Разрушенный храм

Тишина. Так тихо, что едва слышное днем тиканье часов сейчас звучит как громоподобный стук молотка в крышку гроба. Время идет. Время тянется. Натягивается, как пищевая пленка вокруг головы. Залепляет смолой глаза и рот. Тишина. Темнота. Такая густая и плотная. Лежит неподъемным одеялом на худом, изможденном теле девушки. Она скоро умрет. Она чувствует это и мечтает о смерти. Зовет ее. Шепчет слипшимися губами. Каждый вздох корежит, царапает легкие, раздирая, как острая мелкая терка нежный шелк. Все тело ее — рваный шелк. Все тело ее — боль. Все тело ее — ломкий лед. Одно случайное движение, неверный шаг, — и все разрушится. Разломается с хрустом. И уйдет под воду ее соленых слез. Все тело ее — осколки тонкого фарфора. Все тело ее — разрушенный храм. Разграбленный и оскверненный. Холодно. Ветер из открытого окна гуляет по комнате, оседает инеем на ее побледневшей, синюшней коже. Она дрожит. Губы ее дрожат. Зубы стучат, ломаясь, крошась, она сплевывает их и чувствует, как, болезненно разрывая десны, растут новые вампирские клыки. Свет кровавой луны льется в окно. Она лежит. Ужас охватывает ее. Ужас забирается ей в глотку когтистыми пальцами и проворачивает их внутри, нарезая нежную, тонкую плоть, как ножи мясорубки. Ужас. Тошнит. В животе стягивается узел, и его словно перетягивают туда-сюда. То он проваливается вниз, то подскакивает к горлу. И тогда — тошнит. Тошнит. Тошнит. Она чувствует неотвратимость мерзкой, колючей рвоты, но не хочет давать ей волю, боясь выблевать все свои раздробленные, окаменевшие внутренности. Если она только начнет блевать — она никогда не остановится. Не перестанет. Она проглатывает горький спазм. Хватает открытым ртом холодный и острый воздух. Это не помогает. Болит голова. Звенит словно медная тарелка, по которой ударил бешеный барабанщик. И бьет. И бьет. И бьет. Снова и снова. Снова и снова. И Снова. Рвота все же настигла ее. Опрокинула навзничь. Она исторгает из себя ком слизи и желчи. Ее нестерпимо рвет. Ей кажется — скоро вся комната зальется ее кислой рвотой. Весь мир. Приходят врачи — призраки в белых халатах. Их лица размазаны. Стерты. Их руки, как длинные, цепкие клещи хватают ее, дергают, вытирают ей рот, подставляют ведро для рвоты. В желудке болезненно ворочаются склизкие, шипастые слизняки и прогрызают путь наружу, доставляя невыносимые муки. И слезы режут глаза, но не проливаются целительным дождем. Она не может плакать. Она стонет. Она хрипит. Она скулит. И немытые волосы липнут к мокрому лицу. Мысли в голове расползаются, как электрические угри. И мельтешат. И мельтешат. Мельтешат, как цветные вспышки стробоскопа. Стучат молоточками, нашпигованными острыми иглами, пронзают кожу у висков, пробивают затылок. Она проваливается, как в болото, во влажную прохладу промокших от пота простыней и тонет в них. Тонет. Тонет. Тонет. Пространство давит на грудь, становится таким неправдоподобно огромным. Щерит фрактальную пасть и проглатывает хищной, прожорливой темнотой, растворяет сознание. Она не может выпутаться из мокрых простыней, не может выпутаться из собственных пугающих видений, не может собрать из расщепленных осколков сознания свою личность. Она не может понять, кто она. Кто она и что? *** Когда-то она знала. Ее звали Марина, и ей было двадцать лет. Она сидела в парке и зарисовывала в скетчбук небольшую церковь. Солнечный свет играл ослепительными бликами на золотом кресте. Марина была так увлечена передачей этого света, что не заметила, как к ней подошла девушка. Хотя стоило бы заметить. — Ты классно рисуешь! — раздался со спины зычный голос, и Марина вздрогнула, оборачиваясь. Перед ней стояла плотная девушка с разноцветными волосами. Она была одета в яркую этническую одежду