала новое. — Теперь это надо перевезти ко мне, — Настя задумчиво почесала нос. — Но в студии места не так много. Придётся что-то продавать. — Не торопись, — сказал он. — Сначала разбери, пойми, что реально нужно. Потом решишь. — Ты прав, — кивнула она. — Как всегда. — Я не всегда прав, — усмехнулся Дима. — Просто иногда мне везёт с догадками. Они вышли на лестничную клетку, и Настя в последний раз обернулась на дверь. Старая, обитая дерматином, с номером «47» на металлической табличке. За этой дверью осталось столько всего: ссоры, примирения, попытки быть счастливыми, долгие разговоры на кухне, его молчание, её крики, совместные завтраки и раздельные ужины. Год жизни. Щелчок замка прозвучал как финальный аккорд. Она больше никогда сюда не вернётся. — Ты как? — тихо спросил Дима в лифте, беря её за руку. — Свободна, — ответила она, и впервые эти слова прозвучали не как констатация факта, а как утверждение. Лифт поехал вниз, и она смотрела на мелькающие цифры этажей, чувствуя, как с каждым метром прошлое отпускает её. А он всё держал её за руку. На первом этаже, когда двери лифта открылись, она вдруг остановилась, повернулась к нему и поцеловала сама. Впервые. Не он её, а она его. Коротко, но так, что он замер. — Спасибо, — сказала она. — За то, что был сегодня. Он улыбнулся. — Всегда пожалуйста.***
Вечером, оставшись одна, Настя рухнула в кресло у окна. Тело гудело от усталости, мышцы ныли, но в голове было подозрительно пусто и светло. Она сидела, закутавшись в плед, пила горячий чай с мёдом и смотрела, как за окном кружатся снежинки. Мысли текли медленно, лениво. Она думала о Диме, о том, как естественно он вошёл в её жизнь, как легко заполнил ту пустоту, что осталась после развода. Не заполнил, нет — скорее, предложил себя в качестве соседа по этой пустоте. О том, как он смотрел на неё сегодня. О том, как его рука сжимала её ладонь в лифте. О том, как он улыбнулся, когда она поцеловала его сама. И от этой мысли ей становилось одновременно тепло и страшно. Тепло — потому что с ним хорошо. Страшно — потому что она не знала, как это называется, и боялась спугнуть. О деньгах, о долге, который висел над ней. 3,7 миллиона. Цифра, которая не давала спать по ночам. Надо работать. Много работать. Она вздохнула, допила чай, поставила кружку на подоконник и потянулась к ноутбуку. Экран загорелся, осветив её уставшее лицо. В отражении на тёмном стекле она увидела себя — растрёпанную, бледную, с тёмными кругами под глазами, но с каким-то новым выражением. Не загнанным, не испуганным, а решительным. Она открыла калькулятор. 3 700 000 рублей. Половина квартиры, которую нужно отдать Саше. Она уже отдала свои сбережения — почти всё, что накопила за годы работы. Остался кредит в банке и эта сумма. Она начала считать. Если брать по 5 проектов в месяц, работать без выходных, экономить на всём — получится закрыть долг за 8-9 месяцев. Если повезёт с крупными заказами — за полгода. Если нет — год. Год жизни на износ. Съемки, ретушь, снова съемки. Без выходных, без отпусков. Без возможности просто сидеть вечерами с Димой и смотреть на снег. Она открыла таблицу и начала составлять план. **Январь:** · 5 частных портретных съемок (средний чек 25 000) — 125 000 · 2 рекламных проекта (ювелирка + бренд одежды) — по 100 000 = 200 000 · 1 корпоратив (команда стартапа) — 80 000 · Ретушь для сторонних заказчиков (40 кадров × 1500) — 60 000 · **Итого:** ~465 000 **Февраль:** · Валентинов день — LOVE STORY съемки (повышенный спрос) — 6 съемок по 30 000 = 180 000 · Предметка для косметического бренда — 120 000 · Съемка мероприятия (премия «Сноб») — 70 000 · Ретушь — 50 000 · **Итого:** ~420 000 **Март:** · 4 частных съемки — 100 000 · Реклама для интерьерного журнала — 90 000 · Съемка команды IT-компании — 85 000 · Ретушь архива для дизайнера — 70 000 · **Итого:** ~345 000 Она листала календарь, помечая даты, искала окна для новых проектов. Находила контакты крупных рекламных агентств, составляла письма с ссылками на портфолио. Писала старым клиентам с предложением «предновогодних скидок». Постила в соцсетях анонс. Пальцы летали по клавиатуре, глаза бегали по строчкам. Она чувствовала себя генералом, планирующим военную кампанию. 