Empty promises

      Нападай первый, или сам станешь жертвой. Это жестокое правило шестнадцатилетняя Маша знает наизусть и не собирается от него отступать. Она вытерпела слишком многое, не имея возможности защититься. Прожила четыре года в приёмной семье, где регулярно подвергалась разным формам насилия и наказаний; где к ней и ещё троим приёмным детям относились как к рабочей силе. А если кто-то отлынивал от помощи по хозяйству, приходилось по несколько часов стоять коленями на гречневой крупе, в лучшем случае.       И Маша рада выбраться из этой каторги. Она благодарна новым неравнодушным соседям, которые забили тревогу и обратились в органы опеки. А уж в детском доме Романова выживет. Даже если обстоятельства заставят пойти по головам, пойти против самой себя... Она справится.       В хрупкой душе юной девушки вагон тяжёлых воспоминаний. Она бы хотела их навсегда стереть, пройтись наждачкой по памяти, если бы это было возможно. Но пока в её силах — не дать себя в обиду, не проявить при окружающих свои слабости. В новом месте Маша сможет занять достойное место в иерархии, пускай это место — приют с такими же ненужными и травмированными детьми, как она сама.

***

      Двухэтажное, потрёпанное временем, кирпичное здание с пустым двором не навевает страх и ужас. Ко всему можно привыкнуть. Кроме того, Романова ожидала чего-то более жуткого, как, например, детский дом, в котором она жила до двенадцати. Тот выглядел как заброшенная психиатрическая лечебница из среднестатистического хоррора, а здешняя атмосфера почти смахивает на санаторий.       — Токарова! — крик работницы интерната заставляет Машу вздрогнуть. — Шуруй сюда.       Романова трёт покрасневший нос — заморозки в середине осени дают о себе знать — и хмыкает. Здесь явно не церемонятся с воспитанниками. Женщина средних лет выглядит раздражённой и уставшей, она явно не ожидала, что под вечер пятницы придётся оформлять очередную беспризорницу.       Невысокая худая девушка в коротком бежевом пальто и чёрной шапке появляется из-за угла корпуса и широкими шагами приближается к воспитательнице. Заметив в руках ровесницы грабли, Маша обречённо вздыхает. И здесь батрачить...       — Проведи новенькой экскурсию, покажи комнату, — обращается женщина к блондинке, прежде чем скрыться в здании. — Шустрее, Токарова, иначе пойдёшь туалеты мыть.       Девушка кивает, недовольно цокая языком, и переводит взгляд на незнакомку, оставшись с ней наедине.       — Света, — представляется, облизнув пересохшие губы, и протягивает руку.       — Маша, — Романова жмёт чужую ладонь.       — Не по погоде одеваешься, Маш, — Света придирчиво осматривает кепку бордового цвета и машет рукой, — идём.       Маша поправляет лямку рюкзака и следует за девушкой. Помещение с голубыми стенами встречает её шумом детских голосов, духотой и едва ощутимым запахом какой-то каши.       — Здесь столовая. Не тормози, — Света тянет Романову за собой, вглубь коридора, — вот наша комната.       — Наша? — переспрашивает, выгибая бровь.       — Да, считай, тебе повезло, а то жила бы с Лизой или кем похуже, — Токарова плюхается на скрипучую кровать и снимает шапку, открывая вид на взъерошенные волосы, часть из которых бледно-фиолетового цвета. — Юля съехала неделю назад.       — Куда съехала?       — Во взрослую жизнь, куда же ещё. Ты ведь знаешь, как устроено: восемнадцать исполнилось? Чемодан, вокзал, нахуй, — грустно посмеивается Света, подкладывая ладонь под щёку и осматривая с любопытством новую соседку.       Маша опускает рюкзак со скромными пожитками на свободную постель и садится, оглядывая помещение. Маленькое окошко едва пропускает в тесную комнату свет фонаря. Две кровати, две тумбочки, зеркало, подранные обои... Типичный детдомовский антураж.       — Ужин ты проебала, но я утащила из столовки бутерброд, — открыв тумбочку, Света шуршит пакетом и протягивает кусок батона с кружком докторской колбасы.       — Спасибо, а точно сама не... — Маша видит, как соседка качает головой, забирает бутерброд и кусает.       Понимает, что сама не заметила, как успела проголодаться, а живот благодарно урчит.       — Сигарет случайно не привезла? — с надеждой спрашивает Света, наклонив голову, когда Романова заканчивает с трапезой.       Закусив губу, Маша выуживает из кармана мятую полупустую пачку и зажигалку.       — Ну Мага, радуешь! Вот это заебись, — Токарова аж подпрыгивает с кровати, оживляясь. — Только не свети при других. Пошли душевую покажу, там и подымить можно.       Прихватив полотенце, Маша идёт за девушкой в другую часть корпуса. Сырое тусклое помещение с зеленоватой, частично облупившейся плиткой, раковинами и душевыми кабинками пустует.       — Сколько вас вообще здесь? — хмурится Романова.       — Мало, около тридцати, — пожимает плечами Света, запрыгивая на подоконник, и открывает форточку. — Многие старшие съебались на выходные, как обычно. Директору плевать, главное, чтоб пиздюки были на месте.       — А ты? — Маша любезно делится сигаретой и опирается о стену.       — Дежурная на этой неделе, — фыркает Света пренебрежительно и делает медленную глубокую затяжку, — помогаю с уборкой, слежу за порядком. Так бы тоже свалила.       Романова уходит мыться, пока девушка неспешно поглощает никотин, уперевшись головой в прохладное и грязное оконное стекло. Токарова живёт здесь уже много лет, она знает, что делиться чем-то сокровенным не принято, что обсуждать прошлое не положено. Здесь каждый сам по себе, и доверять кому попало не следует. Но Маша или, как решила прозвать её Света, Мага выглядит как человек, с которым можно сблизиться, и это не повлечёт за собой неприятных последствий. Тем более, без Юли, с которой Света была на одной волне, ей скучно и одиноко. В коллективе жить трудно, а не иметь при этом хотя бы приятеля — ещё хуже.       — Слушай, — обращается к Романовой, когда та выходит из душа с мокрыми волосами — Света не может не отметить мысленно её красоту и привлекательность, но сердцем уже давно прикипела к другому человеку, — я девчонка ровная, вижу, что ты тоже. Громких людей не люблю, жестоких и лицемерных тоже. Короче, вдруг захочешь поболтать, если что-то волнует — я всегда за.       — Ровная? — переспрашивает Маша с улыбкой. — Какие-то зоновские понятия.       — Есть тут у нас одна коалиция, нахваталась словечек, — отвечает Токарова и закрывает форточку со скрежетом. — Век бы их не видела, нахуй.       — Покажешь?       — Ага. К понедельнику вернутся, их сложно не заметить, — дружески хлопает по плечу. — С этими гиенами лучше не конфликтовать.