свободного кроя. На шее болтались крупные бусы. От девушки резко пахло обильными цветочными духами. — Спасибо, — Марина немного растерялась. Она не любила, когда люди смотрели, как она рисует или делает что-то еще. Это сбивало с толку. А девушка продолжала. В ее громком голосе было столько энергии, что казалось — его можно услышать с другого конца земли. — Ты классно рисуешь, но есть ощущение, будто ты боишься выйти за рамки. Открою тебе страшный секрет — никто не накажет тебя, если ты будешь рисовать не так, как принято. Если ты дашь себе волю рисовать так, как подсказывает тебе сердце. — Приемная комиссия Академии прикладных искусств так не думает, — вздохнула Марина. — Да забей на этих скучных маразматиков, — отмахнулась девушка. — Приходи на мою выставку. Я тебе покажу, что мир гораздо интереснее, чем нам говорят о нем. И художественный мир в том числе. Я, кстати, Ольгерд, принц шведский, но ты можешь называть меня просто Оля. Просто Оля протянула руку, и Марина робко вложила хрупкую ладонь в широкую лапищу. Оля сотрясла ее могучим рукопожатием. Марине было немного неловко в компании Оли. Она казалась слишком шумной, слишком большой, слишком дерзкой. Ее было слишком много. Но в то же время — она притягивала к себе все внимание своей харизмой, которой самой Марине, вечно забитой и прячущейся ото всех, так не хватало. Марина не смогла убедительно отказаться, и Оля повела ее за собой. Идти оказалось не так уж и долго. Вскоре они вышли к какому-то заброшенному заводу, и если бы Марина пришла сюда одна, она бы ни за что не нашла маленький, пропахший никотиновыми смолами подвал. Марине стало не по себе и хотелось побыстрее уйти оттуда, но Оля крепко держала ее за руку и буквально втащила внутрь. Там было шумно и душно. Играла музыка, громкая и тягучая, от которой кружилась голова, и мысли рассыпались, как черная морская галька под нахлынувшими волнами. Оранжевый свет свисающей с обшарпанного потолка лампочки на желтом проводе едва пробивался сквозь густую завесу дыма. — Это называется стиль “лофт”, это сейчас модно, — засмеялась Оля, заметив, как невольно скривились губы Марины, когда она разглядывала облезлые стены, сквозь облупившуюся краску которых проглядывал битый кирпич. В этом царстве полумрака и тусклости Оля выглядела ярким пятном света. Рядом толпились какие-то мрачные люди, больше похожие на призраков и шатающиеся тени самих себя. Они все что-то говорили, иногда их монотонную речь взрывали резкие, довольно пугающие вскрики, и снова все погружалось в тихое бормотание. Привыкнув к слабому освещению, Марина увидела наконец картины, что были развешены на стенах. Они были очень странными, и Марина была поражена ими. У нее захватывало дух, когда она смотрела на эти расползающиеся пятна краски, в которых можно было найти столько смысла и столько эмоций, сколько ни в одной реалистичной картине или философском трактате. Картины Оли были как будто порталом в другое измерение, другое сознание, другое восприятие. Они как будто были написаны человеком, прибывшим из другого мира: более многослойной и многомерной вселенной. У Марины был только один вопрос — Как? Как Оле удалось передать движение времени и пространства? Как ей удалось показать проблески иного в привычном мире вещей. Как ей удалось передать ощущение, будто весь наш мир является лишь проекцией чего-то более сложного и великого? Как ей удалось поймать ускользающий сон и запечатлеть его на холсте. Как? В голове было тесно от этих вопросов, но Марина только удивленно раскрыла рот, не зная, как правильно спросить. И еще она чувствовала собственную ничтожность и примитивность своих взглядов. Ее обыденные, блеклые сюжеты не шли ни в какое сравнение с трансцендентальными идеями Оли.