карта памяти.

а прошёл-то всего-то годик. совсем недавно моя карта памяти на телефоне слетела к чертям собачьим и без лишнего труда остановила поезд моего обкуренного (уже как год!) сердца. чух-чух, мои друзья. эта ситуация, конечно, неимоверно разозлила меня и, в конце-концов, заставила бросить светящийся кирпичик в стену общежития, (и ловко спугнуть эрекцию соседа, за что его дама чуть-ли не взялась за избиение моей красно-алой головы сковородой,) и разумеется вынудило зарыться носом в одинокую прикроватную тумбочку в поисках последней карты памяти без единых цифровых знаков. одинокой эта тумбочка стала только потому, что теперь рядом с ней величаво стояла только и только одна постель. моя. с которой я уже год не вставаю, подобно высохшей на берегу ры-бе. теперь, я хочу перейти к откровениям, мой дорогой дневник с каплями крови на последних страницах её жизни. по сей день мне страшно засыпать на левом боку. когда я засыпаю, глаза ненароком глядят на несвойственную пустоту её половины комнаты. разглядывают наш маленький секрет в форме карикатурно нарисованных обнажёнок Цоя и нашего старого химика, когда-то приклеенных на стенку под её кроватью. мои глаза блуждают по периметру помещения каждую ночь, надеясь заметить её утонченно-радужный силуэт, возвышающийся над моей полуспящей тушей, отработавшей очередной срок до позднего вечера в каком-нибудь баре. но ни этой, ни следующей, ни след-след-следующей ночью, моя маленькая девочка не улыбнётся мне на все тридцать два зуба. а когда я сплю на левом боку, мои глаза видят лишь кошмары. я вижу все то же, о чем так яростно мечтаю при свете вечерних ламп. мою милую девочку на соседней кровати. но во снах, каждый раз, приходит он. он достает из кармана пистолет и выстреливает в мою маленькую девочку, и приходит он всегда по-разному. в первом кошмаре, от взломал дверной замок. во втором кошмаре он пробил окно. в третьем он поджидал мою девочку под кроватью. в четвёртом выбрался из шкафа, а в пятом прорубился сквозь стену бензопилой. в шестом, в седьмом и в сто двадцать девятом, он стрелял в люстру, и только затем спускал серебряную пулю в голову моей девочки. в девяносто шестом, пятьдесятом и девятнадцатом, он простреливал все её конечности друг за другом, затем простреливал насквозь ее шею и наконец лишал жизни, всаживая серебро в лоб. но ни один кошмар не выстрелил в меня. сколько бы я не старалась подняться во снах с кровати и направить револьвер на себя, я была парализована. я кричала. безответно кричала, моля химика о собственной смерти. может быть, я была бы счастливее, будь я в аду. с ней. в том углу теперь отдыхает моя запылившаяся акустика без двух струн. а на тумбочке теперь почивает фотография моей любимейшей подруги. может, любви. как вам угодно. а прошёл всего-то годик, как на моей тумбочке образовалась новая марка сигарет, (ведь предыдущая слишком сильно пахла памятью о моей девочке,) и как на моей тумбочке родилась нового цвета зажигалка, (потому что голубого в её волосах не было.) и прошёл всего-то годик, как я к чертям состригла свои волосы в имитации самого хуёвого на свете мужского парикмахера. а теперь, возвращаясь к моему носу в тумбочке; я быстро нанюхала не-цифровую карту памяти. ту, которая подведёт тебя только если вручную разорвать её в клочья, и эта карта памяти была настолько неуважительно смята, что с моей щеки спала целая слезинка с ароматом лука. едва-ли сохранив сохранность бумажки, я распутываю паззл и разглядываю записи собственного небрежного почерка. на одной стороне бумажки был рисован красный крестик указание клада. а с другой - адрес острова, который я отказывалась посещать даже в день пряток клада. наверное, надеялась, что закопав драгоценность, я смогу о ней забыть на века-вечные. затем, я совершаю манёвренный манёвр надевания полосатой футболки и гавайской рубашки и выбегаю на улицу. ловлю автобус, и полчаса еду на кладбище моего города. нашего. города. *(звездочка)*(звездочка)*(звёздочка.) шаг за шагом, мое тело самостоятельно шагало к кладу. сегодняшний день на точке кладбища не был исполнен дождливо-туманным клише, просачивающимся печалью в голову. солнце как никогда тянуло меня к ней. моя голова помнила карту пути к кладу от входа на территорию мертвых душ наизусть, и она раскрашивала асфальтированные дороги и надгробия вокруг в красно-жёлто-фиолетовые подсветки и указатели, несущие меня к моим давним драгоценностям. моя рука больно сжимала лямку сумки на плече, а ногти врывались в первые слои кожи, коя в свою очередь, разревелась ало-красным цветом. боль подчёркивает мои волосы не только кровью, но и румянцем на щеках. я в предвкушении перехожу с ходьбы на бег, заприметив вдали очертания необходимого сектора. безразлично сбрасываю с