***

      За выходные Маша знакомится ещё с несколькими сверстницами, в том числе со своей тёзкой, которая выглядит как максимально приличная девушка и старательная ученица, да и ведёт себя соответствующе, не влезает ни в какие разборки, держит нейтралитет со всеми. Совсем не тянет на сироту.       Общество Светы для Романовой всё же более приятно, и большую часть времени она проводит именно с соседкой. В воскресенье, во время прогулки по территории детдома Маша замечает во дворе небольшую постройку размером с чердак на высоте второго этажа.       — Это заброшенная голубятня, — прищурившись, объясняет Токарова. — Можешь, конечно, подняться, но я с тобой не полезу. Высоты боюсь пиздецки.       Маша кивает и взбирается по шаткой лестнице наверх, дабы как-то развеять скуку. Возможно, она найдёт там укромное место, в котором сможет оставаться наедине со своими мыслями. Но эти хрупкие надежды разбиваются, как только Романова заглядывает внутрь.       — Бля, напугала, — незнакомая девушка торопливо захлопывает блокнот и прячет в широкий карман куртки. — И чё ты здесь забыла?       — Да я вообще-то...       — Ладно, мне на самом деле неинтересно, — хохочет заливисто, и такая реакция застаёт Машу врасплох.       Она делает шаг в сторону, пропуская шатенку на выход. Отмечает низкий рост, даже по сравнению со своим, отнюдь не выдающимся; короткую стрижку, почти пацанскую; и запах, напоминающий карамель. Электронная сигарета, похоже. Маша хмыкает с пренебрежением, всегда считала эти дудки с приторно-вонючим дымом детским лепетом.       — Блять, манеры — нечто, — ворчит Романова и садится на деревянный пыльный пол.       Задирает голову и смотрит в маленькое окошко прямо на крыше, через которое в ясную летнюю погоду наверняка будет классный вид на звёздное небо. Но сейчас пасмурно и уныло, под стать её настроению. Кепка спадает с макушки, и Романова впопыхах напяливает её обратно на каштановое каре. Не любит свои волосы и малейшие проявления женственности. И она бы рада подстричься коротко, как та чуднáя девчонка, но форма черепа неправильная. Как и сама Маша... Порой она думает, что вся её жизнь — глупая шутка.       Почему её так задел комментарий той шутницы, например? Засела в памяти непонятная обида. Мимолётная, секундная встреча вызвала раздражение, такого ведь не должно быть. Возможно, из-за того, что девушка, сама того не зная, ударила по больному месту? Ничтожно мало было в жизни Маши людей, которые готовы были её слушать и слышать. И Романова понимает: здесь, как и везде, не стóит доверять всем подряд. Даже со Светой нужно быть аккуратной и бдительной.

