Сожги все мои фото.

You hide, I'll seek

Come play with me

Just close your eyes

I'll take what I need

день: 365 — Запомни, котенок, если ты когда-нибудь изменишь мне, я застрелю сначала его… — мужские пальцы неторопливо впиваются в бледную кожу, до боли вдавливая щеки внутрь, стараясь поскорее оставить отпечатки на мертвенно-бледной коже. — Затем тебя… — Тайлер притягивает ее ближе, мазнув своими сухими губами по ее влажным от слез. — А потом и себя самого… — быстрый поцелуй-укус скользит по шее, в очередной раз напоминая им двоим о том, кто здесь главный. — Потому что я не смогу жить без тебя, Уэнсдей.  Древесно-мускусный аромат его парфюма, за считанные секунды смешивается с окружающей темнотой спальни и со скрежетом проникает миссис Галпин в легкие. Методично заползает под ребра, пока ее молодой и красивый муж слишком медленно для его состояния на грани неврастении ведет носом по острой скуле: от уха к истерично гудящим вискам, прижимая к себе все теснее хрупкое женское тело. В привычной небрежной манере он опускает широкие ладони на тонкую талию, очерчивая, потрескавшимися от холода пальцами, изгибы податливого тела, запечатанного сейчас лишь в легкую шелковую ткань. Он пробует их на вкус тактильно. Неторопливо. С наслаждением. Когда-то ей нравились эти прикосновения. Когда-то от уверенных, почти математически выверенных движений Тайлера на ее теле, под кожей рождались горячие мурашки, что скапливались у затылка и за считанные секунды спускались вниз по многочисленным позвонкам, замирая между плотно сжатых бедер.  Разжигая. Дразня. Умоляя о большем. Происходило ли это на самом деле? А может этого никогда и не было? Сейчас она, без сомнений, тоже дрожит. И на спине, почти как прежде, колются маленькие острые иголки, но далеко не от предвкушения. Они словно холодные точечные импульсы микротоков, вспыхивают и кусаются под его грубыми руками, но теперь уж точно не имеют ничего общего с возбуждением. Теперь в ее реальности все наоборот.  За год после свадьбы она напрочь забыла, что такое хотеть его. Она утонула в яростной агрессии, что с каждым разом вспыхивала все ярче и опаснее в карих глазах напротив, и в конце концов, больше не смогла вспомнить, что такое желать собственного мужа, словно ей подчистую стерли память.  Она больше не знает, каково это трястись от страстного предвкушения, но точно знает как плотно, до хруста и судорог, сжимать челюсти от страха, когда он заносит ладонь высоко над головой из-за нарушения правил. Его правил. Я должна быть послушной. Я должна быть хорошей девочкой. В один момент, как по щелчку пальцев Тайлер изменился, а может просто наконец-то снял маску супергероя, за которой все это время прятался и, очень ярко, под оглушительный утробный рев и пение сирен на улицах Сан-Франциско, показал ей весь спектр свойственной ему несдержанной и чрезмерно ревнивой натуры. Он называет это — «мой маленький недостаток» и всегда извиняется после. Нашептывает сладкую ложь прямо в губы, утирая кровь, что стекает по подбородку Уэнсдей маленькими горячими ручейками. Кап. Кап. Кап.  — Ты поняла меня? — тихо, словно секрет, сказанный на ухо, заставляет внутренние органы запульсировать в болезненном спазме и шумно сглотнуть вязкую слюну, что накопилась на корне языка, глубоко, у самого горла. Вот бы можно было ей захлебнуться. Утопиться в этой естественной для организма жидкости. — Да. — Что «да»? — он низко и несдержанно рычит, не давая забыться даже на мгновение.   —Да, сэр, — на выдохе произносит Уэнсдэй, сразу же замечая, как на лице Галпина расползается триумфальная широкая улыбка от осознания ее покорности и его власти. Я так ненавижу тебя. Так ненавижу… — Я так люблю тебя, котенок. Так люблю… Слова тонут в обманчиво нежном поцелуе, начатом слишком поспешно, но ему именно так и нужно. Нужно забирать. Отнимать. Контролировать. И никогда не спрашивать ее мнения.  Тайлеру хочется прямо сейчас и нет времени задумываться о порядке и системности. Нет причин отказывать в удовлетворении собственных потребностей, ведь перед ним его девочка. Жена. Марионетка. Восковая кукла в тяжелых, невидимых для окружающих, металлических кандалах.  Красивая, молчаливая, податливая и только его. Сильные руки снова возвращаются к лицу, изрезанному солеными слезами, удерживая железной хваткой подбородок с крохотной ямочкой, пока его влажный, немного шершавый язык скользит по губам, раздвигая и настойчиво проникая внутрь.  Тайлер держит так крепко, будто бы Уэнсдей посмеет отстраниться. Будто у нее все еще есть возможность убежать или отказаться. Спрятаться. Как будто он еще не сломил ее волю и разум.  Боже, меня сейчас стошнит прямо на его любимый персидский ковер.  Будто у нее все еще есть гордость и силы противостоять. Будто есть у кого попросить помощи. Будто неповиновение не приравнивается к смерти. день: 1090 Маленькая черная коробка, что хранится в прикроватной тумбе, за пару лет доверху заполнилась узкими полосками карточек с ее изображением из фотобудки местного кинотеатра. Вечерний сеанс в прохладном зале стал таким же привычным ритуалом, как чистка зубов по утрам приторно-сладкой мятной пастой, что Галпин зачем-то покупает в неимоверно больших количествах, будто на случай апокалипсиса. После этого всегда хочется выпить стакан крепкого виски, чтобы добавить жизни настоящести и присущей ей горечи.  Странно, что я все еще могу чувствовать сладость. Сладкое — это про счастье. Каждый четверг Уэнсдей покупает билет на сеанс в семь вечера вместе с маленькой упаковкой соленого попкорна, щедро политого горячим, обжигающим язык маслом, хотя есть абсолютно не хочется. Она просто рада наслаждаться иллюзией свободы, приобретенной за несколько долларов, как платьем из салона, что взято в аренду на выпускной вечер. Всего на два часа, но она становится кем-то другим. По крайней мере, перестает быть собой. Перестает быть женой всем известного шефа полиции. Благодаря Тайлеру мир Уэнсдэй, еще когда-то носившую фамилию — Аддамс, давно погрузился во мрак и сузился до крошечных размеров старинной шкатулки для украшений ее покойной матери. Удушающих, тесных и неподвижных.  