3,7 миллиона — главная цель. К концу часа перед ней лежал подробный план на 9 месяцев, расписанный по неделям. С датами, суммами, контактами, пометками «срочно», «важно», «премиум». С запасными вариантами на случай форс-мажора. 3,7 миллиона. 9 месяцев. 270 дней работы без выходных. Она посмотрела на этот план, и внутри что-то сжалось. Не от страха — от усталости, которая ещё даже не началась. — Ты издеваешься, — прошептала она в пустоту. — Девять месяцев. Это же полжизни. Она откинулась на спинку кресла, закрыла глаза. И вдруг, сквозь усталость, пробилась мысль о Диме. О его руках, о его голосе, о его предложении. Она открыла глаза и посмотрела на телефон. Хотелось написать ему. Но она сдержалась. Не сейчас.***
Дима вернулся через час с пакетом продуктов и застал её сидящей в кресле с ноутбуком. Она даже не заметила, как он вошёл. Он стоял в дверях и смотрел на неё — сосредоточенную, с нахмуренными бровями, с пальцами, застывшими над клавиатурой. В груди у него что-то ёкнуло. Он уже не мог представить свои вечера без неё. — Ты чего такая серьёзная? — спросил он, ставя пакет на стол и целуя её в макушку. Он заглянул через плечо и замер. На экране была развёрнута огромная таблица: месяцы, недели, проекты, суммы, дедлайны. Внизу, жирным шрифтом, краснела цель: **3 700 000 ₽ до 1 октября**. — Ничего себе, — протянул он. — Тут работы на год. — На девять месяцев, — поправила она. — Если повезёт. Он молчал, глядя на экран. Потом перевёл взгляд на неё — уставшую, но решительную, с тёмными кругами под глазами и упрямо сжатыми губами. В груди у него что-то перевернулось. Не жалость — она бы возненавидела жалость. Не восхищение — оно было и раньше. А что-то более глубокое. Желание защитить. Желание быть рядом. Он вдруг понял, что смотрит на неё уже не как на женщину, с которой у них отличный секс. Не как на интересного собеседника. А как на ту, без которой он уже не представляет свои вечера. — Насть, — сказал он тихо. — М? — Давай я помогу. Она подняла на него глаза. В них было удивление и лёгкая настороженность. — В смысле? — В прямом. Давай я закрою часть долга. Или полностью. Сколько там останется после того, что ты перевела? Она замерла. Откуда он знает про перевод? Потом вспомнила — вчера вечером он мельком увидел цифру в приложении банка. Не спросил тогда, но запомнил. — Дима, это три с половиной миллиона, — сказала она медленно. — Это не те деньги, которые просто так предлагают. — А я и не просто так, — он улыбнулся, но в глазах была серьёзность. — Считай это инвестицией. — Инвестицией во что? — В приоритетность выбора моих проектов, — он наклонился и поцеловал её в макушку. — Ты же теперь будешь знаменитым фотографом. Я хочу, чтобы, когда у меня возникнет безумная идея, ты не говорила «нет, потому что должна пахать на долги», а говорила «да, потому что хочу». Это инвестиция в твоё время. В твой выбор. В нас, если хочешь. Последние слова повисли в воздухе. «В нас». Он сказал это почти casually, но она услышала. Она молчала. Внутри всё переворачивалось. С одной стороны — гордость, привычка всё делать самой. С другой — девять месяцев жизни, которые можно прожить иначе. Не на износ, а в удовольствие. С ним. Она смотрела на него и видела, что он не шутит. — Я подумаю, — сказала она наконец. — Обещаю. Он кивнул, развернул её вместе со стулом к себе и поцеловал — долго, глубоко, так, что мысли о деньгах и долгах растворились. В этом поцелуе было что-то новое — обещание, надежда. — А теперь ешь круассаны, — сказал он, отрываясь. — У тебя ещё девять месяцев пахать, силы нужны. Она рассмеялась и ткнула его кулаком в плечо. — Спасибо. — Пожалуйста. *** Ночью, когда Дима уснул, Настя долго лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Рядом, на тумбочке, тихо светился экраном его телефон — пришли какие-то сообщения. Она смотрела на его профиль, освещённый слабым светом уличных фонарей, на расслабленные черты лица, на руку, которую он даже во сне не убирал с её талии, и думала. Думала о том, что это уже давно не просто «секс по дружбе». О том, что он смотрит на неё так, будто она — самое ценное в его жизни. О том, что она ловит себя на желании рассказывать ему всё — не только хорошее, но и страшное. Она думала о его предложении. 