***

      С наступлением понедельника троица нагулявшихся девушек, похожих на настоящих уголовниц, замечает Романову раньше, чем она их. Маша быстро становится добычей и целью для них, оказывается зажатой в угол в коридоре, совершенно беззащитная. Никакой причины для этого не было, похмелье с головной болью вкупе с желанием лишний раз доказать свой авторитет и самоутвердиться — вот и весь повод.       — Ты откуда взялась, Бэмби? — самая мощная и грозная из этой стаи нависает над Романовой, и той кажется, что перед ней сам Ганнибал Лектер.       — Давайте разойдёмся по-хорошему, мне проблемы не нужны, — машет головой девушка, упираясь лопатками в стену и выдавливая натянутую улыбку.       — Догадливая, — цокает языком и усмехается, — но давай без «давайте». Будешь слушать Милу, то бишь меня, и заживёшь в шоколаде, как мои девочки.       Две короткостриженые девушки, стоявшие рядом молча, кивают как болванчики, и Маше мерзко с этих «шестёрок». Противно от мысли, что она может стать такой же. Но страх перед группой людей, которые явно превосходят её в несколько раз по весу и росту, сильнее отторжения. Поэтому Маша кивает, надеясь, что это не навсегда. Полтора года перетерпеть можно, а там и совершеннолетие, свобода.       Ни черта не милая, но с обманчиво милым именем, мужиковатая Грац снисходительно радуется и хватает Машу за нос. Не больно, скорее неожиданно, и та пугается, тараща и без того большие глаза, а затем трёт покрасневший нос рукавом.       — Тебя как звать-то, Бэмби? — приобнимая Машу за плечи, словно закадычную подружку, обращается к ней одна из шайки по дороге в учебное помещение.       — Маша, — Романова тихонько сглатывает и ищет глазами соседку по комнате, в итоге находит. Просто чтобы знать, что она где-то поблизости, но не хочет, чтобы та вмешивалась как-либо.       — Я Даша, а это Лиза. Тебя куда заселили?       — К Свете, — Маша кивает в сторону блондинки, которая сидит вполоборота и не замечает их, либо только делает вид.       — Понятно, — бесцветно отзывается Даша, отпускает Романову и треплет по волосам. — Ну, топай к ней. После уроков пойдёшь с нами. Не ссы, ты всё правильно делаешь.       И Маше остаётся только догадываться, на что она подписалась и куда её поведут, как покорную овцу. Грабёж ближайшего киоска? Чересчур громко она плюхается на стул и шумно выдыхает воздух, Света, сидящая рядом, вздрагивает.       — Ты чё такая загруженная, Мага? — толкает Романову локтем легонько и косится в сторону. — Они к тебе подходили? — добавляет шёпотом, замечая Милу и остальных.       — Да нормально вроде всё, поговорили, — отмахивается девушка.       — Будь аккуратна с ними, — советует напоследок Света.       Нудные уроки проходят прямо в интернате, и это не может не радовать. Пускай обучение не такое качественное, кого это вообще волнует? Зато проблем меньше. Если бы пришлось посещать школу, возникло бы это ещё больше сложностей в коллективе. Беспризорники — угнетаемая группа, которая в изоляции сама становится агрессивной, и в некоторых людях пробуждаются не лучшие качества; поэтому травля неизбежна в любом случае.       После занятий Маша не успевает выдохнуть, как оказывается в обществе Грац и других, чьи имена она даже не уверена, что запомнила правильно. Девушка покорно следует за ними по улице, хотя с бóльшим удовольствием посидела бы в комнате, тем более близится время обеда.       — Вот, малая, смотри, — Мила показывает ей из-за угла на пустырь, где крутится слишком подозрительный тип, — это наш курьер. Лиза заберёт заказ через пару минут, а в следующий раз ты пойдёшь.       Курьер... Очень изысканное название для закладчика. Машу потряхивает не то от холода, не то от осознания, насколько плоха ситуация и с чем она связалась по собственной воле.       — Ну чё ты, Бэмби? — цепко ухватив Романову за подбородок, Мила разворачивает её к себе. — Девочка взрослая, справишься. Сболтнёшь директрисе, — впивается ногтем в нежную кожу, — сама догадаешься или тебе показать, что будет?       — Поняла я, поняла, — Маша жмурится и выдыхает, когда её отпускают. — И не собиралась стучать.       — Молодец, конфетка, — Романова чувствует шлепок по заднице, а потом смотрит в сторону и замечает взгляд Даши. Тот будто осуждающий... Нет, звучит как бред. Каждая из этой троицы опасна, не нужно питать ложных надежд и верить в чью-то адекватность.       Когда девушки возвращаются обратно с товаром, Грац останавливает Машу, придерживая её за локоть.       — Цыпа, — Романову уже тошнит от сальных прозвищ, они появляются чаще, чем она успевает дышать, — для тебя есть первое персональное задание. Отнесёшь заказ одной девчонке из восьмой комнаты. Отдашь только лично, без вариантов. Ты сразу её узнаешь, она одна здесь с татухами на лице и узкоглазая.       Маша сжимает в руке пакетик, оглядываясь по сторонам.       — Да не психуй ты так, по большей части всем похуй. И ещё неплохо было бы показать, что ты не ссыкло. Зарамсить с кем-то, знаешь, хотя бы для вида. С такой смазливой мордашкой тебе не помешает. Тряпки мне не нужны.       Романова кивает, пути обратно нет, попасть прямиком в больницу с черепно-мозговой травмой или ещё чем-то не хочется. Кладёт порошок в карман и смело шагает в сторону нужной комнаты. Дверь открыта, потому Мага заходит без стука и прочих формальностей.       — Чё тебе нужно? Серьёзно, опять ты? — громкий голос режет уши, Маша понимает, что где-то его слышала, а после видит и его обладателя.       Света рассказала, что эту девушку зовут Карина, когда Романова поделилась с ней встречей на голубятне. Назвала даже фамилию, явно не русского происхождения. За выходные они не пересекались близко, зато сейчас коротышка вскакивает с постели и идёт в её сторону, явно не в лучшем расположении духа.       — Съёбывайся, тебя сюда не звали, — становится вплотную, практически упираясь лбом, и смотрит снизу вверх.       — Я, блять, не к тебе пришла, — фыркает Маша, — где твоя соседка?       — Оелане нездоровится, и я догадываюсь, почему. Убирайся, — чеканит последнее слово по слогам.       — Карлик, да ты...       Договорить Маша не успевает: Карина проворно валит её на пол и хватает за руки, удерживая, но не нанося удары.       — Я тебе сказала съебаться! — кричит и упирается лбом в чужой. — Сука, только приехала и уже права качаешь, — тяжело дышит, и Маша чувствует это дыхание на своём лице.       Романовой однозначно не нравится пребывать в таком ущемлённом положении, но ещё больше ей не нравится то, что чёртова Карина находится так близко и при этом не вызывает должного отвращения — почему? Нужно было сразу ударить её и разойтись, а теперь у них ещё и зрители собрались. Видимо, жаждут узнать, чем закончится противостояние двух гномов.       — Тварь, слезь с меня, — Маша пытается оттолкнуть девушку, но та на деле оказывается сильнее, чем выглядит.       Тогда Романова решает прибегнуть к унизительному, но действенному способу: плюёт в лицо и, пока оппонентка растеряна, пинает её в живот и спихивает с себя.       — Хач ёбаный, — добавляет, прежде чем покинуть комнату.       За спиной слышит смех. Ещё не знает, что это станет самым главным раздражителем на ближайшее время, но он снова впечатывается в память. Маша видит почти незаметную одобрительную улыбку Грац и думает, что отделалась очень даже легко: соперница из её весовой категории, для первой стычки сойдёт, а с другими лучше не устраивать.

