Доверие

      Тарталья всегда, сколько себя помнит, любил играть с братиком и сестричкой в прятки. Он частенько звал их в заваленный снегом двор, когда мама уходила на базар, и начинал игру. Ему нравилось то, как смешно вели себя Тоня и Антон, если ему выпадала роль воды, и как долго они искали его.       Правда, сейчас Чайльду уже давненько не под стать прятаться по чуланам да сараям, но и теперь он умудряется сыграть в эту детскую забавную игру. Прятаться, к сожалению, не от кого, но это легко можно забыть. Сидя в углу холодной и невероятно сырой пещеры Тарталья будто снова проживает всё то, что происходило с ним в Бездне, но никуда отсюда не бежит.       Нет, он припоминает единственное, что было хорошего в его жутком приключении — как он, выбитый из сил напуганный и озверевший мальчик, находил укромное местечко, где засыпал в полной уверенности, что ни одна тварь не обнаружит его, не выдав при этом себя. Помнится, он ещё уговаривал себя поверить, что и без костра довольно жарко, а потом, после того, как умудрялся свернуться калачиком на твёрдых камнях и согреться, мирно засыпал.       Конечно, глупо прятаться о пустоты, от убитых им же в качестве развлечения монстров или Миллелитов, которым уже нет до него никакого дела, но Чайльд всё равно играет по всем правилам. Ни единого звука, ни движения не должен он производить, и только тогда одержит победу.       Всё это смешно и абсурдно, но он просто не может допустить, чтобы его хоть кто-нибудь да обнаружил. Нет, ни одна случайно заглянувшая сюда голова не найдёт никого в этой пещере. Ни Адепт, ни Миллелит, никто не доложит или не дружески поделиться с господином Чжун Ли информацией, что видел Одиннадцатого Предвестника, кажется, совершенно свободным от дел и налётов на тварей.       Господин Чжун Ли в принципе не должен знать, Тарталья в Ли Юэ. Он может хоть умолять Селестию поведать ему, где же Чайльд, если случайно узнает на постоялом дворе, что он должен был прибыть, но ответа так и не найдёт.       Возможно, это глупо. Тарталья и сам склоняется к тому, что стал невероятно скудоумен в последнее время. Что ж, он имеет на это полное право. Нет ни одного должника, из которого надо вытянуть денег, так чем же ему, верному и послушному слуге Царицы, заняться? Уж точно не разбоем или деловыми бумагами, в которых он ненавидит разбираться и которые ему милостиво не дают. Почему, собственно, он не может мирно посидеть в какой-то неприметной пещерке, никому не мешая и не занимаясь порчей невинному люду крови?       Как он был глуп, когда позволил Чжун Ли заморочить себе голову! О Царица, как же он был глуп!       Но нечего унывать. По крайней мере, он не будет настолько глуп, чтобы позволить этому человеку, Адепту или Богу, кому угодно, вновь забрать его под свою власть. Нет, он больше никогда не взглянет в хитрые, как ему сейчас кажется, золотые глаза и не увидит в них недальновидности или нежелания разобраться в происходящем с Фатуи, что видел в них всегда. Больше не купится на эту приманку, как купился когда-то.       Господин Чжун Ли ведь такой хороший человек, им так удобно пользоваться почти что безвозмездно, да ещё так приятно поболтать. Дурак, дурак, дурак!       Ни одной больше встречи с господином Чжун Ли Чайльд планировать не будет. Пускай хоть весь завалится своими глупыми письмами, Тарталья не напишет ни строчки. Незачем было обманывать его и предавать, вот и всё.       Разве это было так необходимо? Разве был в Ли Юэ хоть какой-то закон или контракт, по которому надо было подставлять и использовать определённого Предвестника, уже договорившись о всём с Царицей? Ну почему, почему Чжун Ли не мог хотя бы намекнуть на свою невероятную аферу?       Впрочем, он и сам тоже хорош. Так легко поверил и в глупую историю, и в то, что господин Чжун Ли правда не противится ему помочь. Простая, известная каждому трёхлетнему ребёнку, истина «не доверяй незнакомцам», похоже, совсем не известна Тарталье.       Он, никогда никому не доверяющий с тех пор, как выбрался из Бездны и понял, что такое настоящая взрослая жизнь, всё же решил поверить Мораксу. Собственно, иного исхода и быть не могло.       Жажда выжить, растоптать того, кто может помешать тебе и разодрать в клочья любое препятствие — вот суть любого человека, вот смысл жизнь. Он такое же животное, как корова или лошадь, только гораздо, гораздо хуже. Звери, по крайней мере, не прикидываются и не заглядывают выгодному им в глаза так, будто мечтают лишь о том, чтобы провести с ним время, а затем не растаптывают его с совершенно спокойным лицом.       Чайльд и сам считает себя сходным животному, а потому и не должен был промахнуться. Он сам знает, чего стоят его успехи и большую часть времени сравнительно лёгкая и приятная жизнь. Он готов платить ту цену, которую платит, но он ненавидит лицемерие. Какой Бездны он должен лгать, если может обойтись более грубыми способами уговоров? Это хотя бы более честно.       Кончено, можно немножечко незначительно приврать, Тарталья порой развлекается подобным образом, но он отказывается верить, что сокрытие истинной личности и использование его в качестве теста на выживаемость региона является для Архонта незначительной ложью. Нет, такое не прощают никогда.       А ведь проста истина — не верь незнакомцам…

