Магия

Магия — это смерть. Смерть, стекающая с пальцев девочки-подростка под скрипучий, подбадривающий и почти что ласковый шепот жуткого демона. Девочка дергает за нити Плетения — небрежно, интуитивно, бесцеремонно — Плетение отзывается злым обиженным воем, а воздух заполняет запах паленой плоти и диких криков заживо сжигаемых людей. Алое пламя отражается в темно-зеленых глазах. Она содрогается, на секунду, хочет закрыть лицо руками, убежать, спрятаться. — Ваш отец гордится вами, юная госпожа. Когтистая рука мягко сжимает хрупкое плечо подростка. Она вздрагивает. — Никто не сможет провести в мир его волю лучше. Ваш Темный Отец любит вас. Девочка чуть улыбается, неуверенно, но почти с радостью, сразу забывая страхи и сомнения. Папа?.. Папа любит ее! Пока папа любит ее, все будет хорошо. Магия — это радость. Потоки Плетения обвивают ее и заставляют словно бы замирать в невесомости. Ими управляют умелые руки волшебника — его движения выверенные, четкие, плавные и так непохожие на ее собственные резкие пассы. На его красивых губах играет хитрая улыбка, а глубокие темные глаза отражают то, в чем чародейка еще боится себе признаться. Плетение соединяет два разума воедино — и в чувство легкой радостной невесомости вторгается липкий темный страх. Сейчас он увидит, сейчас встретится лицом к лицу с ее тьмой… все закончится, исчезнет… Как быстро он возненавидит ее? Как быстро такое приятное тепло в его глазах сменится отвращением и презрением? Темные порывы ее черной души молчат и не стараются заполнить сознание, как это иногда бывает, но чародейка все равно силой воли отправляет все свое грязно-красное безумие еще дальше — в глубины разума, сосредоточившись на таком красивом лице волшебника перед ней… Она чувствует, что сознание нужно заполнить другой мыслью, другим чувством — чтобы у тьмы не было и единого шанса вернуться. Чего бы ей хотелось в этот момент больше всего на свете? Поцеловать его. Сначала осторожно. Затем — со страстью. На лице волшебника удивление — он явно не ожидал подобного. Сердце чародейки пропускает один удар — неужели отвергнет ее? Отвергнет? Ее? Но улыбка снова появляется на его лице. Довольная. Не отвергнет. Чувство ответного поцелуя — еще не случившегося, но обещанного — захватывает ее до легких уколов Плетения в кончиках пальцев. Темный соблазн молчит, лишь молча и неотрывно наблюдает за светлым невесомым вихрем, что занял его место. Его время еще придет. Магия — это боль. Боль, которую она всегда причиняет другим. Она спускает потоки магии с поводка и топит в ней своих жертв. Возможности магии, Плетения — бесконечны, как бесконечны пытки, что всегда рождались в ее извращенном сознании. Смерть жрицы Селуны, захлебнувшейся, раздавленной Плетением, страшна, но еще страшнее — судьба десятков людей, веривших, что им ничего не грозит, когда жуткие тени начали поглощать их тела и души. Волшебник смотрит на нее осуждением, его губы сжаты в линию. Он ничего не говорит, пока сплетает заклинания, сосредоточившись на том, чтобы их маленький отряд и сам не стал жертвой теней, и чародейка боится. Боится, что он уйдет, оставит ее — ведь после такого точно оставит. Она ведь чуть не убила его еще и накануне, пытавшись противиться воле отца. Отец был недоволен. А когда он недоволен, его наказание жестоки. Если она не подчинится его воле — он заберет у нее самое дорогое. Жрица Селуны, пара десятков людей — невысока цена за такого дорогого ей волшебника с карими глазами. Она убила тысячи людей за свою жизнь, с чего бы ей переживать из-за этих? Но переживает, думает. Злится на себя. Вытаскивает из сундука лютню дурочки, совершившей роковую ошибку — прийти к ней в лагерь, просить о помощи. Какая глупая смерть. Лютня разбивается вдребезги о ближайший камень. Чародейка судорожно выдыхает. Надо было сделать это раньше. Зачем вообще было таскать ее с собой? Глупые сожаления, глупые слабости. Он знает, что она сумасшедшая, бешеная, жестокая, злая. Теперь