***

      — Что с тобой? — Романова обеспокоенно смотрит на Свету, которая сидит в их комнате и прикладывает к окровавленной губе пакет со льдом.       — Даша, — хмуро и лаконично отвечает Токарова, — никто, кроме неё, меня не трогает.       — За что она?       — А тебе не похуй? Не подходи ко мне, — останавливает Машу движением ладони, и та идёт к своей кровати. — Когда я говорила, что с ними лучше не конфликтовать, не имела в виду вступление в коалицию.       — Свет, я просто не хочу быть жертвой, — Романова вздыхает и продолжает тише. — Я и так натерпелась.       — Тут все натерпелись, уж поверь, кот. Но не все становятся мразями, — Света облизывается и морщится от жжения в губе. Она не может злиться на Магу, видит в ней напуганного подростка, который ошибается, и это нормально; который, к тому же, не виноват, что не оправдал её ожидания.       — Ты пробовала бить в ответ? — аккуратно интересуется Маша после недолгой паузы.       — Никогда. Я зареклась, что насилия с моей стороны не будет. Не хочу быть похожей на отца и ненавижу в себе каждую мелочь, которая от него.       Маша задумчиво трёт лоб и снимает кепку.       — Тебе так гораздо лучше, — улыбается Света.       — Перестань, — Романова смущённо опускает взгляд и закусывает губу. Слышать ненавязчивый комплимент не из уст парня или маскулинной лесбиянки даже приятно. — Свет, я правда не принесу тебе проблем. Не собираюсь подставлять и прочее...       — Не приноси наркоту в нашу комнату. Остальное меня мало волнует, — Токарова, прикрыв глаза, облокачивается о стену. — Но лучше тебе выйти как-то из этого ёбаного бизнеса. Ты сама не торчишь? — распахивает веки.       — Нет! Я даже не пробовала, — честно отвечает.       — И не надо, Машка. Не надо.

***

      Романова всё чаще натыкается на Карину. Её звонкий смех и лучезарные улыбки притягивают слишком много Машиного внимания. Даже когда та нарочно пихает Карину плечом в столовой, заставляя пролить горячий суп, или выкрикивает парочку оскорблений — Долиашвили как будто запрограммирована на одну и ту же реакцию, почему-то не предпринимает больше попыток начать драку, как тогда. Кажется, что она не умеет плакать или чувствовать грусть, если бы существовал робот-клоун или робот-хохотун — Карина бы успешно замаскировалась под него. Поэтому и мук совести нет, обижай сколько влезет — слёз не увидишь. Романова завидует, ведь она так не умеет, недостаточно сильна духом; но зависть — далеко не единственная проблема.       Машу бесит эта девушка всё больше. Не громкий голос и смех, а то, что звучат они слишком красиво для того, кто должен быть её врагом. Словно самое светлое, что можно найти в этом забытом богом месте. И тогда Романова решает взрастить в себе искусственную ненависть к Карине. Самоубеждение — сильная вещь, почти всегда срабатывает.