Это было так грустно, но восхищение все же пересилило уколы зависти к чужому таланту. — Это просто потрясающе! — искренне восхитилась Марина. — Ага, спасибо, — согласилась Оля. — Как тебе пришли в голову все эти странные сюрреалистичные задумки? — долго подбирая слова, спросила Марина. — Хороший вопрос, — хитро улыбнулась Оля. — Сейчас как раз начнется наш творческий ретрит, присоединяйся, если хочешь. Марина хотела. Не хватая звезд с неба, она все же всегда мечтала увидеть истинный дар, заглянуть в глаза гению. Глаза Оли были хрустально-голубыми, прозрачными, как вода, сверкающая под ярким солнцем. А на дне пульсировали две невероятных планеты расширяющихся зрачков. В помещении становилось тесно. Люди все приходили и приходили, они улыбались как-то странно и дико. Марина чувствовала себя в опасности и пыталась вжаться в угол, раствориться в стене, исчезнуть, но ее выхватил из спасительной темноты луч прожектора. Все засверкало, забилось в конвульсиях бешеной пляски угловатых людей, среди них Марина неожиданно увидела прямо перед собой широкое лицо Оли, разноцветные тени ползали по ее покатому лбу, играли на полных щеках. Она протянула Марине круглую радужную таблетку и стакан, в котором плескалась оранжевая вода. — Выпей, — голос Оли дробился в нарастающих звуках гипнотической музыки. — Ой, я не буду, — смущенно сказала Марина. — Мне и так хорошо. — Не похоже, — усмехнулась Оля, дернув напряженные плечи Марины. — Тебе нужно расслабиться. Дримфлай совершенно безвреден, зато ты сможешь отпустить себя и заглянуть за пределы своих границ дозволенного, за пределы своего сознания, ты сможешь узнать, на что ты действительно способна. Ты сможешь преодолевать любые расстояния и время, не покидая собственного тела. Ты возвысишься над окружающей суетой, поднимешься над собственной низменностью и постигнешь трансцендентность всего сущего. Ты обнаружишь мир таким, каким его создал Бог-Творец, без накипи человеческих представлений. Ты сама станешь Творцом. Истина будет срываться с кончиков твоих пальцев, и тебе останется только передать ее… А впрочем, — Оля перебила саму себя, ударив пальцами по губам, и рассмеялась. — Я, наверное, слишком много говорю. Опыт, который ты получишь, невозможно описать словами. Он у каждого свой. В этом смысл. Выпей — не бойся. Марина боялась, и все же… речи Оли так увлекли ее, затуманили разум, тонущий в едком сигаретном дыме. Марина колебалась, ощущая себя Венди из любимой сказки про Питера Пена. Ей так хотелось почувствовать за спиной крылья, хотелось полететь, но она боялась, что пыльца фей, этот странный дримфлай, окажется не более чем выдумкой. Марина шумно выдохнула и запила таблетку газировкой. На языке пузырилась и растворялась апельсиновая сладость, бьющая в нос и оставляющая горьковатое послевкусие. Марина выпила только половину, остальное, хмыкнув, допила Оля и пошла обниматься с новыми гостями. А потом она вышла в центр зала, поставила мольберт и чистый холст, расставила и зажгла по кругу свечи. Погас свет, музыка стала звучать тише, но все так же навязчиво лезла в уши. Оля взяла кисточки, разложила краски и вдруг… запела. Ей густой голос звучал утробным гудением и возносился к потолку птичьим щебетаньем. Трещоткой. Щелканьем. Оля то мычала, то визжала, и все это звучало так странно, так неправдоподобно, так дико, так притягательно и так страшно. Она танцевала, раскидывая в стороны руки, хватала кисточкой светящиеся краски и выплескивала на холст сгустки льющейся через край энергии. Она рисовала, и мир будто вращался вокруг нее. Выглядело это ошеломительно. Марина, не отрываясь, смотрела на Олю, все сильнее чувствуя безудержный восторг и что-то еще, незнакомое, необузданное, требовательное. Страстное. Дрожали и плавились