3,7 миллиона. Полгода работы, которые можно не пахать на износ, а просто жить. Снимать то, что хочется. Быть с ним. *«В нас, если хочешь»*. Она улыбнулась в темноте и осторожно, чтобы не разбудить, поцеловала его в плечо. Он что-то пробормотал во сне и притянул её ближе.***
Утром понедельника Дима уехал рано — важные переговоры, новый проект, инвесторы. Настя слышала сквозь сон, как он тихо собирается, как целует её в висок на прощание, как шепчет: «Увидимся вечером». И даже не открывая глаз, она улыбнулась. Когда за ним закрылась дверь, она ещё полежала немного, прислушиваясь к тишине. Потом встала, накинула халат и пошла на кухню заваривать кофе. Проходя мимо угла, где всё ещё стояла та самая коробка, она остановилась. Картонная, ничем не примечательная, из-под монитора. Коробка с «инструментами». Она стояла там уже несколько недель, пылилась, мозолила глаза. Настя присела на корточки, открыла крышку. Внутри, аккуратно переложенные пузырчатой плёнкой, лежали они — свидетели её падения и воскрешения. Матово-чёрный вибратор, изящный и холодный. Маленький, но мощный «кролик». Тот самый анатомический фаллоимитатор — точная копия. Пульты, провода, зарядные устройства. И на самом дне — компактная секс-машина. Она перебирала их, вспоминая. Не боль — ту она вытеснила. А ощущение контроля. Того самого, полного, абсолютного контроля над собственным телом, которого у неё никогда не было с Сашей. Она взяла в руки машину. Провела пальцем по гладкому силикону насадки. Потом отложила её в сторону. Достала пульт — маленький, серебристый, похожий на брелок от сигнализации. И задумалась. *Дима иногда уезжает в командировки. На неделю, на две. А она остаётся одна. Идея пришла внезапно и тут же отозвалась где-то внизу живота тёплым импульсом.* *Представить: он в Екатеринбурге, в гостинице. Пишет ей: «Скучаю. Как ты?». А она отвечает: «Докажи». И нажимает кнопку на пульте. А он даже не знает, что она сейчас чувствует, но догадывается по её голосу. И его голос в трубке становится ниже, хриплее.* Настя улыбнулась. Медленно, хищно. — Ну нет, ребята, — сказала она вслух, глядя на коробку. — На помойку пойдёт не всё. Она решительно вытащила машину, пульт и пару самых удачных вибраторов — тот самый матово-чёрный и «кролика». Осмотрела их, взвесила на ладони, проверила, работают ли. Остальное запихнула обратно в коробку. — Это для дела, — сказала она машине. — Для разнообразия. И для командировок. Это не стримы. Это личное. Это наше. Она отнесла машину в спальню, поставила на полку в шкафу, прикрыв пледом. Пульт положила в ящик прикроватной тумбочки, рядом с книгой. Вибраторы отправились в отдельный мешочек, туда же, в шкаф. Потом вернулась к коробке, подхватила её и, не одеваясь, вышла на лестничную клетку в одном халате и тапочках. Холодный кафель обжёг босые ступни, по спине пробежали мурашки. Мусоропровод находился в торце коридора. Она шла, и с каждым шагом становилось легче. Будто она сбрасывала не просто груз, а кожу, старую, ненужную. Вот она, железная дверца, облупившаяся, с ржавыми потёками. Настя открыла люк одной рукой, второй подняла коробку. На секунду замерла. — Спасибо за службу, — шепнула она в темноту. — Вы меня спасли. Честно. Но вы — на пенсии. Навсегда. И толкнула. Коробка исчезла, и только глухой удар где-то глубоко внизу возвестил о том, что пути назад нет. Она закрыла люк, прижалась лбом к холодному металлу и рассмеялась. Тихо, беззвучно, но от всего сердца. Настя вернулась в студию, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Внутри было тихо и