Переплетённые пальцы

Телефон на коленях глухо вибрирует, выводя Минхо из полудрёмы. Приоткрыв уставшие веки, он несколько вязко-тянущихся минут вглядывается в оранжевый свет мелькающих за автобусным окном фонарей, прежде чем коснуться экрана телефона. На тусклом дисплее, поверх нечёткой фотографии переплетённых пальцев, светится одинокое уведомление о новом сообщении. Текст перед глазами размывается причудливыми волнами — свои пересохшие линзы Минхо выбросил ещё перед посадкой, а очки, небрежно впихнутые в один из четырёх рюкзаков, закинутых в багажный отсек, находятся слишком далеко для того, кому не хочется шевелить даже пальцами. Ли щурится, подносит телефон ближе к лицу. Губы превращаются в крошечную улыбку, когда отражение тёмного экрана ловит мирно спящего Джисона, прижавшегося к его плечу: панамка за время пути съехала к носу, вполовину прикрыв красноватое разросшееся вдоль скулы пятно, нижняя губа забавно надулась, а щёки в отсвете жёлто-оранжевых городских огней стали ещё более очаровательными. Минхо свободной рукой тянет панамку обратно к макушке, но моментально застывает, когда Хан, потревоженный, что-то неразборчиво скулит в мягкую ткань его толстовки, жмётся ближе, крепче обхватывая руку. Сердце у Минхо трепещет. Ему хочется обнять парня, стиснуть в руках крепко-крепко, надёжно спрятав ото всех, ущипнуть за щёки, а после зацеловать каждую, но Джисон слишком вымотан, чтобы так, поддавшись порыву, лишать его желанного сна. Вместо этого Минхо, едва касаясь, проводит указательным по тёплой коже, обходя пострадавшее место, и возвращает внимание к телефону. Прибавив яркость дисплея, он медленно моргает до тех пор, пока вес собственных век не перестаёт давить на глаза дополнительными килограммами. От кого: Мама (05:45am) Всё хорошо? Мама. Минхо медленно выдыхает. В выдохе этом смешиваются друг с другом сожаление и необъятная любовь, колющая где-то в сердечных клапанах. Не спит. Минхо всю прошедшую ночь старался унять её волнение, убедить, что всё с ними будет в порядке, хотя и сам волновался не меньше. Пусть внешне она старалась держаться спокойно, говорить чётко и бодро — тремор в руках выдавал все тревожные мысли и опасения, волчком крутящиеся в её голове. Всё произошло быстро. Минхо вылетел из дома в 22:53 прошлого вечера, как был — в старой растянутой футболке и домашних пижамных штанах, напугав готовящуюся ко сну женщину, из объяснений выкрикнув единственное: «Это срочно!». Домой он вернулся в 00:32. С Джисоном и парой рюкзаков. Джисон, заикаясь от слёз, струящихся по покрасневшим от спешки щекам, нерешительно выглядывал из-за широкой спины Ли и безостановочно извинялся, казалось, за всё разом: за позднее вторжение, за себя, за обстоятельства, за суматоху, за себя, за себя, за себя… Когда мама, совершенно ошарашенная, бросилась в сторону кухни в поисках чего-нибудь холодного, Минхо усадил Джисона на стул в прихожей, а сам присел на колени напротив, крепко зажав его дрожащие пальцы в своих. Свободной рукой он успокаивающе гладил Хана по щеке, стирая слёзы, и шёпотом повторял, снова и снова, одну и ту же фразу: «Все будет хорошо». Убеждая и себя тоже. — Хани, мне нужно поговорить с мамой, я ненадолго отойду, хорошо? Джисон в ответ молча кивнул, сильнее ссутулившись. Он больше не плакал, дыхание почти выровнялось, а покрасневшую горящую щёку приятно охлаждал холод пакета замороженных овощей, наспех замотанного в кухонное полотенце. — Можешь поспать в моей комнате, пока я буду собирать вещи и разбираться с билетами. — Вряд ли я сейчас смогу уснуть… — Тогда просто подожди меня там, ладно? Минхо уже поднялся на ноги, когда Джисон зацепился пальцами за край его футболки. Глаза его, частично спрятанные за прилипшей ко лбу чёлкой, в тёплом освещении комнаты отсвечивали плавленой карамелью. В них, за благодарностью, за какой-то особенно трепетной нежностью, уязвимостью, где-то на глубине чёрных зрачков ворочался страх. Страх не за себя — за Минхо. — Хо, послушай… Я знаю, ты переживаешь за меня, ты заботишься обо мне, и я… я… Боже, я даже