лица. Все вокруг танцевало и пело, тонуло в игре света и тени, в море разноцветья и разнозвучья. Марина часто дышала, и звук ее шумного дыхания смешивался с ритмом музыки, то быстрой и резкой, как барабанный бой, то тягучей и плавной, как испарение влаги с поверхности утреннего океана, как перешептывание, перекатывание слоистых волн. Марина чувствовала, как перестает быть привычной собой, перестает быть своим телом, становясь вязкой, бесформенной жижей, и вначале это вызывало страх, густой паутиной опутывал он то, что когда-то было Мариной. Она погружалась в беспредельный ужас, от которого становилось трудно дышать, она была ничем, она была кислотой, растворяющей саму себя. Тревога нарастала, занимала собой все существо, капельки пота собирались между бровями и скатывались в глаза. Грудь сдавило невыразимой болью и тягостью, и сердце, казалось, вот-вот застрянет в реберной клетке и взорвет ее. Марина хотела убежать, но ноги ее не слушались, разъезжались, и она падала на пол, и снизу вверх смотрела, как на потолке пляшут безумные огни стробоскопа. От этого кружилась голова, пульсировала в висках и к горлу подступала тошнота. Марина закрыла глаза. Кто-то подхватил ее и усадил на шатающийся стул. Марина дрожала. Над ней склонилось расплывающееся лицо красного монстра, он наседал и пытался что-то сказать, он кричал и дергался. Марина застыла, не в силах произнести ни слова. Это было так страшно, что все ее существо пыталось уменьшиться в размерах, полностью раствориться в небытии, исчезнуть. И когда выносить этот ужас стало больше невозможно, когда истерический, ломкий смех согнул Марину пополам, ее вдруг отпустило, острые клешни, сжавшие ее существо, разомкнулись. Ее накрыло волной безудержного восторга и обожания. Она обняла саму себя, желая обнять весь мир, когда так остро прочувствовала единение со всеми людьми вокруг. Нет, не просто с теми, кто разделил сейчас с ней это таинство творческого экстаза, она чувствовала связь со всеми людьми на планете. Теми, кто живет сейчас, теми, кто жил много веков назад, и теми, кто еще даже не родился. Она чувствовала связь со всеми поколениями людей, со всем человечеством, со всей природой: живой и мертвой. Она была каждым живым созданием на земле, каждой бабочкой, ящеркой и каждым медведем. Каждой птицей. Она была каждым камешком на дне озера. Каждым дуновением ветерка. Она была всем и она была ничем. Она закрывала глаза и чувствовала себя такой огромной, заполняющей собой все пространство этого мира, и такой маленькой, что легко могла поместиться на кончике заточенного карандаша, которым рисовала в скетчбуке. Точки и линии. И сама была точкой. Сама была линией. Влажный пылающий жар разливался по телу, собираясь в солнечном сплетении. Марина положила ладонь на живот и, втягивая и отпуская его, стала ритмично дышать, следуя за дыханием Оли. За ее мантрами. — Ом, — гудение заполняло голову. — Ом, — все проблемы и волнения казались лишь игрой воображения. Все это было нереальным. Ничего не было реальным, кроме Ом. И сама Марина была чьим-то сном. Ом. В голове все взрывается и поет. Марину подхватывают, кружат в танце, и она больше не чувствует беспокойства, а только радость и благодать. Оля обнимает ее, Оля целует ее, Оля занимается с ней любовью, прямо здесь, посреди этого затянутого копотью зала, на полу. Ее руки скользят по телу Марины, задирая ее многослойную юбку, распахивая ее рубашку. Плохо пришитые пуговицы отрываются и со стуком катятся по полу. Марина вроде как должна смущаться, сопротивляться, но все тело ее горит. Она дрожит от желания, огромного, как снежный ком, несущийся с горы, как сама гора, упирающаяся в небо, как само небо. И если сейчас она не позволит Оле трогать и ласкать себя в самых