ее дорогой волшебник, тот, что с тоской и нетерийской сферой в сердце, точно уйдет, оставит ее наедине с тьмой и кровавым безумием. Лучше бы он убил ее той ночью, сразу — она же ведь просила. Все лучше, чем… вот так. Но не уходит, остается. Молчит, хмурится. Потом говорит с ней — не сразу, но мягко. От него пахнет книгами, чернилами и свежими яблоками. И борода его чуть колется, когда чародейка нежно прикасается губами к его шее. Тепло. Хорошо. Темный соблазн снова молчит, удовлетворенный жертвой. На время. Магия — это счастье. Чистота единения их душ в Плетении. Неограниченное удовольствие в бесконечности миров. В этом мире, там, где есть ее любимый волшебник, нет места тьме и Темному Соблазну. Она — его любимая чародейка. И так было всегда. Ничего более не существовало — ни культа с иллитидами, ни ее проклятой крови, ни нетерийской сферы. Вся грязь, злоба и ненависть остались позади — в реальном мире. Ее искалеченный разум и измученная душа обрели, наконец, покой. Все воспоминания о прошлой жизни вряд ли когда-то вернутся к ней полностью, но чародейка была уверена — нечто подобное происходит с ней впервые. Обнимая возлюбленного на утро, она думала, что недостойна жить за все то, что сделала, за все то зло, что принесла в мир. Но душа ее испорчена, зла и черна. Она пронизана эгоизмом, гордыней и искренним желанием личного счастья. Ее волшебник хочет быть богом. А его возлюбленная хочет, чтобы он был счастлив. Счастлив вместе с ней. Она поможет ему получить то, чего он так страстно желает. А это значит — пойти наперекор воле отца. Наказание последует неминуемо. Ей страшно. Но чародейка готова. Думает, что готова. Магия — это кровь. Кровь пробудившегося воспоминания, когда исцеляющее заклинание слетело с мягких пальцев другой полуэльфийки с глазами, что словно два темных омута. Они не выносят друг друга, но жрица темной богини заглядывает в ядовито-зеленые глаза спутницы и шепчет молитву: благословление Шар и сочувствие в этот раз — искреннее. Воспоминание переполнено кровью и болью. Не ее — человека перед ней на алтаре, одной из последних жертв. Он еще жив, но недолго. Движения чародейки отточенные, механические. Она помнит: на ней ритуальная одежда — скорее ее отсутствие, чем наличие, но кровь покрывает ее столь плотным свернувшимся слоем, что это вряд ли имеет значение. Длинные алые волосы сложены в сложную прическу — на зависть одной из дальних родственниц с белой кожей и белыми глазами, что стоит впереди всех и хищно ловит каждое ее движение, каждый ее вздох. Дочь Баала прекращает мучения человека перед ней последним кровавым росчерком ритуального кинжала, поднимает взгляд и лениво осматривает свою паству. Самые жестокие и омерзительные убийцы города — но никому из них не сравниться с жестокостью ее омерзительной души. Все, как один, обожают, преклоняются перед ней — перед истинной дочерью их бога. Все, как один, желают ее смерти — ведь нет способа обратить к себе взор кровавого бога лучше, чем убить его любимую дочь. Все, как один, боятся ее — ее власть настолько сильна, что она может убить даже не действием, но одним словом. — Во имя Баала, — негромко произносит она, но слова вибрирующим звуком разносятся по темным сводам храма, приводя ее последователей в экстаз. Но чародейка ощущает лишь пустоту, глядя в черные провалы глазниц черепа, изображающего Отца. Он недоволен — и она чувствует, как нечестивая кровь в ее венах начинает вскипать от раздражения. Жалкие жертвы, никчемные подношения. Он злится. Что мне сделать еще, чтобы почтить тебя, Отец мой? Слова, произнесенные лишь разумом, доносятся до ее бога, как молитва. Ее сердце останавливается на пару мгновений, словно сжатое жесткой холодной рукой. Смерть, нет… любовь отца так сильна, что чародейка готовится принять свою судьбу. Со счастьем, зная, что он действительно любит ее — как никто в мире. Никто и никогда не полюбит ее сильнее. Великому богу нужны великие разрушения. Великие