Раньше он был ее светом. Мужчиной, что спас от одиночества, когда все ушли или же отвернулись. Тем, кто понял и принял. Согрел. Сейчас же — он самое темное существо из возможных. Настолько холодный, что пар клубами идет изо рта. Пугающий, когтистый монстр, которого она так боялась в детстве — стал ее семьей.  Жизнь слишком жестока. Прям, как он. Если бы не книги в домашней библиотеке и кино — она бы окончательно сошла с ума. Медленно бы потерялась в днях недели, месяцах, временах года и собственных спутанных мыслях. Вот уже несколько лет она чувствует себя заключенной колонии строгого режима. Специальной, изолированной от остального мира тюрьмы штата Калифорния, что предназначена исключительно для нее. С парадной колючей проволокой, обернутой вокруг шеи, браслетами–наручниками, разрывающими тонкие запястья до самых костей и самым жестоким и неподкупным надзирателем. Освобождение невозможно. Приговор обжалованию не подлежит. Удар. Удар. Удар. Но даже в тюрьмах разрешены прогулки и свидания, и даже у безжалостных террористов есть маленькая черная душа, погребенная под толстым слоем грязи, и, наверное, поэтому Тайлер разрешил ей киносеансы. Бессмысленные вечера на сидениях с потрепанной красной обивкой в одиночестве. Без его сопровождения. Без надзора и пристального до удушающей тошноты контроля. Он верит мне. Верит мне. Верит. Свет всегда гаснет ровно в семь, и экран заполняется глупой рекламой разнообразных сервисов, что ей никогда не пригодятся, ведь она ничего не решает. Выбор фильма по четвергам — ее единственная зона ответственности.  Череда трейлеров грядущих картин, на которые она точно придет уже в следующем месяце, гремит в ушах, а после следует, по ощущениям, бесконечная смена медленных кадров и эмоций на лицах актеров выбранной на сегодня ленты. В происходящее хочется всматриваться настолько тщательно, что начинают слезиться глаза. Все что угодно, лишь бы не чувствовать собственной досады и обреченности.  Завязка. Развитие. Кульминация. Финал. Уэнсдэй, к своему удивлению, до сих пор может чувствовать, хотя лучше бы эту функцию отключили в тот вечер, когда Тайлер впервые ударил ее по лицу, разбив бровь, словно расколов пополам. Или в тот вечер, когда он заставил ее стоять на холодном мраморном полу в гостиной до фиолетово-черных синяков на острых коленках, выслушивая длинный монолог о том, что она ничтожна и никому кроме него не нужна.  Я не должна была разговаривать с почтальоном так долго. Не должна была улыбаться ему. В девять свет зажигается и пару секунд слепит глаза, пока немногочисленные зрители вскакивают с мест, прям как пассажиры международных рейсов. Взгляд быстро фокусируется на титрах, и она намеренно досматривает все до самой последней строчки, потому что это ее время. Он разрешил ей, и она использует его подарок по-максимуму. До последнего звука. После — пара минут на обязательную остановку. Первый звонок перед началом драмы в трех действиях ее жизни и слишком явное напоминание, что уже скоро контроль снова будет утерян. Скоро, но еще не сейчас. Она заходит в пластиковую коробку, что расположена рядом с баром, и плотно задергивает потрепанную бархатную штору, усаживаясь на маленький стульчик, вкрученный в затертый посетителями пол. Вставляет купюру в приемник и пытается улыбнуться, пока приглушенная матовым стеклом вспышка камеры, скрытая внутри фотобудки, с тихими щелчками фиксирует ее очередную неудачу.  Раз. Два. Три. Четыре.  Черно-белые квадратики, выстроенные в ряд, с тихим треском падают в предназначенную для них выемку, а после попадают ей в руки для тщательного осмотра. Конечно же, ни на одном из снимков уголки ее губ не поднялись вверх даже на жалкий миллиметр.  Уэнсдей ненавидит эти фото. Узкая полоска, что отправится в коробку болезненных воспоминаний — не более, чем гарантия. Внизу красуется безвкусная эмблема кинотеатра и точное время печати — 9:15. Время, когда она должна вызвать такси, чтобы оказаться дома в соответствии с утвержденным Галпиным распорядком. день: 1102 — Здесь свободно? — Свободно, как и кажется во всем остальном зале, — хмуря брови, тихо произносит Аддамс, окидывая пустынные кресла перед собой пристальным, изучающим взглядом. Французское немое кино, очевидно, не пользуется популярностью у зрителей. — Хорошо, — низкий мужской голос звучит слишком близко, чтобы она смогла не вздрогнуть от неожиданного соседства с посторонним человеком. Все нормально. Все в порядке. Я в порядке. Уэнсдей не поворачивает головы в сторону, заламывая пальцы замерзших от кондиционера рук, опасаясь неизвестно чего, хотя любопытство жжется на коже и просит посмотреть на незнакомца хотя бы мельком.  Почему из всех многочисленных мест, доступных на сеансе, он решил занять именно это?  В этот вечер ей кажется, что свет гаснет слишком быстро, и уже спустя секунду пребывания во мраке, незаметно даже для себя самой, она сдвигает подбородок в сторону на пару сантиметров, всматриваясь в строгий, хорошо очерченный профиль, что появляется и исчезает с каждой вспышкой. Слишком пухлые губы, слишком острые скулы. Слишком близко. Она мысленно одергивает себя за неуместный интерес, но работа легких не позволяет отказаться от навязчивых мыслей, вызванных неожиданным соседством. В нос проникают горькие ноты табака и мятной жвачки. Не тошнотворно сладкой, как зубная паста в ее идеально-бежевой ванной комнате, а свежей и морозной, пощипывающей горло при глубоком вдохе. Аддамс неосознанно облизывает пересохшие губы и выпрямляет спину до еле различимого хруста, игнорируя вставшие дыбом на затылке волоски. Старается отстраниться от сочетания этих давно забытых ароматов, что с каждым движением грудной клетки оседают на ее коже и языке, пока мозг упрямится и продолжает вспоминать. Галпин запретил ей курить спустя месяц после их пышной свадьбы, куда, кажется, был приглашен весь полицейский участок. «Не хочу, чтоб моя жена пахла, как чертова пепельница» — прорычал он ей перед уходом на работу, ударив по хрупким пальцам так сильно, что пачка мальборо помялась, а на костяшках Уэнсдей расцвели яркие красные пятна в цвет фирменной упаковки. Он много чего ей