чисто. Никаких призраков. Никакой «Минервы». Только она, Настя, фотограф, свободная женщина с долгом в три с чем-то миллиона, с кучей неразобранных коробок в коридоре, с секс-машиной в шкафу для особых случаев, с тёплым воспоминанием о Диме и с целой жизнью впереди. Она улыбнулась своему отражению в тёмном зеркале, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. За окном всё так же падал снег. Белый, пушистый, бесконечный. В шкафу, прикрытая пледом, ждала своего часа секс-машина. В прикроватной тумбочке лежал пульт. На столе остывал недопитый чай. А в груди, впервые за долгое время, было тепло и спокойно. Настя улыбнулась своему отражению. — Ну что, Минерва, — прошептала она. — Приказывай долго жить. Отражение молчало. Но в его глазах уже не было той ледяной пустоты. Там теплился свет. Там была жизнь.***
Переговорная комната в башне «Москва-Сити» была стерильно-белой, с панорамными окнами на весь город и длинным столом из матового стекла. Дима сидел во главе стола, напротив него — представители крупного инвестиционного фонда. Люди в дорогих костюмах, с идеальными стрижками и лицами, не выражающими эмоций. За их спинами открывался вид на город, укутанный снегом — Москва с высоты птичьего полёта казалась игрушечной. Обсуждали новый подкаст-проект. Масштабный, амбициозный, с прицелом на международный рынок. Цифры на слайдах сменяли друг друга, голоса звучали ровно. Дима отвечал чётко, уверенно, парировал возражения, предлагал варианты. Но где-то на периферии сознания жила она. Её улыбка. Её голос, хриплый со сна. Таблица с планом на девять месяцев. И то, как она сказала «я подумаю» — не отмахнулась, а действительно пообещала подумать. Он поймал себя на том, что улыбается, и тут же вернул лицу деловое выражение. Но в глазах, наверное, всё равно что-то мелькнуло, потому что инвестор напротив вдруг прищурился. — Дмитрий, — голос инвестора вырвал его из мыслей, — у нас есть ещё один вопрос. Неформальный, но для нас важный. Дима кивнул. — Мы смотрели ваши прошлые проекты, изучали команду. У вас отличные показатели, хорошая репутация. Но для нас важно понимать… — инвестор сделал паузу, — семейное положение ключевых лиц. Вы женаты? Есть ли у вас дети? Дима замер на секунду. Вопрос был неожиданным. — Нет, — ответил он ровно. — Не женат. Детей нет. Инвесторы переглянулись. Тот, что задавал вопрос, продолжил: — Понимаете, для нашего фонда важна стабильность. Семейные ценности. Мы вкладываемся в долгосрочные проекты, и нам важно, чтобы ключевые люди в команде имели прочный тыл. Это снижает риски. Дима слушал и понимал, куда они клонят. Бред, конечно. Но фонды есть фонды, у каждого свои странные критерии. — Я понимаю вашу позицию, — сказал он дипломатично. — Могу заверить, что моя личная жизнь никак не влияет на профессиональную ответственность. Более того, отсутствие семьи позволяет мне полностью сосредоточиться на работе и быть максимально гибким. Инвестор кивнул, но в глазах осталась тень сомнения. — Мы подумаем над этим пунктом. В договоре есть много других условий. Давайте вернёмся к финансовой модели. Дима выдохнул. Тема закрыта. Но где-то в глубине сознания засела мысль: «Семейное положение. Интересно, а как бы она отреагировала, если бы я спросил?» Он тут же отогнал эту мысль. Рано. Слишком рано. Они даже не говорили об этом всерьёз. Хотя вчерашнее «в нас, если хочешь» прозвучало почти как обещание. Он вернулся к обсуждению, но краем глаза заметил, как за окном медленно кружатся снежинки. Такие же, как падали вчера за её окном. И ему вдруг отчаянно захотелось, чтобы переговоры поскорее закончились, чтобы можно было сесть в машину, доехать до её студии, обнять её и просто молчать, глядя на снег. — Дмитрий, вы согласны с такими условиями? — голос инвестора снова вырвал его из мыслей. — Да, — ответил он, возвращаясь в реальность. — Давайте обсудим детали. Совещание продолжалось. Цифры, проценты, сроки, риски. Но где-то глубоко внутри жила она. И он улыбался, думая о том, как вечером снова увидит её.