страдания. Чародейка почти задыхается, падая на колени — когда ее сердце начинает биться снова, она уже не перед алтарем кровавого храма, но в тихом переулке города, где над ней сочувственно склонилась не просто жрица — юстициар, избранная темной богини. Шар. Забвение. Избавление от страданий. Смогла бы богиня потерь избавить от страданий памяти дочь другого темного бога? Нет, ни Шар, ни кто бы еще из богов не поможет ей. Она одна — наедине со своим Отцом. Магия — это надежда. Волшебник сплетает реальность пальцами, а чародейка всегда, каждый раз, как в первый, завороженно наблюдает за ним. Она старается скрыть свой интерес, фыркает, закатывает глаза, говорит, что тоже так умеет. Но он знает, что это неправда. И она знает. Ее магия никогда не была направлена на созидание. Он мечтает столь о многом — не только об иллюзиях и фокусах, но о настоящей власти. Ее возлюбленный часто расспрашивает ее о короне — тысячи вопросов, на которые она не способна ответить. Но ведь именно она нашла ее, держала ее в руках! Если бы он уже тогда оказался рядом… Иногда чародейке кажется, что он одержим короной. Но кто она такая, чтобы осуждать? У нее бы ни за что не получилось влюбиться в человека без амбиций — а амбиции этого человека соразмерны с ее собственными. Лихорадочный блеск от жажды власти и могущества в его глазах для неё почти столь же сладок, как чувства от секса после обсуждения совместных планов на будущее. Ей страшно хочется узнать, каким богом он будет. Сможет ли он защитить ее от Отца? Сможет ли он полюбить ее сильнее отца? Что, если ее волшебник с карими глазами забудет о своем обещании? Действительно ли он любит ее или ему нужна лишь корона Карсуса? Отец, с другой стороны, никогда не забывал о ней. Он всегда помогал ей, всегда любил ее. Чародейка знала — так будет всегда, пока она будет на его стороне. Как же она может предать его? Выбор между отцом и возлюбленным так непрост. Особенно для нее. Но с отцом ее связывает лишь проклятая кровь, а с волшебником их души соединены в Плетении. Она нежно целует его каждое утро после страстной ночи и чувствует себя счастливой. А еще он сделал ей предложение. Его руки вместе с божественностью. Магия — это смерть. Ее смерть, когда Темный Отец, взмахнув пальцами, сломал ее хрупкое тело над своим алтарем — и она, не издав ни звука, упала на пропитанный кровью камень. Она разочаровала его. Предала. История, старая как мир. Неблагодарная дочь возомнила, что ее случайная, жалкая --любовь-- важнее собственного отца — важнее его планов, чаяний и надежд, возложенных на нее! Мальчишка, спавший с богиней, возомнил, что теперь достоин дочери Баала! Бог Убийств и Разрушений дрожал от негодования и бесконечной ярости — почти как скорбящий отец, которому пришлось убить собственное, так горячо любимое дитя. У выскочки жалкая кровь, испорченная черной магией, недостойная его нечестивой — и одновременно чистой — собственной, божественной. Недостойная смешиваться в чреве его дочери, чтобы дать жизнь новым бааловым отродьям. Баал дал слишком много воли своей дочери. Его ошибка, непростительная ошибка. Десятилетиями он воспитывал ее, сплетал из темных нитей ее характер — также, как до этого с особым старанием создавал ее физическую оболочку, вместилище его силы. Какая растрата его сил, его усилий, его времени! Дьявольская прихоть, что ему захотелось именно дочь. Бог Разрушений не способен созидать, не способен видеть красоту. И все же он создал — красоту разрушения, смерти и убийства — то, как он ее видел. Его Кровавый Рассвет — прекрасный и великий, последний рассвет перед гибелью мира. Идеальная. Совершенная. Смертоносная. Слишком живая, человечная. Он сделал ее слабой, желая, чтобы ей не слишком тяжело жилось в мире, куда он привел ее. Эта слабость позволяла ей любить своего отца. Слабость, которая ее погубила. Смерть — последний подарок отца. Милосердный — в попытке смыть позор и разочарование. Горе отца, потерявшего дочь.