запретил после сигарет, но о них девушка почему-то тоскует сильнее всего. Может оттого, что маленький ритуал медленного самоубийства помогал ей снять напряжение лучше прочего, а может, это была элементарная ломка при отмене. И хотя совместную жизнь с Тайлером не могло исправить никакое количество никотина — она искренне желала сделать хоть одну затяжку, что на пару секунд дурманит мозг и расширяет зрачки. И вот теперь, совершенно неосознанно, Уэнсдей, в очередной раз расправив плечи, склоняет голову вбок, придвигаясь ближе к своей зависимости и мужчине, от которого, без сомнения, пахнет свободой. Возможно ли вдохнуть за раз так много никотина, чтобы сразу умереть? день: 1103 — Котенок, ты отлично получилась на этих фото, — хищно улыбаясь, произносит Галпин, поглаживая четко пропечатанные цифры внизу снимка. — Про что был фильм? — Про любовь. — монотонно отвечает Уэнсдей, поднимая большие черные глаза к потолку, пока в голове проносится бесконечный поток кадров. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Чтобы избежать длинных разговоров с мужем она всегда отвечает сдержанно, сухо и абстрактно. Словно они едва знакомы. Словно впервые сидят за утренним кофе, обжигая кончик языка о бодрящую жидкость из фарфоровых чашек с акварельным рисунком бледно-голубых цветов. Любой другой поморщил бы нос, ссутулил спину, как при порывистом, шквальном ветре, услышав столь холодный ответ. Попытался бы понять причину, уточнить, разобраться, но ему, к счастью, просто наплевать. Скрывать свою незаинтересованность увлечениями миссис Галпин не в его правилах. Поэтому в ответ слышится лишь: — Такую же сильную, как у нас? И сердце в груди разрывается на части. От лжи, притворства и ежедневной необходимости подтверждать образ принудительного обожания. С каждым ударом застарелые шрамы вскрываются, словно подарки под елкой утром двадцать пятого декабря, заставляя внутренние органы кровоточить. Цвет упаковки — кроваво-красный. — Да, про такую же, как у нас с тобой. — Тогда пойдем в спальню, котенок, и я покажу, насколько сильно люблю тебя. Тошнота подкатывает к горлу, как только он нежно берет ее за руку, проводя большим пальцем по линии замершего пульса, и неторопливо ведет на второй этаж их слишком уютного таунхауса. В таких домах должны жить люди, что смеются воскресным утром с взъерошенными ото сна и секса волосами. Здесь, совершенно точно, должны жить не они. Не лживые монстры и не заложники обстоятельств. Не те люди, что ежедневно убивают друг друга под предлогом искренней привязанности. Терпи. Терпи. Терпи. день: 1123 — Я Ксавье, — как будто вскользь представляется он, спустя пару недель молчаливого присутствия на соседнем кресле кинозала. — Хорошо. — И это все, что я могу получить в ответ? — такой простой и на сто процентов шутливый вопрос кажется бесконечно странным, если взять во внимание полное отсутствие разговоров между ними прежде.  Даже не поворачиваясь, она чувствует, что сейчас мужчина по-соседству смотрит на нее с неподдельным интересом: изучая реакции, черты и короткие вздохи, затягивающие в носоглотку Аддамс аромат сигарет и мятной жвачки.  Почему? Почему я?  — Уэнс, — нерешительно шепчет она в последний момент, перед тем как свет гаснет в зале, успевая лишь на долю секунды уловить кривоватую улыбку, что тронула губы, теперь уже знакомого ей, Ксавье. день: 1124 — Котенок, Мередит сказала, что вчера ты задержалась, — девушка вздрагивает от неожиданно начатого диалога, ведь обычно за ужином они просто громко молчат. Обычно ужин — это безопасная территория. — Объяснишь в чем причина? — Не могла поймать такси из-за дождя, пришлось ехать на автобусе, — не поднимая глаз, еле слышно, словно тихий шорох осенних листьев под ногами в самом начале осени. — Кажется, мы уже не раз обсуждали, что общественный транспорт по вечерам не безопасен для тебя, Уэнсдей, — лязганье стейкового ножа, брошенного на тарелку, моментально разрезает тишину, накопившуюся в комнате. — Ты могла попасть в неприятности, — широкие ладони комкают льняную салфетку, сбрасывая ее с колен на дощатый пол. — Ты понимаешь это? — Остановка находится прямо у кинотеатра, и я задержалась всего на десять минут… Уэнсдей и сама не до конца понимает, почему сразу не извинилась за вчерашнюю оплошность со временем. Возможно, наивно полагала, что ворчливая старуха–домработница не расскажет о ее опоздании. Или может хотела передохнуть еще немного перед очередной вспышкой ярости. Но ничего из этого в достаточной степени не объясняет ее попытки протестовать сейчас.  Отчего она говорит никому ненужные оправдания, зная, что исход неизменен? Ведь сил быть храброй на самом деле нет, и руки вот уже пару минут безбожно трясутся и вибрируют, как у припадочной, заставляя все остальное тело прийти в движение.  Сидя за столом идеально-круглой формы в просторной гостиной она чувствует себя крошечным болванчиком на приборной панели автомобиля дальнобойщиков. Еще немного и голова просто отсоединится от суставов, а зубы раскрошатся от мелких и частых постукиваний. — Котенок, я же рассказывал тебе, что можно сделать за десять минут с такой хрупкой маленькой девочкой, как ты, — карие глаза постепенно затягивает плотным, черным туманом, несмотря на все еще спокойный голос, что затекает в уши словно вода в горячей ванне при погружении. — К нам в участок ежедневно привозят дела таких же неосторожных, что решили прогуляться вечером в одиночестве. Потом их бесполезные родители плачут у меня в приемной вместо ланча. А после и в морге при опознании — вместо гребаного ужина. — Такого больше не повторится, — почти пищит она, когда кулак Тайлера остервенело ударяет по поверхности стола, заставляя бокал выдержанного бордо упасть с глухим стуком, раскрасив скатерть в вишнево-красный. — Мне все равно придется наказать тебя, котенок, — как же прекрасно ему удается прятать свою жестокость за заботой о ней. Не зря за покерным столом Галпину нет равных.  — Тайлер, я… — Ты знаешь правила. — Мне очень жа… — Заткнись и встань. — монстр выходит на прогулку. Срывается с поводка, почуяв запах ее страха. Проглотив не до конца размякший кусочек хлеба вместе с кислой желчью, что застряли в горле, как комок полевых колючек, она аккуратно встает из-за стола, не смея лишний раз пошевелиться. Галпин уже не контролирует своих демонов и в два шага обходит жену со спины, размашисто хватая за шею, как маленького провинившегося щенка за шкирку. Кожу Уэнсдей щиплет от боли, когда он прилагает еще больше грубой силы, толкая ее вперед, заставляя тем самым упереться руками в поверхность перед ней. И пока суставы ноют от перенапряжения, а пальцы одной руки впиваются в идеально отполированное дерево, другая женская кисть погружается в недоеденный на тарелке ужин: так, что кусочки забиваются под длинные ногти. Мерзкое чувство от остывшего картофельного пюре и овощей, что превращаются в единую массу под давлением, холодит не только кожу, но и внутренности, заставляя слезы подняться до середины глаз. Не плачь, ему это не нравится. Не делай хуже. В ушах гремит, пульс долбит по вискам, стирая окружающую черно-белую реальность, но будь она даже слепой и глухонемой, все равно представить, происходящее вне поля ее зрения — слишком просто. Она знает наверняка, что Тайлер, чьи зрачки уже полностью скрыли цветную радужку, быстро закатывает рукава белой рубашки, вытаскивает ремень из форменных полицейских брюк и также торопливо задирает ее юбку вверх, снова надавливая меж лопаток. Унижая. Подчиняя. Доминируя. И вот, спустя мгновенье и пару глухих ударов сердца, испачканная в ужине рука уже лежит вдоль тела, плотно прижатая к голым бедрам, а грудь, скрытая за черным — его любимым — платьем, больно упирается во всю столовую атрибутику.  Первые слезы обреченности стекают по щекам, несмотря на все попытки сдержаться, и кажется, что все вокруг сразу мокнет, как ватка, пропитанная спиртом. Ее раскрасневшееся лицо, асфальт за окном и скатерть, что впитывает теперь не только недавно пролитое красное танинное. — Я хочу, чтобы ты сказала, почему это произойдет сейчас. За парой секунд тишины следует ее такой же тихий ответ: — Потому что я нарушила правила. — Конкретнее, котенок, — горячая ладонь скользит по ягодицам, оглаживая кожу, что покрылась мурашками, будто бы предупреждая об опасности. — Я не должна была ходить по улицам одна, — срывается с губ вместе с тихим позорным всхлипом, пока в носу на атомы распадается букет итальянского вина. Ягоды. Какао. Кожа. Боль.  — Правильно, котенок. Ты не должна была ставить под угрозу свою чертову жизнь, — пара легких хлопков-постукиваний слишком горячей руки около кромки белья, как способ прощупывания почвы перед основным шоу. — Ты моя, Уэнсдей. Ты же знаешь, что я не смогу простить себя, если с тобой что-то случиться? — Да, сэр, — произносит правильный ответ, стиснув зубы до скрипа. — Хорошая девочка… — быстрый хлопок кожаного изделия о плоть и шумный выдох Тайлера, больше похожий на стон, прерывают разговор. — А теперь считай, Уэнсдей. Десять минут. Десять ударов. — Один. — шепчет она под обжигающую волну боли, что растекается по коже, заставляя колени подогнуться. день: 1137 — Ты – хомячок. — раздается на уровне уха и отдает вибрацией в солнечном сплетении. — Что, прости? — скорее по инерции, чем осознанно девушка поворачивает голову в сторону звука: необдуманно и совершенно непредусмотрительно оставляя этим движением лишь пару сантиметров между их лицами. Она впервые смотрит в глаза Ксавье больше пары секунд. Впервые, да еще и так близко, что рисунок сетчатки отпечатается в памяти слишком четко. Выжигается, как клеймо, лишая воздуха. Лес. Мох. Мятные леденцы. Жизнь. — Хрустишь попкорном, когда полностью поглощена происходящим на экране, — уточняет мужчина, отстраняясь, как будто кожей почувствовав ее замешательство, и расслабленно откидывается на спинку кресла, но глаз не отводит. — Что… — запинается Уэнсдей, теряясь в собственных словах и вспышках света кинопроектора. — Я не… — Ты обладаешь потрясающей способностью не издавать ни звука. Даже дыхания порой не слышно, — она знает о чем он, ведь за время, проведенное с Тайлером вместе с тяжелыми оковами на руках, она получила и золотую медаль на шею за способность становиться невидимой. — Но, при напряженных сценах начинаешь хрустеть, как хомячок, что был в детстве у моей сестры. Уэнсдей отводит глаза и мнется на сидении, пытаясь подобрать положение, при котором металлические кнопки на задних карманах темно-синих джинс не будут слишком сильно впиваться в тело, с которого все еще не сошли синяки, четко повторяющие контур пряжки ремня мужа, но ничего не выходит. Дискомфорт вместе с непонятным для нее разговором о грызунах и привычках придавливает словно бетонная плита, и девушка вскакивает на ноги так резко, что попкорн зажатый в изящных руках сыпется на пол как снег, обещанный метеорологами к вечеру. — Куда ты? — за вопросительной интонацией, очевидно сквозит беспокойством. — Не хочу мешать… своим хрустом, — она не злится, просто привыкла, что создавать неудобства — это плохо. Ей не рады. Лучше молча уходить. Быть незаметной — безопасно. Она это умеет.  — А кто сказал, что ты мешаешь? — как выстрел: прошибает насквозь, задевая все нервные окончания и ломая сформированные установки. — Но ты… ты сказал, что… — Что я сказал? Уэнсдей останавливается, вмерзает в пол, не видя убийства, что происходит на экране, и снова заглядывает в лицо Ксавье в поисках ответов, а может быть — гарантий. Но там лишь улыбка и оттого дыхание перекатывается в горле, но не формируется в звуки, как должно в соответствии с нормой. — Я считаю, это очень мило, Уэнс, — мягко, как одеяло. — Присядь, пожалуйста. — просит, а не приказывает. — Если, конечно, хочешь. А действительно ли я могу выбирать?   день: 1144 — Почему ты всегда сидишь до самого конца? — Люблю титры.  — Почему ты всегда делаешь фото? — Это допрос? — вглядывается в медленно ползущие снизу вверх строчки, прилагая максимум усилий, чтобы не обернуться на звук приятного низкого голоса. Обернуться, но не сразу. — Праздный интерес, — он как обычно улыбается, завораживающе покусывая и облизывая губы. — Тогда я не буду отвечать. — Сфотографируешься со мной? — Нет. — Выпьем кофе? — Нет. — Чай? — Кто вообще пьет чай по вечерам? — экран гаснет, и Уэнсдей прикрывает глаза на выдохе. — Англичане? — абсолютно серьезно звучит в ответ от Ксавье и, кажется, это ее предел. Крохотный смешок срывается с женских губ так быстро, что она не успевает даже прикрыть рот ладонью, последовав этикету. Не успевает скрыть столь искреннюю, прорвавшуюся сквозь еле живую оболочку эмоцию и оттого черные глаза округляются до размеров лимитированной долларовой монеты. Уэнсдей моментально хочется сгореть со стыда: вспыхнуть, как спичка и самоуничтожиться, но вместо этого девушка снова хихикает, упуская из виду момент, когда Ксавье задумчиво рассматривает блестящее обручальное кольцо на ее безымянном пальце. день: 1145 Она лежит, потеряв счет времени, устремив взгляд в отражение зеркала у стены, пока горячие дорожки слез стекают вниз по лицу, пропитывая подушку, обернутую в хлопковый комплекта белья темно-зеленого цвета. Почти такого же, как глаза Ксавье. Лес. Мох. Мятные леденцы. Жизнь. Вчера она снова бесстыдно попала в ловушку его теплого взгляда, когда вышла из фотобудки. К такому невозможно привыкнуть. Никогда. Ни за что. Он терпеливо ждал, оперевшись узкими бедрами о стену, что-то напевая себе под нос, хотя она не просила. Он просто ждал.  Вдруг оказалось, что можно не просить. Оказалось, можно безвозмездно получать, не проронив ни слова, и оттого становилось невыносимо страшно, до побеления тех самых крохотных суставов, обтянутых кожей. Ксавье не требует ничего взамен и это поистине ужасающе. Странно. Непонятно и неестественно. Неизвестно. Ни слов. Ни объяснений. Ни исполнения желаний. Ему не нужно — ни.че.го.  Кажется, она сказала этому мужчине — «нет», ровно столько, сколько не могла сказать Тайлеру за всю совместную жизнь, но он все еще почему-то здесь. Ждет ее с хитрой улыбкой на губах, ямочками, проступающими под впалыми скулами и волосами, что лезут в глаза, если вовремя не заправить их за уши. И от этого хочется отдать ему все, что есть. Хотя предложить откровенно нечего.  — Котенок, ты почему не спишь? — слова раскаленными щипцами вырывают из мыслей, возвращая прямо в жестокую реальность, что отражается в темном антикварном зеркале. — Мне нужно в туалет, — спуская дрожащие ноги на пол, шепчет Уэнсдей, в надежде на то, что Тайлер в полудреме не услышит ее севший от рыданий голос. Не увидит ее припухших губ и покрасневшего веснушчатого носа. — Не задерживайся. Не сдавайся. день: 1151 — Тебе не кажется, что ее муж конченый псих?  На экране очередное ретро-кино. Молодая и наивная Венди живет с военным летчиком Теодором, что любит ее самым искренним, но абсолютно неприятным и неправильным образом. Она боится уйти, и все еще не верит, что мужчина, которым она когда-то восхищалась — на самом деле оказался чудовищем. Она надеется. Отчаянно желает, что однажды все снова изменится словно по щелчку пальцев.  В какой момент люди отказываются от веры? Через пять лет? Или через десять? — Очень тонкое наблюдение, — звучит ее ответ с горькой усмешкой. — Ты права, Уэнс, я очень наблюдательный! — И скромный, — сказано чуть громче с каплей давно несвойственной ей дерзости. — Несомненно. А ты… — Ксавье замолкает на полуслове, когда сидящей перед ними грузный мужчина средних лет издает свое шипящее «Тцццццц…», прикладывая узловатый палец к губам. Щелчок. Щелчок. Щелчок. — Опять хотел сказать, что я громко жую? — шепчет она на ухо своему кино-компаньону с легкой издевкой, спустя минуту, чтобы снова не встретиться с грозным взглядом увлеченного просмотром человека на ряд ниже. — Хотел сказать, что ты очень красивая, — произносится куда-то в шею, на выдохе, обжигая нежную кожу чересчур горячим дыханием. день: 1165 Когда он взял ее за руку в середине сеанса, Аддамс похолодела на сто градусов, что вероятно могло бы привести к моментальной остановке сердца. Как глупо было бы умирать в двадцать пять. Наверное, так же глупо, как умирать в двадцать два или влюбляться в Ксавье своими атрофированными сердечными мышцами. Они сидели неподвижно, пока грудь обоих разрывало на куски, будто пострадавших в автокатастрофе на оживленном шоссе. Пока вспарывало эмоциями от касания кожа к коже. Оглушало сбившимся сердечным ритмом. Они сидели неподвижно, пока наконец не засияли маленькие софиты над головой и это был первый раз, когда Уэнсдей не досмотрела титры, вскочив с сидения первой из присутствующих, как ошпаренная кипятком домохозяйка, бросив ему вместо прощания — «я так не могу». Казалось, в тот вечер все перевернулось. Оборвалось. Рассыпалось. Сломалось.  В тот вечер было и тепло, и тошно одновременно, а ошейник, что когда-то подарил ей Тайлер, стянул хрупкую трахею сильнее. Я не могу. Не могу. Не могу постоянно терять. день: 1172 — Я думал, что не приду сегодня, — откровенничает Ксавье, опускаясь на соседнее кресло.  — Но ты тут, — слетает с губ слишком тихо и слишком поспешно. Без всякой эмоциональной окраски. Просто сухой факт. Бесцветный. — Поразительная наблюдательность, Уэнс, — она не видит его лица, но чувствует улыбку на уровне инстинктов. — Возможно, пора открывать детективное агентство. Может в другой жизни я могла бы стать детективом. Или писателем. Или может быть просто женой хорошего человека. — Почему ты тут? — спрашивает, на самом деле боясь услышать честный ответ, и сердце ежесекундно подпрыгивает ударяясь о легкие, наверняка, образуя гематомы. — Из-за тебя. Удар. Удар. Удар. — Не нужно было приходить, — говорит Уэнсдей, но в противовес словам вкладывает свою маленькую руку в его так предусмотрительно раскрытую ладонь.  Лишь на один вечер. Лишь на два часа. день: 1179 Четверг стал ее любимым днем недели задолго до появления Ксавье Торпа, но в тот вечер, когда он поцеловал ее за минуту до финала киноленты — сделал его лучшим. Самым особенным. Страстным. Обжигающе-горячим. Влажным. Желанным. Тянущим мышцы внизу живота. Вкус его губ — никотин и морозная мята. день: 1186 — Сходишь со мной куда-нибудь?  — Нет, — каблуки ее замшевых высоких сапог цокают о глянцевые плитки в холле кинотеатра, будто маленькие молоточки ударяются об игрушечную наковальню. — Я когда-нибудь получу другой ответ на свои вопросы? — смеется Торп, крепче прижимая ее холодную руку к груди. — Нет… — говорит Уэнсдей, замедляя шаг, а после останавливается и чуть тише добавляет, потупив взгляд в пол. — Ты получаешь максимум из того, что я могу дать. — Спасибо, — грохочет в ушах ответ не наполненный ни каплей осуждения, но сполна пропитанный давно забытой ей благодарностью. день: 1207 — Черт возьми… — почти задыхаясь, произносит он в самые губы, перетягивая девушку к себе на колени. — Ты сведешь меня с ума, Уэнс. «Не правда. Это все ты. Крошишь те жалкие остатки разума в мелкую приторно-сладкую пыль» — думает Аддамс, опускаясь поцелуями к шее, царапая губы о его легкую щетину: к тому месту, где под кожей истерично бьется желание. — Останови меня, — стискивая ее бедра, рычит он, толкаясь своими чуть вверх. — Какого черта в этом зале сегодня только мы? — Совпадение, — задыхается и снова притягивает его лицо к себе, покусывая по линии челюсти, а после медленно проводя языком, извиняясь за причиненную боль. — Останови. Меня. — умоляет он, и ее тело напрягается словно пружина, что может выстрелить, как те, что установлены в коробках с сюрпризом. Но сколько бы он не просил — она не согласится. Сейчас Уэнсдей упивается приобретенной властью и влиянием, заворожено наблюдая за раскрасневшимся лицом и движением рук на собственном теле. Ее плавит от одной лишь мысли, что Ксавье не способен противостоять. Что она его чертова зависимость. Что контроль лишь ее. — Не могу, — всхлипывает от высокоградусного возбуждения и оттого, как приятно находиться в его крепких объятьях в этом темном кинозале.  И пусть происходящее грязно и недостойно. Пусть они как свихнувшиеся подростки, не могут дотерпеть до более подходящего момента. Пусть все это неправильно, но другого у них просто нет.  — Останови меня немедленно, — произносит сквозь низкий стон, когда она плотнее прижимается к его телу, все сильнее разводя бедра в стороны, скрытые за джинсовой тканью. — Нет! И это ее первое «нет», которому, на самом деле, он никогда еще так не был рад. И это первый отказ, что на самом деле звучит как согласие. день: 1235 — Мередит будет жить в гостевой спальне, пока я буду в Нью-Йорке, — уведомляет Тайлер совсем не ради оставшейся между ними крупицы уважения, а лишь для очередной демонстрации нерушимого контроля, неторопливо потягивая купажированный виски, что он притащил с собой в постель. — Хорошо. — Твое кино тоже придется отложить. Хочу, чтобы ты была дома, — и вот в очередной раз за обманчивой мягкостью интонаций скрывается далеко не просьба, а приказ, от которого руки Уэнсдей моментально немеют.  Книга с рассказами Диккенса падает на колени, плотно укутанные стеганым одеялом, словно броней, пока в душе остро колется отчаяние, протыкая незримую конструкцию в нескольких местах одновременно. Сам того не зная, Галпин отнимает у нее самое ценное. Единственное, что осталось. — Но я… — Это не обсуждается, Уэнсдей, — как размашистая пощечина, которые он так любит. — Ведь Мередит… — Я как-то непонятно излагаю свои мысли, котенок? Или ты хочешь, чтобы я снова наказал тебя? — перебивает, заводится с пол оборота, испытующе заглядывая в испуганные глаза напротив и прозрачное холодное стекло, что зажато длинными пальцами, лопается, как мыльный пузырь, рассыпаясь осколками по кровати. — Я не люблю этого делать, но порой, ты… — Я буду ждать тебя дома, — вздрагивает и отвечает слишком тихо в противовес звукам крушения мира вокруг. — Хорошая девочка, — небрежно встряхнув пораненой стеклом рукой, будто совершенно не чувствуя боли, он поворачивает лицо миссис Галпин к себе, в привычной грубой манере ухватившись за подбородок, а после, пальцами, что уже испачканы в его, без сомнения грязной, крови, смешанной с дорогим янтарным алкоголем, проводит по пухлым губам, словно украшая жену к празднику. Придавая цвета ее бледному лицу. — Какой подарок тебе привезти, Уэнсдей? Время, в которое умирают мечты — ровно девять-пятнадцать. день: 1249 Двухнедельное отсутствие в кинотеатре — ощущается годом. Тем самым отчаянно скоротечным, когда ничего вокруг не замечаешь: ни вкусов, ни запахов. Тем самым, в середине которого говорят — «как же быстро летит время». Тем, когда лишь тяжелый груз копится на плечах в попытках надломить хрупкий позвоночник. Уэнсдей теребит кожаный ремешок часов на запястье и все смотрит–смотрит–смотрит на маленькие черные стрелки, отрезающие вместе с секундами по кусочку от ее здравого смысла. Осталось чуть больше минуты до момента, когда погаснет свет, а он так и не сел на соседнее место последнего ряда. И оттого в горле першит наступающий на пятки крик, и почти беззвучно скалываются последние кусочки мимолетной надежды. Ты никому не нужна. Никому. Не нужна. — Здесь свободно? — отскакивает от напряженных барабанных перепонок прямо в грудину, где истерично колотится жизненно важный орган. — Да… — со всхлипом, на гране истерики. — Да! Да! Да! Здесь абсолютно свободно! И голос рвется, как перетянутая леска. И все, что было «до», обнуляется. Страница календаря переворачивается на первое число месяца. Дамбы рушатся, и реки выходят из берегов. Но ей уже совершенно не страшно, потому что спасательный круг брошен за борт, почти перед ее вздернутым носом. Осталось лишь протянуть руку и ухватиться покрепче. И она впервые за долгое время хватается: из последних сил, с гулким свистом. В эту минуту Уэнсдей по-детски верит, что в этот раз получится не утонуть, напрочь забывая про крохотный золотой ободок на безымянном, что тянет на дно уже не первый год. день: 1257 — У меня прекрасные новости, котенок! — откладывая утреннюю газету в сторону, произносит Тайлер с ослепительно-яркой улыбкой на губах для этого пасмурного дня. — Мне дали повышение и мы переезжаем в Нью–Йорк уже в следующий четверг. — мир вокруг моментально затихает, будто Уэнсдей накрыли стеклянной колбой для скоропортящихся товаров. — Первое время, поживем в апартаментах, арендованных управлением, но не переживай, я уже присмотрел нам дом в Бруклине. Знаешь, там даже есть кинотеатр всего через улицу и, возможно, ты могла бы прогуливаться до него пешком, если бы выбрала более ранние сеансы. А еще там