не знаю, как выразить словами, как я тебе благодарен, как ты мне дорог, как я… Как я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя, Хо, что мне даже иногда страшно, и я больше всего на свете не хочу, чтобы ты был несчастен из-за меня, поэтому, пожалуйста, — пальцы, всё ещё сжимавшие ткань футболки, напряглись сильнее, — подумай ещё немного. Нет, лучше подумай много. Действительно ли ты прямо сейчас хочешь из-за меня всё бросить? Подумай о себе. Ты уверен? — Я уверен, Хани, — с тихим выдохом и полной уверенностью во взгляде. В Джисоне. Пусть Минхо не был уверен в будущем, его пугала неизвестность, но он точно знал, что выдержит всё, если Джисон будет рядом. Если их пальцы будут сплетены. Зачесав Джисоновы волосы назад, он мягко коснулся губами тёплого лба. — И кто сказал, что я всё бросаю? Ты ведь будешь со мной. Старшая Ли, в это время тревожно расхаживавшая по кухне в терпеливом ожидании объяснений, рухнула на стул, разом потеряв все слова, когда Минхо, так и не сумев сформулировать подготовительную речь, на ходу выпалил, что уедет с Джисоном в столицу любым ближайшим рейсом. Ей потребовалось успокоительное. Минхо снова прикрывает глаза, блокируя телефон, так и не выдавив из себя ответ. Глубже вдыхает поток свежего ветра, который, влетая через приоткрытую форточку, игривыми холодными касаниями перебирает его волосы. Чувство вины распускается в рёбрах ядовитым цветком. Минхо любит свою маму. Любит каждой клеточкой, каждым атомом своего юного тела. Он бесконечно благодарен ей за поддержку, за понимание, мудрость, за то, что она, хрупкая и нежная, тащила его на себе в одиночку с самого рождения, берясь за любую работу. Он благодарен за принятие. Она приняла Джисона, приняла Минхо и Джисона вместе даже до того, как они сами что-то поняли. И Минхо хотел бы, правда хотел бы, покинуть их маленькую тёплую квартирку по-другому. Но обстоятельства сложились иначе. Обстоятельства — деспотичный и властный отец Джисона, какая-то военная шишка, который с детства общался с Джисоном только языком силы и авторитета, активно вдалбливая ему принципы настоящего мужчины. Джисон настоящим мужчиной так и не вырос. Эмоциональный и чувствительный, с детства увлёкшийся литературой и театром. Уже с шестого класса он играл во всех школьных театральных постановках и всегда ухватывал себе призовые места в конкурсах талантов. К одиннадцатому имя Джисона было на слуху у многих в городе, постановки стали масштабнее и больше не ограничивались стенами школы. Отец не пришёл ни на одно выступление. Его внимание к увлечению сына пидорскими скачками по сцене ограничивалось лишь порциями оскорблений и палитрой багрово-синих разводов на теле, которые Джисон усердно прятал от посторонних глаз безразмерными толстовками и прогулами физкультуры. Для Минхо каждый новый синяк отзывался болью в собственном теле. Страх за Джисона, страх, что его отец узнает об их не просто дружеских отношениях, смешиваясь с беспомощностью и злостью, пульсировал под кожей, разъедая мышцы и кости. Минхо уверен — если бы не частые рабочие командировки отца, которые позволяли Джисону свободно дышать и сиять, он бы точно высказал этому узколобому ублюдку всё, что о нём думает, не стесняясь в выражениях и наплевав на всякие последствия. А пока они оба считали дни до выпуска. Мечтали уехать. Мечтали сбежать от отца Джисона, от удручённости маленького города, в котором будущее не обещало ничего хорошего. В планах было поступление в один из столичных вузов и переезд. Для Минхо, который рано осознал бесперспективность родного города и всю школьную жизнь провёл в бесконечных олимпиадах и областных научно-исследовательских мероприятиях, не составило бы большого труда поступление в хороший университет. А вот забившему на учёбу, вечному прогульщику Джисону, вывозящему четверти и года только на харизме и звании школьной знаменитости, пришлось посвятить всё свободное время — а частично и сна — навёрстыванию материала и подготовке к экзаменам. И пусть Минхо такие методы не одобрял, Хан слишком боялся подвести