плеча белую сумку с лицами героев одноименного аниме "Mahou Shoujo Madoca Magica" и спотыкаюсь на бордюре, раздирая худощавое, конопатое колено в кровь. и я встаю подобно воинственной деве, как меня тому учил папенька с маменькой. я стряхиваю с колена кровь и быстро сдираю остатки содранной кожи, не ощущая ни капли боли, и бегу дальше, ухватившись дрожащими руками за чёрный заборчик родного отдела кладбища. я перескакиваю через него и валюсь на колени перед заросшей сорняками землёй, за которой не ухаживали даже роднейшие родители моего любимого клада, и целую грязь, слёзно моля драгоценности проснуться. бужу их, потому что они опаздывают в университет, и разглаживаю их волосы-растения вокруг, что стали длиною в две трети от моего собственного росту. джунгли, в которые я хочу окунуться и запутаться. но драгоценность не поднимается. в моих руках оказывается только бедняжка-земляной червь, расцелованный моими обкусанными до никотиновых жидкостей губ, а под моими ногами замирает только деревянная коробка на глубине трёх метров. но сегодня, сейчас, я оказалась ближе всего к моей девочке, чем была весь прошедший год. она выпьет мои слезы, водопадным ручьем спадающие в землю, и она придёт ко мне во снах, чтобы поблагодарить за радушно отданное питье собственного тела. карта памяти привела меня к безумию. раскопав первые слои места её погребения, я наконец докопалась к воспоминаниям. что-то родное и милое, молодое и не изношенное ужасами убийств пролетело перед моими глазами. закат превратился в рассвет. "а помнишь, как мы..." — Ань, Ань! звонкий голосочек трепетал крыльями бабочки у моего правого уха. палец её обладательницы касался, кажется, самих облаков, средь которых пролетали аисты. наверное, они несут кому-то их заслуженного первенца. — Аааня, ну чего же ты молчишь? звонкий голосочек пихает меня в бок и заливается смехом. а я только улыбаюсь, потому что моя бабочка сегодня слишком красива. её беспредельно идёт к лицу сельское поле. наверное, это был второй месяц от нашего побега. — иногда вот, — я по-учительски взмахнула пальцем, улыбнувшись двадцать одним зубом. тогда, мне его выбило из ниоткуда появившееся дерево. я уже и не вспомню, когда наконец отправилась к дантисту. — молчать приходится даже полезным. а иногда вот, дорогая, говорить я могу только музыкой. сама же зна- меня перебивают. — Ань, я тебя люблю. а я молчу. тянусь за украденной, расстроенной дедовской гитарой без четвёртой струны и задеваю обкусанным ногтем первую струну. затем вибрирую третьей, и снова третьей. это был мой личный способ "я тебя люблю" без лишних трепетаний голосовыми связками. скажем, у нас было таковое правило; когда одна признается в любви вербально, другая признаётся звуком. так-то, мы придумали свой свист, топот, рык, моргание, подмигивание, поклон, салют, хлопки, "дай три" вместо пяти и удары по тыльной стороне ладоней. это всё имело одну и ту же простую комбинацию. один-три-три. и это всё значило одно и то же. признание дружеской любви. "а помнишь, как..." ....!;1;%:47:!!";*().... моей спины касается чья-то обеспокоенная морщинистая рука. я вздрагиваю и поднимаю на седую даму свои сухие глаза. — ...доченька, чего же ты с собой делаешь? а я, доченька, опускаю глаза на руки, сжимающие мертвые тела сжатых мною червей. я разодрала в кровь свои ладони. пыталась раскормить себя безмозглым созданиям, что погибли от моей настойчивости. я надеюсь, что что-то отложит в мои раны маленькую личинку. я хочу, чтобы она пожрала моё мертвое тело и, ох, моя девочка, я столь же мертва, как и ты. почему же ты не пускаешь меня к себе под землю? бабушка трясет меня за плечо и я решаюсь подать голос. потому что седая не знает музыкальных кодов. я не могу похлопать один-три-три раза, потому что не люблю пожилую женщину. — я стою у неё на пороге. стучусь к моей подружке, не видите что-ли? квартира номер двадцать четыре. она тут живёт. бабушка смотрит на надгробие, пытаясь вычитать убитым зрением имя моей маленькой девочки. — доченька, она же мертвая. давай, пошли-ка... я её перебиваю. — я тоже мертва. я умираю вместе с ней, не видите? я иду к ней в гости, чтобы умереть вместе. — как долго её нет? — столько же, сколько и меня. — как же её зовут, доченька? — тьху-ты. — я плюнула куда-то вбок, чтобы не попасть на землю моей девочки. — теперь её не зовут даже мои струны. седая садится рядом со мной и уходит только когда солнце устраивается над нашими головами, а я убеждаю её в искренности своей улыбки. когда она разворачивается, я возвращаюсь к сумке. достаю из неё прибереженный травмат, ложусь клубочком над местом упокоения моей любимой девочки и даю ей наконец сжать меня в своих нежных объятиях, разглаживая мои волосы у кровавой дырки с серебряной пулей внутри.