есть сад на заднем дворе. Совсем небольшой, но… Она не слышит ничего, что он говорит после. Ничего, после этого «но» уже не имеет значения, чтобы получилось напрячь все органы чувств в достаточной мере. Уэнсдей видит, как потрескавшиеся губы мужа быстро двигаются, складывая буквы, но в ушах лишь белый шум, колокольный звон или же, что более вероятно, симфония самой настоящей трагедии. Та, что разъедает словно кислота и пускает в эфир миллионы черных пятен перед глазами. Кажется, сердце вырвано из грудной клетки без предварительной анестезии. Её не просили посчитать до десяти в обратном порядке, приложив маску для ингаляций, а просто воткнули скальпель между ребер без предварительной подготовки. А как же правило «не навреди»? — Уэнсдей, ты ответишь на вопрос или так и продолжишь пялиться в стену, как умалишенная? — Прости, я… — умирала. —  Я просто представила каково это будет… — умереть прямо вот так посреди гостиной. — каково это будет жить в новом доме. — Моя маленькая, вечно витающая в облаках девочка… — почти по-доброму усмехается Галпин, вставая из-за стола и поправляя брюки с отутюженными стрелками. — Мне уже пора на работу. — он ловко подхватывает двумя пальцами портфель с документами, передвигаясь по комнате совершенно бесшумно, словно тень. Словно смерть. — Буду поздно, так что не жди и после кино сразу ложись спать.  Как скажешь, Тайлер. Я все сделаю. — И не забудь про таблетки, что выписал доктор Уилсон, — он оставляет прощальный поцелуй в макушку, от токсичности которого по всем законам биологического оружия, должны бы выпасть волосы. — Не забуду. — Люблю тебя, котенок, — сказано на выходе из дома и выдохе из прогнивших насквозь легких. — И я тебя… — дверь закрывается с характерным, на этот раз абсолютно оглушительным, хлопком. — Ненавижу… Уэнсдей впервые без энтузиазма и желания собирается на свой вечерний сеанс свободы. Последний, что ей отведен в этом городе на пересечение Полк и Кросби. Прощальный. Она одевается не спеша, каждой клеточкой прóклятого Галпиным тела, чувствуя боль утраты, а после медленно достает коробку доказательств ее покорности из прикроватной тумбы, намереваясь перевязать ее лентой, чтобы черно-белые фото-внутренности не растерялись по пути. Время становится густой субстанцией и льется, как нефть, с аппетитом пожирая остатки всего живого. Девушка пишет пару строк на чистом листе, неаккуратно вырванном из разлинованного ежедневника, а затем еще пару, а после еще–еще–еще, пока руку не сводит колючей судорогой, но не на секунду не забывает о соблюдении орфографических и пунктуационных правил, вбитых школьными учителями с тошнотворной педантичностью. Соблюдай правила. Будь хорошей девочкой. Перед самым выходом, когда пальто обманчиво мягко обнимает ее плечи и талию, она решает накрасить губы в непривычный–красный, словно собирается на праздник. Можно даже задуть свечи и загадать желания, что, уже очевидно, никогда не сбудутся. Сегодняшний вечер можно назвать ее похоронами. Уже вторыми, если брать в расчет день их свадьбы. Она искренне надеется, что третья панихида, когда-то в будущем — наконец-то будет проходить на кладбище. Где-то подальше отсюда и, совершенно точно, за сотни миль от Нью–Йорка, на зеленой лужайке в окружении идентичных каменных надгробий, под которыми в конце-концов похоронят ее бездыханное тело, а не обманутые ожидания. Удар. Удар. Удар. Уэнсдей заходит в кинотеатр и свойственный ей в течении дня медленный ритм — испаряется. Нервозность накатывает, вызывая активные мышечные сокращения, и она стремительным шагом, стараясь не чувствовать тепла, что обволакивает ее каждый раз в кинотеатре, идет к светящимся кассам. Приветственно и с выдавленной улыбкой кивает женщине за стеклом, деликатно уточняя, сколько билетов было продано на сеанс в семь вечера. В этот четверг — французское немое. Ответ быстрый и более чем ожидаемый — всего один, и пока сердце без предупреждения отрывается от сосудов, падая в пищевод на самое его дно, Аддамс умоляюще протягивает черную коробку с примятым бантом и просьбой передать ее высокому мужчине с зелеными глазами, что в начале десятого выйдет из зала под номером три. Вкус его губ навсегда — никотин и морозная мята. На улице дождь. Оглушительно сильный и неправильный январский ливень, которого сейчас совсем не хочется избегать. Хочется лишь утонуть, прогуливаясь по пустынным тротуарам, даже не вздрагивая. Не оглядываясь с опаской по сторонам, ведь времени до десяти — предостаточно. К тому же, было бы неплохо заработать воспаление легких.  Перед покрасневшими от напряжения глазами — мимолетное мерцание проезжающих авто и строчек, написанных ей синими чернилами в прощальной записке к Ксавье. «Прости, что пишу тебе.» Кончики пальцев покалывает от холода и Уэнсдей соединяет каждый из четырех с пятым–большим, чтобы размять. Заставляя чувствовать. «В те моменты, что ты комментировал фильм прямо мне на ухо, я так и не научилась не вздрагивать, но поверь, мне не было страшно.» Мурашки катятся по коже так же быстро как слезы, намного более крупные, чем капли, падающие с темного неба, пока на щеки и шею неприятно налипают влажные волосы. «Я просила тебя не рассказать о себе не потому что не хотела слушать. Просто боялась, что не смогу отпустить вовремя, если узнаю твой любимый цвет или время года. У меня, кстати, это зима.» Ей хочется проклясть небеса и самого господа бога, что заставляет в середине зимы идти дождь вместо снега. Происходящее кажется абсурдом. Сумасшествием. Нереальностью. «Я оставляю тебе все, что у меня есть и прошу поверить — это действительно так.» Кажется, силы остались только на то, чтобы идти, медленно переставляя исхудавшие ноги, хлюпая по лужам и ощущая сковывающий пальцы ног холод, что все равно не идет ни в какое сравнение с крушением ее надежд. «Прошу, Ксавье, сожги все мои фото. Каждое из них. Уничтожь... Потому что в них только боль. И это, к сожалению, единственное, что я могу подарить тебе.» день: 2000 — Миссис Галпин, — знакомый голос за спиной раздается раньше, чем Уэнсдей видит образ говорящего. — Привет, Фред.  