***

      Чайльд вздрагивает и отрывает плечо от стены, когда слышит приглушённые шаги, медленно, но верно приближающиеся к нему. Это совсем не похоже на хиличурлову поступь, тут же отмечает Тарталья. Скорее всего, он имеет дело с Похитителями сокровищ, полагающими, что они нашли прекрасное место переждать очередной казус с властями и законами. Нет уж, чужаков Чайльд не собирается пригревать на своей груди, ещё чего. Он только-только задремал…       Зато начинается самое интересное, мелькает в голове Тартальи шальная мысль. Спрячься так, чтобы бандиты тебя не нашли, а затем выскочи и напугай их так, что душа в пятки уйдёт как миленькая! Чайльд усмехается и фыркает, словно осуждая за такую шалость самого себя, но прижимается к камням плотнее и переползает на корточки, ожидая момента, чтобы высунуть голову и проверить, кто к нему пожаловал. Жаль, что тут темно, а то бы он задал жару. Почти ничего не разобрать…       Человек, слабо освещаемый сзади неярким светом, останавливается словно в раздумье. Тарталья улыбается. Неужто он что-то заподозрил? Да нет, просто трусит… — Чайльд, — наконец говорит он, отчего сердце юноши сначала подпрыгивает, а затем ухает прямиком в пятки. — Я вижу тебя.       Тарталья ничего не отвечает, застывая на месте, пока господин Чжун Ли медленно приближается и устраивается на камне напротив него. — Как? — только и спрашивает Чайльд, не отрывая взгляда от земли. — Я же спрятался. — На одном из камней скол, — спокойно отвечает консультант так, будто они давние приятели и не было никакой ссоры. — А темнота ещё никогда не мешала моему зрению. Отчего ты не вернулся в город? — А что такого? — фыркает Тарталья. — Волновались, господин Чжун Ли? Мне кажется, Вам лучше за себя бы переживать, если столкнётесь со мной. — За себя? — переспрашивает Чжун Ли. — Ну, знаете ли, я как выскочу из подворотни да придушу Вас. Не боитесь? — За что? — За что? — повторяет Чайльд, чувствуя, как вскипает его кровь. — За что? Я Вам верил, а Вы взяли и… устроили весь этот цирк, а меня сделали главным клоуном! Вы предали меня господин Чжун Ли, а предателей так просто не прощают. Тоже мне театр. Нет, цирк, он цирк и есть.       Тарталья чувствует прожигающий его взгляд собеседника, но никак не реагирует. Наконец Чжун Ли отвечает ему: — Позволь мне объясниться. — Нет, — отрезает Чайльд. — Мне нет дела до Ваших объяснений и проблем. Я больше не собираюсь иметь дела… — Раз я уже пришёл, Чайльд, ради Архонтов, дай мне объясниться. Тебя это ни к чему не обязывает. — Ладно, — нехотя соглашается юноша. — Но я всё равно не поверю ни одному Вашему слову.       Он сжимает губы, с ужасом понимая, что действительно не сможет больше ничему поверить. Хотя как знать, Чжун Ли обладает весьма прытким умом и языком.