его. Отстать. Повиснуть на шее бременем, вынуждая выбирать между ним и собственным будущим: остаться рядом с Джисоном, проглотив горький комок из своих пережёванных надежд, или оставить Джисона. Уехать, оставив того болтаться в неопределённости наедине с отцом и самыми тёмными мыслями, от которых не сумеет уберечь на расстоянии. Устремиться к своим мечтам, но каждый день жалеть о своем решении. Какой бы выбор Минхо не сделал — им обоим было бы больно. Джисон не мог этого допустить. Но обстоятельства… В день последнего экзамена отец Джисона вернулся домой раньше срока. В одиннадцатом часу вечера он внезапно ворвался в его комнату с пачкой бумаг и брошюрой какой-то военной академии и безапелляционно заявил, что этой же ночью заберёт его в свою часть, а уже оттуда — прямиком в академию, где из него, наконец, вытрясут всю сопливую бабскую хрень. У Джисона словно сердце вырвали. Одним резким мощным рывком пробили грудную клетку, покрошив рёбра на осколки, и выдернули этот мягкий пульсирующий сгусток, размазав по полу тяжёлым форменным ботинком. Отец отобрал у Джисона детство. Отобрал выбор. А теперь собирался отобрать и всю жизнь. Он собирался отобрать Минхо. В ушах зазвенело. Сердце, казалось, увеличилось в несколько раз и пульсировало, резонируя, одновременно в горле, висках и груди, посылая по телу волны паники. Пальцы задрожали. Когда он, ухватившись за деревянную поверхность своего стола, поднялся, ему пришлось напрячь все свои мышцы, чтобы вернуть хотя бы долю контроля над своим телом и суметь посмотреть на своего отца прямо. Глаза в глаза. Суметь выдержать взгляд человека, который одним только звуком своих шагов заставлял тело испуганно сжиматься. Слово «нет», громкое и твёрдое, отскочило от противоположной стены и вернулось к Джисону тяжёлой рукой, дёрнувшей за ворот футболки. Крепко ухватившись за ткань, она несколько раз вбила его — как куклу — в рядом стоящий шкаф, со звоном повалив с него несколько вешалок. Однако боль ушибленного плеча и черепа быстро отошла на второй план, заглушившись тяжёлым, будто раскалённым, ударом по лицу. Комната у Джисона в глазах качалась, когда он медленно съезжал на пол по стенке того же шкафа и бессильно наблюдал, как отец вышвыривал содержимое его рюкзака в поисках ключей от квартиры. Прежде чем уйти, заперев его как какого-то пойманного зверька в клетке, тот бросил, что к его возвращению Джисон должен быть собран и готов к отъезду. Минхо никогда не бегал так быстро. Будущее буквально зависело от скорости собственных ног, поэтому, наплевав на колющую в органах боль, на красные огни светофоров и сигналящих разъярённых водителей, спотыкаясь о бордюры и свои же ступни, он бежал, не останавливаясь ни на одну крошечную минуту. Завалившись на нужный этаж на горящих ногах — чёртов лифт так и не починили — он был готов собственноручно выломать чужую дверь, лишь бы быстрее добраться до Хана, который в приступе паники собирался сбежать из квартиры через окно седьмого этажа. Эхо его напуганного, задыхающегося от истерики голоса, звенело в ушах, пока Ли судорожно вталкивал дубликат в замочную скважину. Кулаки непроизвольно сжимаются от ещё свежих воспоминаний. От образа перевалившегося через балкон Джисона, от безумия в широко раскрытых остекленевших глазах, от ощущения холодных трясущихся рук, крепко обвивших его тело, от задыхающегося хрипа у самого уха. Минхо зажмуривается. Вдавливает кончики пальцев в веки так сильно, пока удушливая пестрота повторяющихся картинок не скрывается за чёрной пеленой нестерпимой боли. Глубоко вдыхает холодный воздух. Задерживает. Медленно выдыхает. И снова склоняется к Хану, всё-таки приподнимая его панамку. Осторожно. Потому что сейчас ему просто необходимо взглянуть на мягкие контуры родного лица, проследить за тихим умиротворённым дыханием, за трепетом волнуемых ветром тёмных кофейных волос. Ещё раз убедиться, что Джисон, действительно, по-настоящему, рядом. Что больше ему ничего и никто не угрожает. Они вместе. И их пальцы сплетены. Кому: Мама (06:01am) Всё хорошо. Я люблю тебя, мам.