потаенных и скрытых от глаз местах, то просто погибнет, сгорит заживо в душной клетке своего пылающего естества. И Марина раскрывается в объятьях Оли, как цветок раскрывает свои лепестки под лучами палящего солнца, она отдается новым ощущениям, новым соблазнам. Пальцы Оли проникают внутрь, увлажняясь густой смазкой. И Марина шире раздвигает бедра, позволяя Оле проникать все глубже, все дальше, все быстрее. И плевать, что рядом люди, они и не смотрят на Олю и Марину, занятые друг другом. Эта безумная оргия все длится и длится, и хочется, чтобы она продолжалась вечность. Ведь так хорошо. Так сладко. И бурный оргазм накрывает с головой, Марина будто ныряет в бурлящий поток жидкого огня и умирает в нем, чтобы возродиться снова и стать лучше. Стать сильнее. Стать новой собой. Ом. Приятные теплые судороги прокатываются по телу. Снова и снова. Марина никогда испытывала такого прежде, она даже не подозревала, что может быть так волнующе хорошо и что красота может быть такой осязаемой и такой понятной. Весь мир вдруг оказался простым, как детские кубики. И он сейчас развалился на части, чтобы собраться заново, он расплавился и разлился разноцветной водой в широких, подрагивающих зрачках Оли, в которые смотрела Марина и растворялась в них. Это была любовь. И была она так прекрасна. Ом. Так реальна и так фантастична. Любовь. Так это началось. *** Оля блевала в туалете. Тяжело и натужно. Каждый новый спазм отзывался резью в ребрах и животе. Марина сидела рядом на холодном полу, придерживая разметавшиеся поблекшие, когда-то яркие разноцветные волосы, с которых уже почти смылась краска. Оля вставляла в рот пальцы, чтобы ускорить рвоту, чтобы закончить эти невыносимые мучения. Она дрожала и хрипло постанывала. Слезы лились из глаз против воли. — Ничего-ничего, — неумело утешала ее Марина, едва удерживаясь, чтобы не рухнуть лбом в кафель, пошедший трещинами. В дверь долбили, какие-то грубые женщины кричали, что это общественный туалет и надо о других тоже думать. Но никто не мог ни о чем думать. В голове были липкая каша и страх. Он подкрадывался со спины и хватал за горло, душил и душил, царапал и рвал в ошметки. Страх, что вся эта боль никогда не закончится, а если закончится — за ней следом придет другая, еще более ужасная и нестерпимая. Боль. И отвращение. Оля хватала себя за живот, растягивая кожу, перекатывая между пальцами слои жира. — Я жирная уродина! — шипела она. — Мне нужно похудеть. Похудеть. И тогда все будет нормально. И снова билась в припадке рвоты, выблевывая желчь. — Ты не жирная уродина, — шептала Марина, обхватывая широкие плечи Оли. — Ты прекрасная. Ты такая, какой должна быть. Каждый из нас уникален и удивителен, мы все связаны друг с другом, мы все одно. Все мы создания Божьи, и говоря, что ты уродина, ты как будто сомневаешься в творении рук Его. — Хватит нести пургу, — отмахнулась Оля, оттолкнув Марину, и она головой ударилась о стену. — Но ведь ты сама говорила нечто подобное… — вскрикнув, Марина коснулась затылка, чувствуя на пальцах теплую влагу густой крови. Перед глазами запрыгали темные точки. — Это не я говорила, — прохрипела Оля. — Это все говорил дримфлай. Я была под веществами, а теперь я прозрела. Жизнь это вовсе не удивительное приключение в мире радужных пони, это ужасная боль, которой нет конца. Нет конца. Нет конца. — Она шумно шмыгнула носом. Протерла мокрое от пота и слез лицо ладонью: — Знаешь, как это невыносимо — просыпаться каждое утро и видеть в зеркале расплывшуюся рожу, которую я даже не всегда могу распознать, осознать, что это невнятного цвета пятно — это мое уродливое лицо, которое мне выдали и с которым мне ходить до конца дней своих. А все эти разговоры о том, что каждый человек прекрасен и удивителен … Оля заорала и ударила кулаком по унитазу, сбив в кровь костяшки: — Такая все эта чушь! — Даже наша любовь? — растерянно спросила Марина. — Наша что? — Оля зло рассмеялась. — Любовь? Неужели ты такая наивная дура! Мы перепихнулись под кайфом, а ты реально подумала, что это любовь? Прости, но это такая тотальная тупость, что мне даже противно объяснять тебе, в чем ты не права. Оля сплюнула. — Я думала, что нашла в тебе истинного гения и родственную душу, — обиженно вздохнула Марина. — А нашла обдолбавшуюся наркоманку с ментальными проблемами, — новый приступ злого смеха, переходящего в рвотный кашель, сотряс глотку Оли. — Мне так жаль. А нет. Совсем не жаль. Иди поплачь. У Марины задрожали губы. И слезы брызнули из глаз. Но она нашла в себе силы сдержать порыв рыданий. Она взяла Олю за руку и проникновенно сказала: — В тебе говорит злой дух, но это не ты, я знаю, я чувствую это. Тебе нужна моя помощь. Я спасу тебя. — О спаси меня, спаситель! — язвительно протянула Оля, складывая руки в лживом молитвенном жесте. *** Марина не спасла. Дримфлай больше не приносил удовольствия. Его пили не для того, чтобы возвыситься и увидеть яркий, переливающийся мир, его пили, чтобы продержаться в убогом мире хотя бы еще один день. Без него жизнь становилась совсем грязной и нелепой. Эйфория сменялась равнодушием и пустотой, радость — отвращением и презрением. Оля становилась все более молчаливой и печальной, и ничто не приносило ей былого восторга. Она забросила рисование. Забросила пение. Любое творчество было для нее подобно пытке. Она перестала общаться с друзьями, даже мыться и менять одежду перестала, стала похожа на какого-нибудь ободранного бродягу и часто ночевала на улице, брошенная и всеми покинутая. Всеми, кроме Марины. Она искала Олю и находила. Пыталась ее накормить и согреть теплом своей христианской любви. Мыла ее в своей ванной, лечила порезы на ее запястьях. Расчесывала облезлые волосы. Оле это было не нужно. Она гнала Марину прочь от себя. — Оставь меня в покое, — хрипела она на очередные попытки Марины вытащить ее из внутреннего ада. Оля взбесилась, когда Марина вырвала у нее лезвие, которым Оля резала себе руки. Оля закричала: — Ты делаешь только хуже. Хочешь быть в моих глазах хорошей, но я вижу тебя насквозь. Ты просто святоша, ты самоутверждаешься за счет таких ничтожеств, как я. Пытаешься возвыситься надо мной. Не надо. Ты нисколько не лучше меня, ты такая же грязь под ногами, как и все люди на земле. Пыль. Грязь. Вонь. Все мы твари Божии. И я из всех наихудшая тварь. Оставь меня в покое, если не хочешь заразиться мерзостью и сдохнуть от бешенства. *** Однажды Марина обнаружила Олю без сознания. Она валялась на грязном полу заброшенного гаража. Марина бросилась к ней, пытаясь привести в чувство. Вызвала скорую, но приехавшие врачи только констатировали смерть от передозировки дримфлая, упаковки которые были разбросаны там, где нашла свое последнее прибежище Оля. Марина визжала, срывая голос, рыдала, обрушиваясь на врачей с кулаками и страшными проклятиями, обвиняя их в смерти Оли. Она винила весь мир и больше всех — саму себя, что не уследила, что не успела, что не уберегла. Ее разрывали на части демоны, Марина кричала. Царапала себе руки и грудь. И рыдала, рыдала, рыдала. Врачи вызвали психиатров, которые забрали Марину в отделение и отправили в палату, где она и лежит до сих пор, пытаясь совладать с горем, обрушившимся на нее каменной плитой. *** За окном дрожит новый рассвет, но ей ненавистен солнечный свет, просачивающийся сквозь зарешеченное окно. Он больно бьет по глазам, вызывает приступ головной боли, а за ней и пустой рвоты. И оживает память, острыми когтями выцарапывает в мозге все самые неприглядные подробности этой истории.