Спустя секунду молодой парень в форме местного почтамта с огромной сумкой, висящей на уровне бедер, попадает в поле зрения и сразу же протягивает небольшой конверт с парой разноцветных марок на внешней стороне. — Добрый день, для вас письмо! — любезно приоткрытая улыбкой, щербинка между передних зубов мерцает на солнце. — Оставь, пожалуйста, на скамейке. У меня все руки в земле, — возражает Уэнсдей, выкорчевывая засохший розовый куст, лишь мимолетно взглянув на парня. Теперь она занимается садом и больше не ходит в кино. Теперь под ее ногтями с пару миллиметров земли, что она даже не старается вымыть. Теперь на ее заднем дворе многочисленные цветы, что нуждаются в постоянном уходе. Ее постоянной заботе. Первые месяцы после переезда девушка еще пыталась высидеть сеанс в маленьком пространстве с красными креслами, сделать фото или купить тот самый соленый попкорн, но было слишком больно. Горячие шарики кукурузы царапали горло, сидения сдавливали тело, а на экране теперь каждый фильм был исключительно черно-белым, и Уэнсдей быстро отчаялась. Сдалась под тихий хруст проектора и отпустила, зажмурив глаза до едва выносимой рези. Ведь она умеет отпускать лучше всех в этом мире.  — Простите, но оно заказное. Вы должны расписаться при получении. — Хорошо, Фред. — говорит на выдохе. — Дай мне минутку. Она встает с колен, стягивая перепачканные в черный перчатки и, обтирая запотевшие руки о клетчатое полотенце, что выглядит как кусок пережеванной тряпки, утирает горячие капли пота со лба, после чего быстро расписывается в планшете, что так предусмотрительно протянут в ее сторону. — Отлично! Я пойду. Хорошего дня, миссис Галпин. Она хотела бы сказать «спасибо», поморщиться от ненавистного «миссис», а после попрощаться должным образом, но маленькие убористые буквы, в графе «получатель» моментально лишают дара речи и ограничивают поступление воздуха в легкие. «Девушке, что мило хрустит попкорном», — стоит перед глазами, заставляя прикусить нижнюю губу до крови. Кап. Кап. Кап. Уэнсдей будто в трансе, будто старая гадалка–охотница за деньгами простаков ввела ее кулоном–маятником в состояние, где отсутствуют любые эмоции и ощущения. И наверное, только поэтому в голове не всплывает ни единой мысли о том, что получи она это письмо, когда дома будет Тайлер — уже была бы мертва. Наконец-то по-настоящему, а не в метафорическом, возвышенном смысле.  Вместо паники — тишина. Такая пронзительно-прекрасная, что она без стеснения заходит в дом грязными резиновыми сапогами, с приклеенным к подошве слоем грунта, не обращая и толики внимания на соседку миссис Дэвис, что энергично машет ей рукой через забор. Девушка идет к своей цели, прямо в кабинет к мужу, чтобы вскрыть конверт канцелярским ножом, который она не единожды представляла воткнутым по самую рукоять себе или ему в шею на уровне сонной артерии. Она оставляет за собой большие некрасивые следы на светлом ковролине. Теперь в его мягких ворсинках столько земли, что можно насобирать на пару маленьких горшков с суккулентами. Вполне вероятного, на целых три. Уэнсдей с размаху падает в кресло, делая неряшливый оборот вокруг своей оси и все еще пребывая в состоянии гипноза, задевает рукой графин до краев наполненный каким-то непристойно дорогим виски. Ничего не слышно. Слишком громко бьется сердце. Удар. Удар. Удар. Вскрыв конверт и вытянув листок бумаги, она начинает читать. По несколько раз одну и туже строчку. Раздражаясь от собственной рассеянности, и все еще совершенно не волнуясь о возвращении Галпина, хотя сегодня пятница и он точно будет дома раньше. Как раз к ужину, что она приготовила. Примерно через пятнадцать минут. «Я сжег все твои фото, Уэнсдей. Как ты и просила.» — начинается с аккуратных прописных, а дальше: «Я сжег каждое чертово фото, на котором ты не улыбаешься. Абсолютно каждое, что ты оставила мне в коробке вместо себя.  Я сжигал по одному каждый четверг ровно в девять–пятнадцать, потому что ты все не приходила смотреть со мной идиотские фильмы в кинотеатре на Полк. Знаешь, это много недель. Много запаха гари. Много выкуренных сигарет и слишком много чертовой боли, чтобы забыть тебя, как ты тоже попросила. Возможно, я плохо пытался, но мне, черт возьми, ни капли не жаль.  Все это время ты жила где-то на подкорке. Все эти годы была далеко, но рядом и когда твое очередное печальное фото всплыло в Нью-Йоркской газете, пока я был там, устраивая выставку на Манхэттене — я подумал, что сошел с ума. «Шеф полиции Галпин со своей женой» — так было написано на втором развороте Times. То что ты жена, кстати, не стало новостью. Мало ли ты все еще думаешь, что я не видел кольца. Я видел. Поверь, я принял наличие твоего мужа еще до того, как заговорил с тобой впервые. Кстати, мое любимое время года — тоже зима. Ты просила ничего не рассказывать о себе, но мне хочется рассказать тебе все. Но еще больше мне хочется, чтобы ты рассказала мне абсолютно все о себе, Уэнсдей.  Я не знаю, зачем пишу это, но я буду в городе до конца следующей недели. И если вдруг ты захочешь сходить в кино, на обороте указан мой адрес. P.S. Я так и не успел тебе сказать, но твои губы на вкус, как моя любимая мятная жвачка, только чуть более сладкие. Я люблю сладкое очень сильно, наверное так же, как ты любишь титры.» Девушка задерживает дыхание и тянется к дверце платяного шкафа позади нее. Там в темной коробке из дерева, в самом углу стоит сейф с романтичным кодом — 1311 — датой ее рождения. Негромкий писк клавиш под трясущимися пальцами, глухой щелчок и стук металлической дверцы о полочку по соседству. Внутри самая обычная картина: стопка наличных, фамильный перстень с грубой печаткой, золотые часы на длинной цепочке и маленький револьвер, что так легко получить служителям закона в личное пользование. Уэнсдей берет в руки пистолет, наконец вдохнув воздуха до самого упора, не боясь гипервентиляции и катастрофически медленно оборачивается к входу в кабинет в ожидании или же даже — предвкушении, пока мир вновь приобретает цвета. И самые яркие из них лес, мох, мятные леденцы и жизнь.

Bang bang, I shot you down

Bang bang, You hit the ground

Bang bang, that awful sound

Bang bang, I used to shoot you down.